Владислав Олегович Савин 
Врата Победы: Ленинград-43. Сумерки богов. Врата Победы

Морской Волк – 

Текст предоставлен издательством
«Врата Победы»: АСТ; Москва; 2019
ISBN 978-5-17-112410-6
Аннотация

От Ленинграда-43 через Сумерки богов к Вратам Победы. Уже понятно, ход Отечественной войны необратимо изменился. День Победы будет тоже 9 мая, но сорок четвертого года. Но каким будет послевоенный мир? Ведь каждая сторона стремится улучшить свое положение на игровой доске. Война – продолжение политики иными средствами, и в альт-истории Союзу противостоит Еврорейх – объединение под фашистским флагом почти всех стран континентальной Европы.

Влад Савин
Врата Победы: Ленинград-43. Сумерки богов. Врата Победы

© Влад Савин, 2019
© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Ленинград-43

Благодарю за помощь: 
Сергеева Станислава Сергеевича, Павлова Сергея, Лебедева Юрия, Бондаренко Александра Александровича, Николаева Михаила Павловича, Бурматнова Романа, Сухорукова Андрея и читателей форумов ЛитОстровок и Самиздат под никами Andy18ДПЛ, Андрей_М11, Комбат Найтов (Night), Superkashalot, Борис Каминский, Михаил Маришин, Тунгус, Сармат, Скиф, StAl, bego, Gust, StG, BVA, Old_Kaa, DustyFox, omikron и других – без советов которых, очень может быть, не было бы книги. И конечно же, Бориса Александровича Царегородцева, задавшего основную идею сюжета и героев романа. 

Лазарев Михаил Петрович. Северодвинск (Молотовск) 
Опыт боевого применения атомных подлодок в Великой Отечественной войне.
Не могло такого быть? Первая американская атомарина «Наутилус» вступила в строй в 1954-м, а наша «проект 627», она же «Ленинский Комсомол», в 1959-м. Но мы-то есть – попавшие в прошлое неведомо как. И не добраться до этих умников на коллайдере, чьими экспериментами в ткани мироздания образовалась дырка, в которую провалились мы, подводная лодка «Воронеж» Северного флота России, вышедшая в 2012 году в обычный учебно-боевой поход в Средиземку и оказавшаяся в Атлантике июля сорок второго! А если бы добрался – поубивал бы их за это приключение или, наоборот, сказал бы спасибо за случай историю изменить?
Ведь субмарины этой войны по сути не были подводными! Ну что такое скорость выхода в атаку четыре узла, как у гребной шлюпки? Можно развить восемь, десять узлов, но не дольше чем на час, полностью разрядится батарея! Это при том, что эсминец развивает и тридцать, тридцать пять. Отчасти это компенсировалось невидимостью, вернее неслышимостью – гидроакустика только начала свой путь развития, и дальность обнаружения лодки измеряется сотнями метров! То есть вся тактика субмарин была: занять позицию на курсе заранее обнаруженной цели, выжидая, пока она сама впишется в прицел – а после отползать из района атаки, надеясь, что переполошившийся враг, прочесывающий море после твоего удара, тебя не заметит. Угадать место – нырок – наполз – и отползание не дыша. Что главное для лодки – свежий воздух и скорость! Чего больше всего не хватало подводникам этих времен, да и на дизелюхах более поздних проектов.
А мы свободно развиваем под водой тридцать узлов на долгое время. Обнаруживаем врага на недостижимой для него дистанции, сами оставаясь неслышимыми – тридцать лет совершенствования техники в условиях пусть и необъявленной холодной войны. Стреляем самонаводящимися торпедами с невероятного расстояния – и даже когда по израсходованию родного  боекомплекта пришлось перейти на местные изделия, возможность легко занять выгодную позицию давала нам огромный перевес. И можем атаковать не только корабли, но и лодки под водой, что для этих времен было недостижимым!
Потому в этом времени атомарина в океане – это царь и бог. Только мелководье и мины могут быть реально опасны – но мы туда и не сунемся. А в открытом море, где есть глубина и простор для маневра, даже противолодочное авианесущее соединение, самый опасный враг субмарин этой войны, для нас не охотник, а очень вкусная дичь.
Немцы прозвали нас Полярным Ужасом – зная лишь, что в глубине скрывается смерть. В холодной воде Арктики человек в спасжилете живет в среднем лишь несколько минут, на открытом плотике в плохую погоду (а такая тут всегда) – несколько часов. Весь Арктический флот рейха сейчас ржавеет металлоломом на дня Баренцева и Норвежского морей. Но главный результат нашего появления здесь был не в этом!
Наша торпеда попала в «Лютцов», и это выглядело так, будто по фарфоровой вещи ударили кувалдой. У «Кельна» после взрыва просто исчезла кормовая половина вместе с орудийными башнями – а то, что осталось, быстро валилось на борт, задирая форштевень. И последними взорвались оба «нарвика» в голове конвоя. 
А немцы в этот день подходили к Сталинграду. Исход войны решался не на море – на суше. Будь мы стратегической «акулой» проекта 941, сотни ядерных боеголовок хватило бы, чтобы превратить в пепелище Германию вместе с половиной Европы. Мы же, потратив с пользой почти весь боекомплект, не промахнувшись ни разу, сумели всего лишь уничтожить фрицевский флот на севере. И это было очень мало.
И – этого не понимают многие авторы «попаданческих» романов, которые я успел прочесть в начале двадцать первого века – именно Победа сделала нас, живущих в СССР, такими, какие мы есть! Победа, добытая своими руками и давшаяся дорогой ценой – а не принесенная на блюдечке! Победа, достигнутая без советов всяких «попаданцев». Победа, сплотившая нас – русских, украинцев, белорусов, казахов, таджиков, грузин, эстонцев, все национальности Советского Союза – в единый, советский народ, ведь складывалась уже эта новая общность, чуть больше бы времени и меньше ошибок! Даже в позднесоветское время, двадцать с лишним лет именно общая Победа, память об общей судьбе, остается тем, что объединяет нас, живущих в так называемом СНГ. Потому – не надо менять историю, лишая ее содержания. Достаточно лишь чуть ее подправить.
И не надо так плохо думать о предках! Которые в иной реальности справились сами, без нас. А мы лишь чуть подтолкнули – информацией, и совсем немного оружием.
Потому что гораздо важнее утопших фрицевских лоханок было, что здесь удался «Большой Сатурн» – окружение и разгром под Сталинградом не одной армии Паулюса, а всего южного крыла немецкого фронта, двух групп армии! Никого из нас не было там, предки сами сумели разработать и осуществить план, зная весь расклад, все карты, сыграв по-максимуму – а вот немцы, не сумев вовремя сообразить, что им надо думать не о победе, а об отступлении, потеряли всё. И наши в темпе вышли на Днепр; не было Харькова, потому что танковые дивизии СС, нанесшие тогда контрудар, остались все в донских степях, и битва за Днепр случилась в июне, а не осенью сорок третьего – потому что не было Курской дуги, и наш исходный рубеж для наступления уже был по днепровскому берегу, и меньшие наши потери повлекли более быстрое накопление боевого опыта в армейской массе, а у немцев – наоборот! Сейчас, в ноябре сорок третьего, фронт проходит уже по Висле, на советской земле врага не осталось. История пошла здесь совсем другим путем!
Мы же стали для СССР чем-то вроде «Летучего голландца» из романа Платова – длинной и тайной руки. И пусть за океаном гадают, куда делся груз урана из Конго, так и не доехавший до «Манхеттена»! И я даже не берусь предсказать, к чему приведет знакомство Курчатова и прочих научных светил с знаниями намного более поздних времен.
Впрочем, первый результат уже есть. Сегодня, 16 ноября 1943 года, в СССР впервые в мире запущен атомный реактор.
Только не появится это сообщение в газетах. Даже здесь очень мало кому известно, что происходит на секретном объекте, официально именуемом «минно-торпедный арсенал номер два», за высоким забором, охраняемом бдительными бойцами НКВД. Такой пока наш советский Лос-Аламос – однако же первыми оказались мы! У американцев после провала того эксперимента под чикагским стадионом (в иной истории завершившегося успешно) ну просто косяком пошли проблемы. Еще несколько аварий, в том числе с пожаром, с жертвами, и все – с материальным ущербом. Явно неудачный результат экспериментов. И наконец, когда американцы резко ужесточили меры безопасности – кампания черного пиара в самой свободной и демократической американской прессе. Неужели независимые журналисты и в самом деле существуют – я-то был уверен, что это миф!
– Не существуют, конечно! – ответил наш «жандарм», товарищ комиссар ГБ третьего ранга Кириллов. – Но ведь и зависимые – от кого? Если, например, нефтяным баронам кинуть слух, что с развитием атомных дел их прибыли резко упадут? Как закинуть – это, простите, чисто технический вопрос. А дальше уже всё само пошло, мы лишь изредка маслица подливали.
Да уж! Если верить нашей информации, в США пошла мощная волна, что казенные деньги тратятся неизвестно на что и это вообще грандиозная афера! «Вы, яйцеголовые, можете дать гарантию, что будет результат? Ах, не можете – что значит нерешенные проблемы? А если их вообще не удастся решить, и во сколько это обойдется?» Причем это не только шум в газетах, но и разговоры в кулуарах очень даже влиятельных людей. Конечно, надеяться, что атомная программа будет закрыта, слишком оптимистично – но уж точно не ускорится!
А уж слух, что в действительности яйцеголовые делают там некий «белый радий», который по сути эликсир бессмертия – это вообще шедевр! Интересно, тоже наши запустили, или кто-то там сам додумался? Уже несколько лиц, причастных к «Манхеттену», или члены их семей были похищены гагстерами, требовавшими «принести им хоть грамм этого радия». Конечно, это были совсем мелкие фигуры или субподрядчики – но можно предположить, сколько головной боли это прибавило генералу Гровсу и безопасникам, вынужденным приставлять охрану решительно ко всем занятым в проекте?
Ну а мы тихо, незаметно копали. То есть двигались вперед, пользуясь информацией из 2012 года. Реактор был практически копией того, что был запущен в нашей истории в декабре 1946-го – семиметровый шар из графитовых блоков, с урановыми стержнями. Кстати, совершенно неправильно называть одним и тем же словом этот, пока еще экспериментальный стенд, предназначенный для получения опытных данных о физических процессах и управлении ими в настоящем реакторе – и ту машину, которая после встанет на электростанцию или на корабль. Но у американцев пока нет и этого, как нет и информации, принесенной нами из «будущего». А значит, появляется реальный шанс их опередить!
В этот день я поверил, что Бомбу нам удастся взорвать раньше американцев. А значит, атомного шантажа СССР не будет.
– Вашими бы устами… – покачал головой Кириллов. – Точное оборудование мы, к сожалению, пока вынуждены покупать у них. Как товарищ Доллежаль ни старается фактически с нуля новую отрасль промышленности создать, что-то уже у него получается, кое-чем мы сами себя обеспечиваем – но далеко не всем. Рано пока нам с союзниками ссориться, мы не всё еще от них взяли. И вот тут ваша легенда про «фтороход» очень пришлась к месту – американцы верят, что химическое оборудование, что мы у них заказали, это для выработки реагентов для вашего корабля. А вот когда поймут и перекроют… Нам, как в песне, «лишь бы еще год простоять, и еще год продержаться», дальше уже будет полегче. Кончится наконец эта война – и ресурсов выделим побольше.
Да, а миллионам наших людей с разоренных территорий еще годы в землянках жить, «по воле антинародного сталинского режима»? Вот только Анечкины слова не забуду: «Всем колбаса досыта – а после нас завоюют, и в концлагеря». Поверили однажды в дружбу мирового капитализма с человеческим лицом – и что вышло? Никогда и ничьим искренним другом они быть не могут, по определению своему же собственному: «Человек человеку конкурент».
Так что простите нас те, по кому война прокатилась. Долг наш и помощь вам – это чтобы Бомбу и атомный флот удалось создать и быстрее, и дешевле. Чтобы никто не посмел двадцать второе июня повторить. Главное сейчас, чтобы никто извне нам не помешал, после и до внутреннего обустройства руки дойдут.
И пока это у нас получается. С тех пор как мы сюда провалились – из 2012 года в июль сорок второго – изменения видны уже невооруженным глазом, всего за год с небольшим! Фронт в этой реальности, согласно сводке Совинформбюро на сегодняшний день, проходит уже вне пределов СССР. На севере – Нарвик в Норвегии и вся ее территория до нашей границы, Финляндия из войны вышла, там теперь наши базы, авиация и флот. Прибалтика тоже наша, на Моонзундских островах остатки датского корпуса капитулировали в начале ноября. Дальше фронт идет по границе Восточной Пруссии, затем на запад к Висле, есть уже несколько плацдармов на ее западном берегу, в том числе Варшава (хотя судя по фотографиям, после восстания Коморовского дешевле будет отстроить город на новом месте, чтобы с вывозом мусора не напрягаться – там всё сровнено с землей, как после ядерного удара). По Рудным горам фронт снова на восток, в Чехии пока немцы, а вот в Словакии восстание вспыхнуло в октябре, правда с меньшим размахом, но наши успели поддержать, и теперь там слоеный пирог: немцы, венгры, какая-то шваль со всей Европы – и повстанцы вместе с нашими десантниками, на аэродромы поступает подкрепление, даже пара авиаполков перелетела, так что подавить немцам не удается, а наши ведут бои за Карпатские перевалы, и как только прогрызут, немцам в Словакии придет северный лис. Южнее – Венгрия, где наши, вместе с румынами, которые теперь наш союзник, как в той истории, уже прошли через Карпаты. Отчего там стоим, непонятно – переговоры ведутся или просто тылы надо подтянуть? В Югославии наши прошли до Любляны, это самый север, уже у итальянской границы. Правда, там, как в девяностые, воюют все со всеми, наши совместно с отрядами Ранковича (не Тито!) держат основные города и железные дороги, а в горах творится черт знает что: сербские четники, хорватские усташи, какие-то «братья-мусульмане», а также огромное количество дезертиров и бандитов всех мастей режут друг друга с ожесточением и пленных не берут. Причем самый юг, Македонию, заняли союзные нам болгары, установили там свою администрацию-оккупацию и открыто заявляют, что эта земля теперь их, наши не возражают, а мнением самих македонцев никто не интересуется. Братушки-болгары также захватили северные районы Греции (их земля с портом Дедеагач на Средиземке, отторгнутая злобной Антантой по итогу той войны) и упорно лезут, при нашей поддержке, в собственно Грецию; взяли Салоники, фронт сейчас у той самой горы Олимп. Болгары же успели захватить европейскую часть Турции, кроме Стамбула и зоны Проливов – на эту территорию СССР ввел свои войска, «фашиствующие янычары» вынуждены были согласиться, чтобы избежать полноценной войны – после того, что Красная Армия устроила прежде непобедимому вермахту, военный авторитет Советского Союза взлетел на недосягаемую высоту, и биться с ним турки не решились – тем более что сами перед этим умудрились объявить войну Англии и захватить Ирак, Кувейт, Аравийский полуостров – словом, все азиатские владения бывшей Османской империи.
Ну, а в Европе сейчас Еврорейх – объединение под руководством Германии всех захваченных и союзных ей стран, включая Францию и Испанию. Правда, для французов Восточный фронт оказался в чужом пиру похмелье, на Днепре их погибло и попало в плен больше, чем в битве под Верденом в той войне – ну а испанцы благоразумно воюют в Европе с врагами рейха, но боятся лезть на восток – Франко всё ж не дурак, и понимает, что победы Гитлеру не видать, как своих ушей. И жалеет, наверное, что выбрал не ту сторону – но после того инцидента в Атлантике, когда англичане, как ему показалось, готовы были на его напасть… Пусть думает – от чьих торпед пошел на дно крейсер «Канариас», я не расскажу никому, если только сам Иосиф Виссарионович Сталин не дозволит. «Вас там нэ было, товарищ Лазарев, вы поняли мэня?»
Англичанам не везет больше всех. Добавив приставку «Евро», рейх мощно выплеснулся на запад. Сначала были захвачены Мальта и Гибралтар. Затем Роммель, получив подкрепления, повторно рванул к Каиру – и взял его, форсировав Нил. Немцы дошли до Ирака и остановились, до предела растянув коммуникации. Зато итальянцы, вообразив себя наследниками того самого Рима, ринулись завоевывать Африку – до Кейптауна, естественной границы жизненного пространства римской расы! Сейчас бои идут в Кении, причем англичанам очень плохо. Потому что пытаясь остановить немцев у Каира, они так оголили Индию, что не могли сдержать натиск японцев. Рухнул бирманский фронт, причем самураи выпустили в Индию Чандру Боса, «индийского Бандеру», и это было всё равно, что щуку кинуть в пруд – поскольку был этот деятель тогда весьма популярен, призывая к независимости, вот только, в отличие от Ганди, был очень даже сторонником насилия по отношению к белым колонизаторам и всяким их пособникам. Сейчас в Индии творится, примерно как в нашу Гражданскую: несколько воюющих сторон, иностранные интервенты (японцы и остатки англичан) и великое множество мелочи сам за себя. А если считать, что англичанам в последнее время очень не повезло и на море… Нет, к этому наша атомная подлодка «Воронеж», непонятно чьей волей попавшая в 1942 год, прямого отношении не имела, только косвенное и краем.
Такая вот политика, в которую мы затесались. Вообще-то мы должны были уйти в Полярное, Главную базу СФ, сегодня утром «для выполнения особо важного задания». Но остались здесь, опять же по приказу из Москвы.
Потому что наш мех, инженер-капитан первого ранга Серега Сирый, оказался до зарезу нужен Курчатову в этот исторический момент. А то дело, которое нам должны были поручить, оказалось вроде как отложенным. Что за дело, товарищ Кириллов, играющий здесь роль ока и руки государевой, наш бессменный куратор с тех пор, как мы появились и вышли на связь с руководством СССР, пока не оглашал, сказав лишь: «Меньше знаешь – крепче спишь». И перевел разговор на события в Португалии, которая в этой истории играет ту же роль, что Италия у нас – не было здесь «Хаски», высадки союзников на Сицилию и Аппенины, зато был «Веллингтон», когда Испания открыто примкнула к Еврорейху, Черчилль вспомнил о событиях более чем столетней давности. Но сейчас положение американцев очень похоже на наш Севастополь июня сорок второго: полгода там шли вялотекущие потягушечки, но теперь немцы взялись за дело всерьез. И очень похоже, что янки очень скоро скинут в море – вот только мы-то тут причем?

Сирый Сергей Николаевич, инженер-капитан 1-го ранга, командир БЧ-5 АПЛ «Воронеж».  
Северодвинск, 16 ноября 1943 года 
Ну, вот и выпустили атомного джинна из бутылки. Слабенький он пока, и едва заметен невооруженным глазом – ну, да это ничего, быстро подрастет!
С Курчатовым сработались великолепно. В смысле, он тут главный, на «арсенале-два», у меня лишь иногда советы спрашивает, чтобы перед местными товарищами не светить – из всей атомной команды он один знает, кто мы и откуда. И кстати, пообщавшись с ним, понял я, отчего его за глаза Генералом называют – не только ученый, но и организатор, умеет четко приоритеты расставить, задачи по исполнителям распределить и жестко требовать отдачи. Сразу и с восторгом ухватился за «сетевые графики» – ну не применяли еще в этом времени этот метод, очень удобный и для планирования и контроля: и узкие места хорошо видны, и заметно, кто отстает. Причем график может быть многоуровневым: стрелка с числом – сделать это за такой-то срок – у исполнителя развернута в свой график, по смежникам, комплектующим и частным задачам. А так как Лаврентий Палыч в курсе и идею отлично понял, то не удивлюсь, если этот метод сейчас активно внедряется во всех наркоматах, как сейчас министерства называются. Ведь чрезвычайщина, она по большому счету как тришкин кафтан – позвонил, накрутил кому-то хвост: «Всё бросай, занимайся этим», – главное вытянул, всё остальное в провале, и что после с ним делать? А тут – четкий порядок работы повседневной, без гонки, но и без простоев.
Хотя Курчатову всё равно не позавидуешь: два направления тянет. Физические процессы – ну, это понятно, его. Собственно машины, технология конструкционных материалов – это Доллежаль. И третье – биология-медицина – тоже пока на Курчатове висит (и наш док, Князь, ему в помощь), обещали прислать кого-то из медицинских светил, но нет пока. Ну и, конечно, «самый эффективный менеджер» товарищ Берия – главный над всем. Но у него задача макро: сверху обеспечивать наше взаимодействие с другими наркоматами, чтобы без бюрократии и проволочек – но и с учетом того, что лишних ресурсов у СССР нет, что нам идет – от фронта отрываем! Ради будущего фронта – холодной войны. Или, не дай бог, Третьей мировой.
Демократы взвоют лет через пятьдесят? Так, надеюсь, не будет тут никакой перестройки . А я не Сахаров, чтобы рефлексировать: «Ах, как плохо!» Что делает СССР сильнее, то хорошо – и точка! Вот кем бы я был там, в 2012-м? Еще отслужил бы лет десять, ну пятнадцать по максимуму – и дальше кто? Кап-два на пенсии, отставной козы барабанщик, кому на гражданке моя специальность нужна – сторожем на автостоянке работать или вахтером в режимной учреждении сидеть? Реально знаю такие случаи. Здесь же Лаврентий Палыч, услышав от меня такое, похоже, едва сдержался, чтобы пальцем у виска не покрутить – вы там, потомки, совсем одурели? Получил бы я там погоны кап-один, может быть, лет через пять (а может и нет) – тут же реально адмиральство светит, когда атомный флот по-настоящему развернется. Кто сам не служил, тот не поймет: контр-адмирал в сравнении с кап-раз – это не просто следующее звание, это уже уровень новый! А там, чем судьба не шутит, как в нашей истории Риковер был у штатовцев бессменным «командиром БЧ-5» всего их атомного флота сорок лет, по именному президентскому указу – так, может, и я здесь так же? И до полного адмирала дослужусь?
Чем конкретно я тут занят, пока на Севмаше стоим – этого я вам не скажу, поскольку подписку давал. Намекну лишь, что книжка по проектированию реакторов, которую мы местным товарищам передали (случайно ведь у меня оказалась!), и мой специфический опыт (всё ж на атомаринах пятнадцать лет, как Дзержинку в Питере окончил, так и тянул, ну не хотелось совсем на гражданку: бизнес – это точно не мое) оказались очень даже востребованы. Позволяет иные подводные камни обойти, и тупиков избежать, и указать, где и что искать – что очень ускоряет процесс. Даже пару раз лекции читал по спецпредмету – тут филиал ленинградской Корабелки открылся, причем на машфаке есть особая группа по атомной специальности – атомного флота, кроме нас, нет еще, а кадры уже готовят! И представляю, какая головная боль у НКВД, чтобы сам факт нашей атомной программы скрыть не только от немцев, но и от союзников, ведь столько уже посвященных! Правда, студенты здесь тоже особые – не гражданские ребята восемнадцати лет, а сплошь с боевыми медалями – слышал, что с Ленфронта отзывали, кто из той же Корабелки и с судостроительных заводов воевать ушел. Так что – сознательные, и болтать не будут.
Ну, а прочее особого упоминания не заслуживает. Провалились бы мы в век девятнадцатый (тьфу-тьфу!), была бы местная экзотика. А так бытовые условия – вы что, питерских коммуналок не видели? Хотя у нас квартиры отдельные – жилье нам дали в трехэтажном доме, фактически на территории завода, вернее особой его части, что именуется бригадой строящихся кораблей. Дом, какие я в Питере в двухтысячные видел, в Волковой деревне между улицами Салова и Мгинской (друг у меня там жил, на дембеле) – только печное отопление и плита первоначально напрягали, этого я уже не застал. Вот юмор, атомным «котлом» командую, а как обычную плиту разжечь, не умею, тут тоже, оказывается, тонкости нужны: сначала растопка (газеты или береста), затем тонкие щепочки, и уже после поленья – вот ей-богу, чем обед разогреть, проще пробежаться до столовой или до «Белых ночей»! А снабжают нас очень даже неплохо, правда, американская тушенка в пайке надоела уже вконец! И еще рыбы много, причем не какой-то там, сегодня палтус был – слышал, что наши рыбаки вконец уже осмелели, ловят и в Баренцевом, и в Норвежском море, будто войны и нет совсем: «…поскольку снабжение воюющего СССР провизией есть важнейшая государственная задача», – как в «Правде Севера» прочел. Приятно сознавать, что в этом и нашего труда доля есть – берег до Нарвика наш, немцы на север не суются, и выходит, что весь наш СФ занят сейчас тем, что охраняет идущие к нам конвои и тех же рыбаков. До того дошло, что флот возвращает в Рыбтрест мобилизованные траулеры – но пушки и военные команды с них не снимает, мало ли что.
Так и живем, служим. Что еще делать? По мне, так самое приятное – это вечернее чаепитие между своими и философские беседы. Ну, еще научные, с Курчатовым или кем-то из академиков – но это специфика, интересна лишь для владеющих предметом. Жалко, что библиотеку Сан Саныча увезли в Москву (наверное, сам Сталин ее сейчас читает), компы под замком, в кабинетах с охраной, а Интернет появится лет через пятьдесят – уж точно не доживу!
– Петен, наверное, сейчас Адольфов порог обивает, просит дозволения восстановить линию Мажино. Гитлер вопит: «Против кого?» – а Петен, вот юмор, и сам не знает, то ли против нас, то ли вовремя соскочить хочет.
– А ведь когда мы к Берлину подойдем, на западе фронта не будет. Вот интересно, бесноватый также предпочтет в бункере самоубиться? Или рванет в бега, к «другу Петену», «другу дуче», «другу Франко»? Или сразу к «другу микадо», чтобы не достали?
– Нужен он им, как же! Сами повяжут и выдадут нам – в обмен на прощение. Или чтобы хоть не сильно били за весь их Еврорейх.
– Так он же не один прибежит, а со своими эсэс! Те, кто Варшаву разрушал – им точно в плену не светит.
– А сколько их там – пара дивизий, ну корпус. И не средневековье: чтобы армию содержать, промышленность нужна. Когда мы до Рейна дойдем, думаете, французы будут гореть желанием помирать за рейх? Тут дело не только, что на рабстве далеко не уедешь – как они на французских заводах будут «тигры» и «фокке-вульфы» выпускать?
– Лицензию бесплатно, какие проблемы?
– В нашей истории французы после сорок пятого вооружили трофейными «пантерами» пару своих танковых полков. Так через год учений мирного времени – списали: запчастей нет, а налаживать производство посчитали дорого. Дешевле оказалось «шерманы» из амерских излишков купить, с гарантийным обслуживанием. И это, повторяю, в мирное время. О том, что у немцев сейчас будет то же самое, что у нас в девяностые – «разрыв хозяйственных связей с отпадением территории» – вообще промолчу. И всего несколько месяцев времени. Как они успеют?
– Наши же в сорок первом могли заводы тысячами вывозить?
– Ну, чисто теоретически… Хотя всё равно сюр – это ж всю Германию надо с места снять и во Францию вывезти. Где-то разместить несколько десятков миллионов эвакуируемых и заводы, наладить для них снабжение. И при этом еще воевать – причем союзники, думаю, тоже будут не в восторге, а значит, бомбить начнут, куда там Дрездену! Так что Адольфу проще уже сейчас веревку мылить.
– Нет, мужики, думаю, что Сталин уже распорядился этого гада брать непременно живым, чтобы после показательно повесить. А рядом будут болтаться все его прочие «г», и еще дуче с Петеном. В назидание тем, кто впредь подумает на СССР напасть.
– Так их генерал Паттон уже в сорок пятом брался за полгода до Сталинграда дойти.
– Паттон? Что-то не помню в истории такого полководца.
– Ну как же, Сан Саныч? Лучший их танковый генерал, которого будто бы немцы больше всех прочих боялись. В его честь у них даже танки были названы, от М46 до М48: Паттон один, два, три.
– Генерала Паттона знаю, полководца такого не помню. Это кого и когда он разбил, какие победы одержал? Единственное серьезное дело было, в котором он участвовал, это под Фалезом – так и там он не сам командовал, а передаточным звеном работал. И мудрено там было амерам не выиграть, имея превосходство в силах в разы!
– Ну так называют же его…
– Так они в девяностые и Шварцкопфа своего, который в Ираке «Буря в пустыне», называли лучшим полководцем всех времен и народов! Вот ей-богу, сам по телеящику слышал.
– Ну, так это реклама, как у них везде. Не раскрутишь – не продашь.
Сидим, чаи гоняем. Все здесь, кроме командира. Обычно он тоже присутствует, но сейчас у него с Анечкой личные дела, совет им да любовь – ну и правильно, уйдем завтра в море, когда еще свидимся, а то и вовсе нет, тьфу-тьфу! А командир наш в той, прежней, жизни в веке двадцать первом так и не женился – и вот, здесь свою Единственную нашел, Аню-партизаночку, а по службе – лейтенанта ГБ и охранительницу нашей Тайны. Дел производственных обсуждать совершенно не хочется, на то казенное время предусмотрено – ну, а личных пока ни у кого нет, чтобы настолько серьезно. Хотя у старпома, Петровича, что-то намечается с одной из Аниных помощниц – но о том пока молчу. У других тоже на берегу женщины знакомые есть, но пока… А у меня – вот даже не знаю! Есть тут у Курчатова студенточка одна, тоже из ленинградских – как-то незаметно мы с ней разговорились, оказывается, буквально по одним улицам ходили, у меня сестра в Питере на улице Декабристов живет… жила – там, в 2012 году. А эта на Маклина, рядом. После на другие темы разговор перетек, умная оказалась. Чтобы женщина, и в это время – про формулу Эйнштейна знала? «Так у Перельмана было о том написано, в «Занимательной физике», разве вы не читали, Сергей Николаевич?» И внешность – как раз тот типаж, который мне нравится, ну как подбирали специально! Так что стали мы встречаться в нерабочее время, провожал я ее, и в «Белых ночах» поужинать, ну а танцы в ДК по воскресеньям – это само собой!
И вот вчера идем, снежок уже под ногами хрустит – выпал наконец, а то сплошная мокрая гадость с неба сыпалась. Настенька такая веселая, раскрасневшаяся… И элегантная вся. Тут женщины даже молодые нередко как старухи ходят, в ватниках и платках, а она, как барышня старорежимная, в шубке, шапочке и с муфтой – я подумал, вот вкусы и мода распространяются! Как сказал наш Петрович: «Товарищи женщины, будьте нарядными и красивыми, это наш боевой дух повышает, больше фрицев потопим», – так сначала Аня и ее стервочки наряжаться стали, затем и заводские. Настя же вроде как студентка, из ленинградских эвакуированных, а не из «сержантш-секретарш» флота. Улица Ломоносова, по нынешним меркам окраина, темно уже, фонари редко-редко, и никого вокруг – смена на Севмаше еще не наступила. И вдруг навстречу вываливаются трое, перегораживают улицу с явно недобрыми намерениями. Ну что делать, разного народа сюда нагнали, не одни комсомольцы-добровольцы и «враги народа», но и самые обычные уголовники в большом количестве. Мне быть ограбленным и избитым совершенно не хочется, тем более в присутствии Насти – я хватаюсь за кобуру «стечкина», который мне особым приказом предписывается всегда носить за пределами базы, «во избежание вашего убийства или похищения агентами абвера или союзников». И у тех в руках что-то блеснуло – тоже оружие достали.
И тут выстрел, совсем рядом. Ё-мое, у Насти в муфте пистолетик был, совсем крохотный – но один из гопников с воем валится наземь, остальные замирают, бросают ножи. Сзади слышен топот, и через минуту подбегают двое парней, одеты в здешнее штатское (то есть в военной форме без погон), в темпе укладывают оставшихся разбойников мордами вниз, обыскивают – ну да, у двоих были ножи, а у подраненного ТТ. Затем один обращается к Насте: «Товарищ младший лейтенант госбезопасности», – и просит разрешения сбегать на какой-то «маяк» тут рядом и вызвать по телефону патруль, этих забрать. А кто-то из лежащих грабителей шипит соседу: «Я ж говорил, «стервочка», ты не поверил, теперь всем Норлаг».
Ну, Лазарева, ну стерва! Оказывается, она тут целую команду успела набрать как Настя, действительно студентка-ленинградка, и повоевать успела, но «Родина желает поручить вам важное задание»… Общую беседу наш главный охранитель комиссар ГБ Кириллов проводил, а Анечка после ставила задачу конкретно. Это что ж выходит, у нее по каждому из нас записано, кому какие нравятся – брюнетки, блондинки, худенькие, полные, высокие, маленькие, и что там еще? А то вспоминаю сейчас, что кроме Насти со мной и другие внешне похожие как бы по делу пересекались, а после вдруг куда-то пропали!
– Так, Сергей Николаевич, не было приказа! Товарищ Лазарева так и сказала: «Присмотрись, если он тебе не понравится, неволить не будем, другую найдем». Я ж не какая-то… Сергей Николаевич, мне нравилось с вами, честно!
Тьфу! Мы ж теперь секретоносители сверхуровня, под нас ввели ОГВ – «особой государственной важности», выше чем «сов. секретно». И теперь вопрос: можно мне  здесь познакомиться, чтобы девушка была красивая, умная, добрая, любящая – и не из ГБ? А то рехнуться можно, что скажешь слово не подумав – и загремишь в солнечный Магадан? Это сейчас мы такие незаменимые, а лет через десять? Да и мало ли кто после Сталина и Берии придет! И Кириллов тоже не вечен – мало ли кого и с какой паранойей на этот пост завтра назначат? А главное, ну какая же это любовь – по приказу, ко всем чертям!
А она лишь плачет. И говорит, что если я захочу, она уйдет, и я больше никогда ее не увижу, ну если только ту, кто следующей будет, тоже прогоню. Тогда Лазарева, может быть, разрешит ей снова попробовать. «А вы, Сергей Николаевич, такой интересный, умный», – и дальше лепет, что она готова мне обед готовить, и стирать, и убирать. А я, как старый циник, думаю: она что, в самом деле влюбилась? Это в меня-то – и староват уже, за сороковник, и ростом не вышел, и лицом не Киркоров – или ей за провал от Лазаревой такое обещано, что проще на колени встать и на всё соглашаться?
Да, теперь окончательно ясно, отчего наш командир Петрович и «жандарм» меж собой Анечкину команду «в/ч Дом-2» называют. Ксюша-телеведущая, узнав, от зависти удавится – здесь ведь играют всерьез! И что мне с этим делать?
А, к чертям! С Курчатовым вроде закончили, через пару-тройку дней уходим в Полярный. И ночевать мне безвылазно на борту до отхода – ну кому я поручу всё проверить, самому спокойнее! Так Насте и скажу – пусть ждет, пока вернусь, если ей охота. И у меня время будет подумать.
Война ведь идет. И стрелку истории мы так перевели, что дальше с нами будет, одному богу – и товарищу Сталину – известно.

А в это время в Кремле 
…горело ярким светом окно. И москвичи говорили, что как раз там в своем кабинете сидит сам товарищ Сталин и размышляет, что сделать для Победы. И конечно же, чтобы жизнь всех советских людей стала еще лучше, счастливее и веселее.
Когда об этом доложили самому Сталину, он лишь усмехнулся в усы и сказал: «Пусть верят». И велел не гасить в той комнате свет до утра. Хотя и в самом деле очень часто засиживался допоздна в кабинете. И мог при этом позвонить по «вертушке» любому из наркомов – отчего уже в знакомой нам истории среди сотрудников центрального аппарата в Москве еще долго после его смерти считалось дурным тоном приходить на работу раньше десяти-одиннадцати, привыкнуть уходить в шесть было куда легче.
Окна кабинета Сталина выходили вовсе не наружу, а в кремлевский двор. И люди из двадцать первого века правильно предположили бы, что это сделано ради безопасности, чтобы нельзя было выстрелить сюда издали – но не из снайперской винтовки, а из пушки. Ведь РККА была детищем Троцкого, многие красные командиры – герои Гражданской, были его выдвиженцами, как комбриг Шмидт, который прямо на съезде за шашку хватался, с матерной бранью грозя «этой собаке Сталину уши отрезать», а сколько было тех, кто думал так же? «Вы не посмеете, не решитесь нас расстрелять – а мы вас посмеем», – так сказал не он, Сталин, а Троцкий, перед самой высылкой – эх, добрыми были, если бы тогда одного его сразу, может, после и врагов было бы поменьше?
Это у древних китайцев было – что официальную летопись свершений правителя записывали уже после его смерти. Что ж, товарищ Сталин оценил уникальность ситуации – держать и перечитывать посмертную оценку потомками себя и своих деяний. Он был равнодушен к брани: собака лает, караван идет. Но ему было невыразимо больно видеть, что его наследники сделали со страной, с его делом, ради которого он не жалел ни себя, ни других. Мы служилые люди, мы – тягло. Мы уйдем – держава останется. И всё пошло прахом!
И сам он непростительно расслабился. Решил после Победы, что всё самое главное уже сделано, дальше пойдет по накатанной колее и законам исторического материализма. Расслабился, старый дурак; и ладно бы только свою жизнь прозевал, если не врет протокол, что отравили меня, – Никитку прозевал, который всё в трубу спустит, целый заговор прозевал, бдительность утратил. А настоящая битва, оказывается, победой в этой войне лишь начинается! Ну, теперь не дождетесь!
Кадры у нас решают всё! На Лаврентия положиться можно – к моей смерти он непричастен (иначе его бы в этом и обвинили, а не в английском шпионаже), и понимает теперь, что надолго меня не переживет. И Первым ему не быть – дров наломает со своими нацзакидонами как бы не хуже Никитки. Хотя, кажется, сейчас он хорошо понял, что будет, если национальным элитам дать волю. И как там написано, уже тяготился мной, боясь, что станет ненужным, и… Так не будешь ты ненужным, наш «самый эффективный менеджер», и атомный проект Бомбой не завершится, нужен будет еще атомный флот, а еще реактивная авиация, компьютеры, космос – так что дело тебе найдем. И сам Лаврентий это тоже понял, после откровенного и местами неприятного разговора. Он нужен мне. Так же, как я ему. Вот только, если я что-то понимаю в людях, все те, из «особого списка», кто в событиях июня пятьдесят третьего принял активное участие, у него под прицелом – и если я умру, все они проживут очень недолго. А там и кое-кто полезный для дела есть, жалко.
Настоящая война начнется после Победы? Она уже начинается! Если понимать под ней игру против нас наших пока еще союзников. Что их министры говорили Молотову – наше продвижение в Европу беспокоит их больше разгрома рейха! Твердят о дружбе, о союзнических обязательствах против общего врага – а сами готовы предать, как предавали всегда. Джентльмен ведь всегда хозяин своего слова – хочу даю, хочу беру обратно!
Сначала предали Чехословакию – интересно, отчего те, кто там, в будущем, кричат о преступности Пакта тридцать девятого года, молчат про Мюнхен? Затем предали Польшу, пообещав, но не вступив в бой. Потому что им было надо, чтобы Германия бросилась на СССР, ну а после… Представим, что получилось бы, и Гитлер напал бы на нас не в сорок первом, а в сентябре тридцать девятого?
Девяносто процентов всех сил Германии ведут яростные бои на Востоке, особенно упорные бои развернулись за Москву – всё очень похоже на 1941 год, вот-вот советская столица падёт. На Дальнем Востоке начинает наступление Квантунская армия – захвачена Монголия, советская оборона в Забайкалье прорвана, вскоре японцы занимают Приморье и быстро продвигаются в Сибири. 
В это время английская армия в несколько этапов переправляется в союзнические французские порты, при необходимости вскоре к ним присоединяется американская группировка. Сил, способных помешать высадке, у Германии нет в принципе. Под угрозой сокрушительных авиаударов оказывается вся территория Германии. 
Территория Франции надежно укрыта линией Мажино. Франции и Англии даже нет необходимости объявлять войну – она уже формально идет с 1939 года. 
И Германия получает ультиматум: «Полностью прекратить боевые действия, расформировать большую часть своих дивизий, передать флот и вооружение расформированных частей англо-французским войскам». Если немцы отказываются, то после сокрушительных воздушных ударов промышленные районы Западной Германии стремительно заняты союзными войсками, имеющими подавляющее превосходство. В любом случае судьба Германии была бы решена. 
Все цели выполнены. Русский вопрос, который несколько столетий вызывал на Западе приступы ярости, решён окончательно. Русские показывают полнейшую неспособность защитить свою несправедливо доставшуюся им огромную территорию. Этим должны заниматься «цивилизованные страны», поэтому часть Дальнего Востока переходит к Японии, часть – к США. Прибалтика и Крым становятся протекторатом Англии, там теперь будет базироваться английский флот – и так далее. 
Всё верно написал историк из 2012 года! И судьба Германии в этом случае тоже оказывалась бы незавидной. Рейх сделал свое дело – и должен уйти. Бывшего союзника отбрасывают, использовав по полной. Кто говорит о предательстве – «реалполитик», джентльмены! Точно так же, когда будет уничтожен вышедший из повиновения фашистский пес, посмевший броситься на хозяина, станет ненужным и СССР. И даже Британская империя, которую США выжмут как лимон и приберут к рукам. Вы предаете всех – ну так не обижайтесь, если и мы будем следовать своим собственным интересам.
Но вы ошиблись, слишком увлекшись войной чужими руками. Была такая держава, Византия, которая тоже предпочитала дипломатией и золотом стравливать между собой соседей – и что стало с ней после? Как и Генуя с Венецией, где впервые родилось то, что после стало протестантской этикой  – за несколько веков до протестантизма: «Генуэзец за грош прибыли родного отца и брата в рабство продаст, и еще будет хвалиться выгодной сделкой», – предпочитали тратить золото, а не жизни своих граждан, и где они теперь? Мы уже на Висле и готовы к броску на запад – а вас еще нет даже в Нормандии. Заплатив страшную цену кровью, мы научились сражаться, и помощь от наших потомков лишь ускорила процесс. У вас же воевать с немецкими фашистами как-то не выходит! И выучиться вы уже не успеете.
Предают слабых. Сильного предать боятся. Запад составлял свои планы в расчете на гораздо более слабый СССР. Зачем Франция строила линию Мажино с двадцать девятого и всё начало тридцатых? Потратив астрономическую сумму – и это во время Великой депрессии, когда лишних денег в казне быть не могло, экономили на всем! И не было никакой угрозы с Востока – рейхсвер представлял собой нечто символическое, без авиации, танков, тяжелой артиллерии, а СССР в военном отношении был на уровне Польши. И никто не мог знать, что всё будет иначе, совсем скоро! Значит – всё же знали? Такие суммы закапывают в землю лишь в одном случае – когда уверены, что это будет нужно. Выходит, план поднять Германию и использовать ее как таран для окончательного решения русского вопроса, был принят уже тогда! И этот план имел все шансы на успех – если бы не индустриализация СССР.
Где бы мы были, слушая Бухарина: «Сначала ситец, затем машины»? Если бы не строились заводы, причем часто заранее была предусмотрена их работа на войну, «в перегруз» – избыточные для мирного времени размеры цехов, подъемно-крановое оборудование, подъездные пути, инструментальное производство. В отличие от прошлой войны и царских времен, в этой войне мы, в целом, сами обеспечили себя вооружением, причем в самое тяжелое время ленд-лиз и вовсе не поступал. У вас много станков, машин, всяких технических новинок – мы возьмем их и используем против вас. Ведь за свою прибыль капитал продаст нам даже веревку, на которой мы его повесим!
Мы уже стали гораздо сильнее. Было три периода, когда наша индустриализация получала мощную подпитку из-за рубежа. Первый – это их Депрессия. Читая, как потомки в начале двухтысячных пытались купить «Опель», Сталин вспомнил, что в договоре с «Фордом», построившем у нас Горьковский автозавод под ключ, едва ли не самым незначительным для американцев пунктом было обязательство еще в течение десяти лет поставлять нам техдокументацию на все свои новые модели – потому что никто не был уверен, что даже такой гигант, как «Форд», переживет Депрессию и будет существовать через десять лет. Второй – это тридцать девятый и сороковой годы, когда СССР всё же успел получить из Германии большое количество оборудования, в том числе уникального и крупногабаритного. Третий, отсутствующий в иной истории, начался и идет сейчас, когда значительную часть грузов из США составляют станки и машины, готовые комплекты заводов, включая те, которых у нас не было, как получение высокооктанового бензина, химические производства. Удачным оказалось также открытие якутских алмазов, позволивших заметно поднять качество металлорежущего инструмента, и договор со шведами – шарикоподшипники и высокоточные станки. И конечно же, будущий Атоммаш. Работы по программе шли полностью по графику, обгоняя то, что было достигнуто в США. Пока мы не можем обойтись без их поставок – но еще пара лет, и нас будет уже не остановить!
Считаете нас азиатами, которых нужно изгнать из Европы (слова вашего генерала Паттона, сказанные в той истории весной сорок пятого)? Готовили план «Немыслимое»: первого июля 1945 при поддержке неразоруженных вами немецких дивизий начать крестовый поход  на Восток, до той же линии Архангельск – Астрахань, к которой рвался Гитлер по плану «Барбаросса»? Паттон, считавшийся у союзников лучшим танковым генералом, уверял, что его войска легко дойдут от Эльбы до Сталинграда. И четыре воздушных армии одних лишь тяжелых бомбардировщиков готовы были поддержать это наступление. Отчего мы тогда штурмовали Берлин, а не окружили его, ожидая капитуляции, как в Бреслау? Потому что именно это взятие немецкой столицы произвело на союзников сильное впечатление – если их адмиралы и летчики рвались в бой, то среди сухопутных, за исключением Паттона, преобладала более трезвая оценка – блицкрига не будет! Погибнут миллионы американцев и англичан – а на очереди еще война с японцами, где русский союзник был бы кстати. “Хорошо, раз вы так считаете, что они должны нам помочь с Японией, пусть помогают, но мы с ними на этом кончаем дружбу”, – такими были слова их президента Трумэна. Хорошо, что у нас этот мерзавец сдох, так ведь нет гарантии, что не вылезет кто-то еще худший. И уже известно, что Черчилль, там бывший самым активным сторонником «Немыслимого», и здесь замышляет что-то подобное, уже проведя консультации со своим штабом и с королевской семьей.
Тогда нам удалось избежать новой войны сразу после Победы. Посмотрим, как это удастся сейчас. Поскольку главной задачей станет внутренняя – при соблюдении условия невмешательства извне. Успеть сделать по-максимуму и заложить фундамент на будущее, моим преемникам, чтобы эта перестройка  не случилась и через пятьдесят лет. Ведь уже видны ее первые ростки, даже здесь!
…Нужно спасать Россию, а не завоевывать мир… Теперь у нас есть надежда, что мы будем жить в свободной демократической России, ибо без союзников мы спасти Россию не сумеем, а значит, надо идти на уступки. А всё это не может не привести к внутренним изменениям, в этом логика и инерция событий. Многое должно измениться. Возьмите хотя бы название партии, отражающее ее идеологию: коммунистическая партия. Ничего не будет удивительного, если после войны она будет называться „русская социалистическая партия“… 
…большевизм будет распущен, как Коминтерн, под давлением союзных государств… 
…скоро нужно ждать еще каких-нибудь решений в угоду нашим хозяевам (союзникам), наша судьба в их руках. Я рад, что начинается новая разумная эпоха. Они нас научат культуре… 
…для большевиков наступил серьезный кризис, страшный тупик. И уже не выйти им из него с поднятой головой, а придется ползать на четвереньках, и то лишь очень короткое время. За Коминтерном пойдет ликвидация более серьезного порядка… Это не уступка, не реформа даже – целая революция. Это – отказ от коммунистической пропаганды на Западе как помехи для господствующих классов, это отказ от насильственного свержения общественного строя других стран. Для начала – недурно… 
…советский строй – это деспотия, экономически самый дорогой и непроизводительный порядок, хищническое хозяйство. Гитлер будет разбит, и союзники сумеют, может быть, оказать на нас давление и добиться минимума свобод… 
…союзники плохо оказывают свое влияние, если бы они нажали по-настоящему, то можно было бы надеяться на кое-какие облегчения, на раскрепощение… 
…у меня вся надежда на Англию и Америку, которые нанесут немцам решающий удар. Но очевидно, что и Англия, и Америка не хотят целиком поддерживать сталинское правительство. Они добиваются «мирной революции» в СССР. Одним из ее звеньев является ликвидация Коминтерна. В случае если Сталин не пойдет на все требования Англии и Америки, они могут бросить Россию в руки Германии, и это будет катастрофой… 
…Я готов терпеть войну еще хоть три года, пусть погибнут еще миллионы людей, лишь бы в результате был сломлен деспотический, каторжный порядок в нашей стране. Поверьте, что так, как я, рассуждают десятки моих товарищей, которые, как и я, надеются только на союзников, на их победу и над Германией, и над СССР… 
И вся эта мерзость – не из времен перестройки (которой, подумал Сталин, в этой истории не будет, очень надеюсь!), а из доклада НКГБ «Об антисоветских настроениях среди писателей и журналистов». Прорабы перестройки, бациллы, в малом количестве присутствующие даже в здоровом организме – мать их за… Вот только отчего, говоря вроде бы даже правильные слова о засилье бюрократии и необходимости перемен, все надежды связываете с Западом? И как, по-вашему, должны «помочь» союзники – изменив у нас общественный строй? Мы ведь не колония и не протекторат – значит, речь идет или о войне, или о том, что случится в девяносто первом? И вам при этом безразлично, что станет со страной, с народом – вы или глупцы, или предатели, не видящие, или не желающие видеть!
Сталин почувствовал, как в нем поднимается гнев. Эти, избавленные народом от труда на заводах, в колхозах и шахтах, даже от обязанности защищать свою Родину с оружием в руках, но получающие паек и зарплату, еще смеют быть недовольными? Жалуетесь на несвободу, деспотизм, а сами – какие люди в списке: «бывший троцкист», «бывший эсер», «бывший участник троцкистской группы», «бывший кадет», снова «эсер», «примыкал к эсерам», даже «внук фабриканта Морозова» – и никто из вас не арестован, все вы пишете и с трибуны возглашаете славословие советской власти – а в кулуарах говорите вот это? А отчего, интересно, стенания о «страданиях народа в колхозах» исходят от этих «творческих интеллегентов» много чаще, чем от самих колхозников? Не повторяется ли семидесятилетней давности история с «Землей и волей», когда прекраснодушные идеалисты совершенно не представляли реалий жизни народа, но готовы были сломать, свернуть всё? И ведь не только какие-то безвестные – среди прочих в этом документе и такие имена, как Тренев, Федин, Пастернак, Новиков-Прибой, Михаил Светлов, Пришвин, Алексей Толстой, Довженко, Сергеев-Ценский. И даже наш детский поэт Корней Чуковский – который сказал про союзников: «Они нас научат культуре».
И что с этим делать? Разогнать Союз писателей, и сформировать памяти Союза писателей батальон ? Чтобы поняли, что наше государство готово платить им, избавляя от прочей службы, не за талант сам по себе – а за то, что они посредством этого таланта творят на благо Советской страны и дела социализма. Как когда-то он сам сказал Михаилу Кольцову: «У вас есть пистолет, но вы же не собираетесь из него стреляться?» А этот романтик мировой революции даже не понял намека, что его бесспорные талант и заслуги – это, конечно, хорошо, и жалко терять такого человека, но если товарищ Кольцов по уши увяз в интригах с троцкистским подпольем в Испании и стал связным между ним и единомышленниками в СССР? Как там у Гумилева, «пассионарий», который за идею готов жизнь положить, что свою, что чужую – вот только если этих идей много, то выйдет еще хуже, чем в басне о лебеде, раке и щуке, их стараниями наш воз даже на месте не останется, на части разорвут! А за ними и безыдейные подпевалы полезут массовкой, готовые предать.
А вот хрен вам после, а не оттепель! Нам не нужно абстрактное творчество ради самого себя – лишь то, которое идет во благо СССР. Талант – это всего лишь инструмент, и не больше. Никто не платит слесарю или столяру лишь за наличие инструмента, а только за вещи, изготовленные им. Причем нужные нам вещи – а не куда заведет творческая натура. Теперь это подтверждено экспериментально – когда после событий девяносто первого была дана полная свобода, какие высокодуховные шедевры, книги, фильмы, живопись были рождены ею? А этот Солженицын, в котором видели нового Льва Толстого, готового вот-вот осчастливить человечество чем-то уровня «Войны и мира» – с триумфом приехал, получил особняк и за четырнадцать лет не сотворил ни черта! Никитка, конечно, дурак – но ту выставку он бульдозерами разогнал совершенно правильно. Хотя и грубо – тут ведь такое можно было раскрутить!
Сейчас уже нет сомнений, что Гитлера мы победим, вопрос лишь, какой ценой. Поскольку эта война оказывается лишь дебютом, а вся партия еще впереди. Потомки очень ошиблись в своей пропаганде и в идеологии, что дальше будет вечный мир. Он может быть лишь с полной победой коммунизма. Просто война бывает и без стрельбы. И на стороне врага могут оказаться и наши, советские люди, лишенные ориентиров. Значит, идеология, пропаганда, все формы искусства обретают первейшее значение – и думать об это надо уже сейчас. А вплотную заняться сразу после Победы. И всякие инакомыслящие, колеблющиеся, «вольные художники» будут категорически не нужны – иначе проиграем. В тридцатые мы сумели избежать гибели, совершив индустриализацию. Теперь же нам предстоит битва за умы и души наших людей.
Озадачить товарища Пономаренко. Найти и вызвать Ивана Ефремова, творца мира «Андромеды», и Льва Гумилева. И работать, работать, работать!
Ведь товарищ Сталин еще никогда и ничего не забывал!

США. Этот же день 
Кто в современном капиталистическом мире является самым-самым влиятельным?
Президент? Отчасти да. Но только отчасти. Президент Соединенных Штатов всё же не безвольная марионетка перед лицом «денежных мешков», как изображали на карикатурах – хотя так тоже было когда-то давно, в эпоху изначального, дикого капитализма. Президент устанавливает и охраняет порядок, и именно в этом качестве может приказывать любому Рокфеллеру – поскольку неподчинившемуся придется идти не против человека в президентском кресле, а против всего класса капиталистов, чьи общие интересы выражает президент. Как правило, президент сам является выходцем из одного из богатых кланов – и не верьте в миф о «лесорубе Эйбе Линкольне, пришедшем в Белый Дом, бросив топор», на деле папаша Эйба был крупнейшим лесоторговцем в своем штате, ну а тот, чей портрет украшает пятидолларовую купюру, в молодости и в самом деле держал в руках топор, но вообще-то был преуспевающим адвокатом, до того как пошел в политику. Но именно выходцем, а не главой клана. Именно потому, что истинному главе совершенно не надо быть публичной фигурой и брать на себя ответственность.
Господа вроде Дюпонов и Рокфеллеров, чьи портреты на первых страницах газет? Основатели этих династий, безусловно, да. Но с тех пор очень много изменилось. Крупная фирма, такая как «Стандард Ойл», «Дженерал Моторс», «Дженерал электрик» – как правило, не собственность одного лица или семьи, а акционерное предприятие. Это ведь выгодно – продавая свои акции, ты привлекаешь в свое дело чужой капитал, и остаешься хозяином, если у тебя контрольный пакет. В идеале – пятьдесят один процент. Но выгоднее же продать больше – важно лишь, чтобы ни у кого не было больше, чем у тебя. Тогда и десять процентов могут быть контрольным пакетом, если все остальные доли совсем мелочь.
Так вот, в газетах и биржевых сводках любой может прочесть, кто владеет контрольным пакетом, например, «Стандарт ойл». Если вы очень любопытны, то можете найти и список прочих акционеров. Но узнать, являются ли они подлинными владельцами или чьими-то подставными лицами… А есть еще такая вещь, как холдинг  – это компания, которая сама ничего не производит, а лишь владеет чужими акциями – и у нее есть акции свои, которыми тоже владеют… В общем, разобраться во всем этом хитросплетении постороннему человеку решительно невозможно. Так посторонний и не должен разбираться.
И в итоге оказывается, что фактически большинство акций всемирно известной корпорации принадлежит, например, не Рокфеллеру-десятому, а совсем другому человеку. И ему же может принадлежать контрольный пакет корпорации-конкурента, но это не волнует никого. И совершенно не обязательно, чтобы этот мистер Икс  был публичной фигурой, скорее наоборот. Так что американцев (и не только их) можно поздравить: вами правит не демократия, а криптократия, тайное общество безликих. Для публики, разумеется – те, кто надо, отлично знают, кто есть кто. Ведь им же надо как-то договариваться друг с другом?
Так что в престижном гольф-клубе во Флориде был самый обычный день. Удивляли, конечно, беспрецедентные меры безопасности, количество охраны – но после ажиотажа с белым радием , когда любой человек, подозреваемый в том, что имеет хоть какое-то отношение, мог стать мишенью для похищения или шантажа… Ученые авторитетно уверяли, что эликсира бессмертия не существует, и никто не спорил – о, конечно, это миф, если уж официально заявлено. Но имейте в виду, если вам удастся достать хоть миллиграмм, плачу любые деньги, окей? И находились отдельные ушлые личности, кто предлагал этот радий – вот только это было очень опасным занятием, потому что покупатели часто тоже были людьми не последними, и уже нескольких таких ушлых после нашли мертвыми, причем иных в весьма поганом виде или вовсе по частям, а еще больше продавцов пропали неизвестно куда, и оставалось лишь гадать, успели они сбежать быстро и далеко, или пока останки не нашли? И любая богатая и влиятельная персона спешила окружить охраной себя, свою семью и свой бизнес – а у частных детективных и охранных контор настали золотые дни.
И уж тем более ни у кого не возникало вопросов при виде группы оживленно беседующих джентльменов. Персонал клуба давно усвоил, что излишнее любопытство и длинный язык как минимум будет стоить потери места – а работа была непыльная, и платили очень хорошо. Сознательная же утечка информации легко могла привести к тому, что виновный становился жертвой несчастного случая или просто бесследно исчезал – были уже прецеденты. Да и мало ли какие дела могли быть у этих, без всякого сомнения, достойных людей? Хотя разговор временами носил очень напряженный характер.
– Что происходит? – резко спросил человек в ковбойской шляпе, похожий на техасца. – Я полагал, что предмет нашей встречи – это что должен будет наш президент предъявить русским. И вдруг слышу какие-то обвинения в свой адрес?
– Пока никто никого не обвиняет, иначе мы бы здесь не собрались, – ответил лощеный джентльмен, похожий на истинно английского аристократа, – но очень похоже, что кто-то, возможно один из нас, ведет свою игру, не согласованную с остальными. И этому кому-то очень мешает известный всем остров в Нью-Йорке. Хотя мы вроде как договорились и разделили доли в будущей прибыли.
– Ну, а я тут при чем? – спросил «ковбой». – И кстати, ваша доля в «Стандарт ойл» лишь ненамного меньше моей! И вам не кажется, что нас выводят на ложный след? Вы верите, что в ближайшие двадцать – тридцать лет атомный «котел» может встать на автомобили, самолеты, даже корабли – основные потребители нефти? Разве что на электростанции – но там в большинстве и сегодня сжигают не нефть, а уголь. Так что закрытие проекта точно не выгодно мне – настолько, чтобы ради этого затевать войну!
– Вношу ясность, как лицо, имеющее некоторое отношение к расследованию, – вмешался в разговор третий джентльмен, с военной выправкой. – Считаются доказанными три случая явных диверсий. Ровно половина – про остальные три инцидента даже умники не могут дать однозначный ответ, что и отчего пошло не так! Однако установлено, что явного взрыва или поджога там не было – из чего следуют выводы: или это действительно неудачный эксперимент и теория яйцеголовых в чем-то ошибочна, или же те, кто играют против нас, имеют свой проект, опережающий наш. И я бы дал девять шансов из десяти за первое – но один за второе всё же остается.
– Точно ли диверсии? – спросил четвертый, толстяк с сигарой, похожий на британского премьера. – Если даже сами ученые не могут знать, что происходит в «котле», какие реакции. Это не мог быть какой-то неучтенный эффект?
– Следы взрывчатых веществ и термита на обломках можно считать доказательством? – усмехнулся «военный». – Но в половине случаев их не обнаружено, а в лаборатории клянутся, что ошибка исключена. Также к диверсионным актам я бы отнес распространение слухов, идущих во вред. Причем четко отслеживается зависимость: сначала диверсии или «неудачи». Как только мы резко ужесточили полицейские меры, начались эти слухи в кулуарах и в газетах. Когда же вся информация была запрещена и распространение ее строжайше пресекалось… Тут я снимаю шляпу перед нашим противником, мгновенно отработавшим запасной вариант. Как можно запретить то, чего нет? В слухах про белый радий  нет ни одного прямого указания на остров в Нью-Йорке, ни одного конкретного имени. Лишь намеки – и «ищите там, где больше всего засекречивают». А дальше, я подозреваю, лавина пошла уже сама.
– И не удалось узнать, кто был первым? – удивился толстяк. – Зная ваших мальчиков, вот уж не поверю!
– Удалось, – сказал «военный». – Самым первым был репортеришка одной газетенки в Чикаго. Но вот незадача, он пытался продать «эликсир» некоему боссу мафии – в общем, тела так и не нашли. Вторым был, как выяснилось позже, знакомый этого репортера. Тоже исчез, причем незадолго до того его видели с высоким блондином, говорящим с британским акцентом.
– Ну, если это кузены , то беда невелика, – хищно усмехнулся «аристократ». – Как раз наш Фрэнки едет вместе с их Уинни, и объяснит по дороге, как нехорошо они поступают. Хотя странно, как они могут знать о предмете больше нас? И они ведь тоже в некотором роде заинтересованы, раз передали нам всю информацию?
– А мы разве собираемся выполнить обещание прибыль поровну? – спросил «военный». – И что, если Уинни догадался или узнал? Что до информации – то британцы не раз уже поступали с нами ну совершено не по-джентльменски. Они честно сообщали нам всё – за исключением малой части. Правда, после оказывалось, что это была ключевая часть, меняющая весь смысл. Если они знали что-то уже тогда, но не сказали нам? Или решили проверить – за наш счет?
– Фрэнки разберется, – сказал «аристократ». – Но если самое худшее? И против нас играют гунны? Ведь пропавший уран так и не нашли?
– По нашим сведениям, они отстают, хотя начали раньше нас, – ответил «военный», – и у них проблемы с тяжелой водой. Кроме того, они дробят силы на целых три команды.
– Вот вы сами и ответили! – вмешался толстяк. – Три команды. Независимые, а значит, идущая каждая своим путем. Что, если кто-то наткнулся именно на наш? Или они нашли что-то еще более эффективное – уж если наши ученые не могут разобраться, что там происходит, вы можете однозначно исключить эту возможность? Вдруг их Гейзенберг не блефовал, обещав своему фюреру «бомбу размером с ананас, но силой в тысячи тонн тротила»? И если они уже в шаге от появления такого в своих арсеналах? Нам тогда – сразу капитулировать, поскольку исход войны станет очевиден?
– Мы всё же не Англия и не Россия, – произнес «военный», – как они доставят бомбы?
– Да хоть в кармане, – бросил толстяк. – Или вы беретесь отследить всех таких «блондинов с акцентом»? Впрочем, они могут хоть ниггера подобрать – ведь проникнуть надо не на военную базу, а всего лишь в Нью-Йорк, Чикаго, Бостон или Филадельфию. А сколько будут стоить все эти «Нью-Джерси» или «Монтаны», если один снаряд даже их эсминца будет иметь мощность в тысячи тонн тротила? Думаю, тут и попадание не нужно. Черт побери, вы понимаете, что если это так, то мы все стоим на краю пропасти? И никогда еще над Америкой не нависала такая опасность!
– Я бы не считал это настолько серьезным, – сказал «ковбой». – Или вы с нашими умниками мало имели дело? Если он обещал «размером с ананас» и через год-два – значит, хорошо, если сделает размером с бочку и лет через пять. Тоже результат хороший, с прибылью, но…
– Предупредить гуннов, что даже единичный случай использования ими такого оружия будет приравнен к применению боевой химии, – сказал «аристократ». – И если таковой последует, залить Германию ипритом. Правда, тогда я и британцам не позавидую – до них люфтваффе вполне дотянется.
– Это может немцев не напугать, – заметил военный. – Русские передали, что в полевых частях вермахта сейчас спешно вводят противогазы нового образца. Значит, не исключают возможность бросить на весы всё?
– Давайте сначала завершим с предыдущим вопросом, – вмешался толстяк. – Принято, что вина за эти события лежит на некоей иностранной державе? А ни на ком из присутствующих, пока не доказано обратное?
– Я за, – сказал военный. – С оговоркой, что если всё же положительное участие кого-то из присутствующих здесь будет доказано, он подвергнется санкциям со стороны всех остальных. Мы всё же патриоты, джентльмены, а сейчас идет война. И я бы очень не хотел видеть Гитлера, Сталина и даже Уинни – нашим президентом.
Все кивнули.
– Тогда наш разговор переходит к проблеме, ради которой мы собрались, – объявил «аристократ». – Так какие условия наш Фрэнки выдвинет Джо в Ленинграде?
– Уинни носится с идеей фикс о недопущении русских в Европу, – сказал «ковбой». – Пожалуй, в этом что-то есть. Потому что с Британией, ослабленной и опутанной нашими долговыми обязательствами, гораздо удобнее договориться, чем с этими непредсказуемыми русскими и их диктатором. Уинни всерьез намерен после капитуляции гуннов заменить Еврорейх Евробританией. И желает взять с бедных французов совершенно фантастическую контрибуцию – после которой лягушатники будут как минимум до конца века ходить с протянутой рукой. Насколько это входит в наши планы?
– Отчего же только Франция? – спросил толстяк. – Если на то пошло, гунны нанесли Англии гораздо больший вред. Или там еще Жанну д’Арк забыть не могут?
– Уинни не уверен, что Германию не займут русские, – ответил военный. – И затем не захотят уходить, как французы из Саара после той войны. Тогда как минимум с ними придется делиться. А всяким там Бельгии, Голландии, Дании, Норвегии, Испании в наполеоновских планах Уинни отводится та же судьба, что и французам: замена немецкой оккупации на свою и британский протекторат. И конечно, прибрать к рукам колонии. Новая Британская империя, но уже в Европе – этот план Уинни пока нигде не опубликован и считается секретным, однако в английском высшем обществе о нем говорят уже все.
– Железный человек из ушедшей эпохи, – сказал «аристократ», – покорить, захватить, присоединить. К его несчастью, время империй прошло – оказывается, содержание колоний может быть и убыточным. Гораздо выгоднее всемирная Латинская Америка – независимы и горды, но вся собственность наша. Думаю, что очень скоро Уинни предстоит испытать самое большое разочарование в своей жизни – на закате своих лет видеть конец созданной своим трудом империи.
– Это вы про Европу, или… – спросил «ковбой». – А не боитесь дать пример и нашим собственным ниггерам? Если и они потребуют.
– А за что боролся еще Эйб Линкольн? – ответил «аристократ». – И чем черные в Конго отличаются от них же в Алабаме? И отчего доктрина Монро должна ограничиваться лишь западным полушарием, почему бы не присоединить и юг? Мне кажется, африканским черным будет лучше побыть нашим задним двором, чем чьей-то колонией: по крайней мере, суверенитет, правитель из своих, флаг, герб и прочие атрибуты. И если кто-то из наших захочет – пожалуйста, уезжайте из Штатов в Конго, не держим. Что до Европы, ее очередь следующая. А после Британия, Россия, весь мир.
– Это понятно, – нетерпеливо сказал «ковбой». – Вопрос лишь в тактике. Иметь ли нам дело с существующими правительствами европейских стран? Или их преемники будут более предпочтительны?
– А отчего бы не использовать британцев, – предложил «аристократ». – Лучше получить уже готовый бизнес, а не создавать свой с нуля. После Нарвика высадка на обороняемый вражеский берег считается авантюрой, и оттого главная ставка Уинни на то, что ворота крепости откроют изнутри. А что мешает нам войти в восставшую Францию вместе с англичанами? И также предложить гуннам, из последних сил отбивающимся от натиска русских орд, почетную капитуляцию? Ну, а после – новые демократические правительства европейских стран, под нашим и британским покровительством, на мирной конференции определят будущее Европы. И в отличие от первых двух пунктов плана, осуждения нацистской верхушки (куда желательно включить и господ вроде Круппа и Флика – зачем нам конкуренты?) и изгнания из Европы русских – которые будут единогласно одобрены – пункт третий бедного Уинни очень разочарует. Контрибуция, оккупация, протекторат – ну, мы же не дешевые гангстеры, зачем грабить, если можно взять всё, причем по-дружески и законно? Америка уважает суверенитет европейских стран и призывает всех последовать ее примеру! Ну а возмещение военного ущерба может быть за счет передачи нам доли вашей собственности. Зачем местным своя промышленность – пусть покупают наши, американские товары, а что они изготовлены в Европе же на принадлежащих нам заводах, это частности.
– Одно лишь дополнение, – заметил военный. – Чтобы этот план был успешен, надо точно выбрать момент начала. Когда немцы уже ослабят свои войска во Франции, но еще будут держать фронт против русских. Значит, важно координировать действия со Сталиным, «ради борьбы против общего врага». Точно знать, когда русские начнут наступление, когда планируют прорвать какой-то там неприступный вал  и идти на Берлин. Чтобы успеть встретить их на Одере, Эльбе, или самое крайнее – на Рейне. Также добиться от русских обязательств вступления в войну против Японии – Всеевропейская конференция не должна быть раньше этого срока, чтобы русские еще считали нас союзниками. Ну и неплохо бы получить от дяди Джо гарантии относительно восточноевропейских стран и нерушимости границ на 1 сентября 1939-го иначе, как по решению всё той же Конференции.
– А если Сталин не согласится? – спросил толстяк. – Тогда что – война?
– Надеюсь, что русский диктатор не настолько глуп, чтобы воевать со всей Европой и нами, – ответил военный. – Тем более что Прибалтику, Галицию, Бессарабию, что там еще на июнь сорок первого, отобрать у него нереально – но наше признание законности принадлежности ему этих земель мы оформим как уступку, за которую потребуем признать наши сферы влияния в Европе. Ну, а дальше русским придется лишь тихо сидеть за своими границами и ждать, когда мы придем их стричь. Впрочем, начало этому можно положить уже сейчас.
– Например, заключить торгово-кредитный договор на наших условиях, – вставил «аристократ», – и открыть свой рынок для наших товаров. Впрочем, о последнем они попросят нас сами, когда вплотную займутся восстановлением своей страны. Выбор у них невелик: или оставаться в крайней нищете, или принять нашу помощь. Умирающий от голода, получив обед в кредит, не думает о процентах. Да, еще одно. Мы должны решить, что делать с Китаем.
– А что с ним делать? – пожал плечами «ковбой». – Дать побольше обещаний Чан Кай Ши, или кто у них там сейчас заправляет. Думаю, другого сейчас мы для него не сможем сделать при всем желании, не так ли? – обратился он к «военному».
– Вы правы, – подтвердил тот. – По нашим данным, японцы намерены сполна воспользоваться полученной передышкой и начать новое наступление. А в связи со сложившейся на океанах обстановкой, в ближайшее время у нас не будет возможности помочь ни военными силами, ни снабжением. Разве что прислать еще нескольких инструкторов…
– Да и тем придется пару месяцев добираться до Китая через русскую территорию, – вставил толстяк. – По мне, не стоит давать даже этого. Эти так называемые китайские войска ухитряются проигрывать япошкам, имея многократный численный перевес! А мы этих японцев бьем с не такими уж большими потерями! Так велика ли разница, захватит Япония Китай или нет?! Всё равно после ее поражения он вернется в нашу сферу влияния…
– Это и вызывает сомнение, – заметил «аристократ». – В настоящее время Китай номинально под нашим влиянием, но в случае, если японцы заставят Чан Кай Ши капитулировать, велика вероятность, что вместо нас Китай придут освобождать русские. После окончания войны в Европе им достаточно будет нескольких месяцев, чтобы перебросить войска на восток, а видя, как они справляются с гуннами, не приходится сомневаться, что японская армия им не противник. По всем нашим расчетам, если не изменить нашу стратегию на Тихом океане, то мы всё еще будем воевать на островах, в то время как войска Сталина уже будут в Пекине.
– Мы можем вывезти Чан Кайши из Китая и создать правительство в изгнании… – начал толстяк.
Но «ковбой» перебил его:
– Правительство, вывезенное из Польши, не особо помогло англичанам. Тем более что и у Сталина есть свой кандидат в правители Китая. Даже если русские официально уйдут из Китая, у нас возникнут лишние сложности с его ставлеником. Но вы сказали об изменении стратегии? – он повернулся к «аристократу».
Собеседник кивнул.
– Да. Если говорить коротко, мы должны действовать быстрее. Не возиться с каждым гарнизоном мелкого островка, а собрав достаточно сил, в первую очередь уничтожить японский флот. Устроить им наш Перл-Харбор, но от которого они, в отличие от нас, уже не смогут восстановиться. А затем осуществить высадку в Китае… Или даже в самой Японии – в случае, если они не сдадутся после бомбардировок. После этого Китай упадет в наши руки без боя.
– Это рискованно! – недовольно отозвался военный. – Не говоря уже о том, как возрастут наши потери при новой стратегии.
– Сожалеть о потерях армии и флота – это дело Фрэнки, – отмахнулся толстяк. – Но по-моему, вы сгущаете краски. Во-первых, уверен, что разгромив Тиле в Атлантике, наш флот сможет так же легко разделаться и с любым японским адмиралом. А во-вторых, Чан Кайши же еще не капитулировал! Думаю, он вполне еще может продержаться хотя бы год, а там уж японцам будет не до него. А если у Китая будет официально поддерживаемое нами и британцами правительство, то и Сталину придется уйти из Китая, точно так же, как в Европе – чтобы не ввязаться в новую войну. И для того, чтобы убедить Чан Кайши в том, что лучше поддерживать именно нас, нам также необходима скорая победа над Тиле, – завершил толстяк, победно оглядев присутствующих. – Тогда Чан Кайши больше не будет сомневаться, что скоро мы придем на помощь, а значит, всякие мысли о капитуляции вылетят у него из головы!
– Принято, – подвел итог «ковбой». – Ну что ж, с этим наш Фрэнки уже может ехать. Когда?
– Когда решится в Португалии, – мрачно произнес военный. – Согласитесь, что требовать что-то без громкой военной победы будет как-то… Если скорректированный план Уинни станет и для нас руководством к действию, то Португалия по большому счету и не нужна – но уйти оттуда мы не можем по чисто политической причине. И лицо потеряем, в том числе и перед Сталиным, и собственный электорат не поймет.
– А не вы ли уверяли, что и армия, и флот послали туда лучшее? – спросил «аристократ». – Так что проиграть мы не должны. Лучшие дивизии из числа переброшенных в Англию и всё, что флот мог в Атлантике собрать. Так что я надеюсь, мы выиграем эту битву – иначе кое-кому придется расстаться с погонами, за бездарность.
– Итак, кладем на обещанную победу две недели, – заявил толстяк. – Считая же с запасом – месяц. Значит, через месяц наш Фрэнки едет в Ленинград. И надеюсь, вы понимаете, джентльмены, что чтобы русские охотнее шли нам навстречу, от нас тоже потребуется кое-что?
– И с каких пор вы стали спрашивать нашего согласия на ваши сделки с русскими? Если посчитать, сколько заводов вы им продали.
– В этот раз товар из особого списка. Химическое оборудование, подобное тому, что идет в известное вам место в пустыне. По утверждению русских, для изготовления топлива для их суперподлодки.
Повисло молчание.
– Вы точно уверены, что у русских нет своего подобного проекта? – наконец спросил военный. – Это оборудование, насколько я помню, даже к продаже кузенам  запрещено!
– У них не было ничего еще два года назад, летом сорок первого, – решительно ответил толстяк. – И я консультировался кое с кем, и меня авторитетно заверили, что за два года, в условиях тяжелейшей войны, невозможно пройти такой путь, чтобы им для своей программы потребовалось именно то, что они у меня заказали! Так что с большей степенью вероятности это оборудование нужно им именно для их «моржихи». И они платят золотом и немедленно – отдельно за срочность. Я такой же патриот Америки, что и вы, но считаю, что и моя страна обязана не мешать мне получать честно заработанную прибыль. Кто-то здесь считает иначе?

И в этот же день, где-то в США. 
Завод фирмы «Дюпон» 
Профессия инженера в те годы по почету и доходам еще не уступала юристу и биржевому игроку. Гений Томаса Эдисона был примером для подражания, в американских университетах на технических факультетах учились в подавляющем большинстве белые американские парни, иностранцы были очень немногочисленны, и это также были белые – китайцы и индусы если и наличествовали, то в единичном числе. И эти парни были, без преувеличения, технической элитой, и Марк Твен не сильно погрешил против истины, приписав своему янки из Коннектикута  все мыслимые технические таланты – похожие на него персонажи тогда встречались реально.
Эти парни не боялись сложной работы. Надо воспроизвести русскую фторохимическую установку, о которой известна лишь приблизительная схема? Но если точно известно, что это было сделано и работает – а как бы спроектировали подобную машину мы сами?
Пентаборан и трифторид хлора поступали из цистерн в реактор (не атомный, а химический). Продукты их взаимодействия, разогретые до высокой температуры, шли в теплообменник, превращая воду, протекающую по трубкам, в пар, идущий на обычную корабельную турбину. На первый взгляд, установка казалась простой и эффективной. Факт ее работоспособности был уже проверен, теперь предстояло экспериментально показать преимущества в сравнении с традиционным двигателем, определив мощность и расходные показатели. Действительно ли субмарина с такой установкой может развивать под водой большую скорость, длительное время?
В случае утвердительного ответа, предстояли испытания уже в море. Для чего предполагалось достроить как фтороход  одну из новых подлодок типа «Балао», заменив дизель-электромоторные отсеки на реактор и турбину. Эти испытания должны были дать опыт эксплуатации такой установки в море – оценить надежность, удобство, сложности обучения экипажа. И наконец, при успешном завершении и этого этапа, закладывалась уже серия быстроходных подводных лодок. Оптимистичный прогноз отводил на всю программу срок в два года, так что субмарины имели все шансы успеть еще на эту войну, ведь стояли же на верфях новейшие линкоры «Монтана» со сроком готовности – год сорок пятый – сорок шестой!
Но это было бы после. А пока – первый прогон машины с выводом на проектную мощность шесть тысяч лошадиных сил, развиваемую стандартной турбиной с эскортного миноносца типа «Джон-Батлер». Пока шесть – но на чертежах была уже более мощная установка с турбиной на тридцать тысяч, от эсминца типа «Самнер». Эта же конструкция была лишь простым и дешевым прототипом, ей никогда не довелось бы работать на корабле.
Поскольку установка была экспериментальной, автоматика управления ею пока отсутствовала. Зато к каждому клапану и рубильнику было приставлено по человеку, должному включать и выключать по команде старшего инженера-испытателя. Впрочем, отчего на военных кораблях личный состав БЧ-5 составляет несколько десятков (на эсминцах) и даже сотен (на крейсерах и линкорах) человек, а на торговых судах, даже самых крупных, вахта в машинном отделении не больше десяти, а обычно и меньше? Именно затем, чтобы всё работало даже при отказе автоматики из-за боевых повреждений и оперативном переключении на дублирующие режимы, предусмотреть которые не может никакой автомат (по крайней мере, до появления бортовых компьютеров).
Запуск успешно. Стрелки на циферблатах резко качнулись вправо – обороты, давление, температура! Звука почти не было – у турбины замкнутого цикла нет выхлопа в атмосферу и, в отличие от дизеля, нет возвратно-поступательных движений, воспринимаемых конструкцией. Машина уверенно набирала обороты. Всё шло точно по плану – на вид.
Трифторид хлора воспламеняет железо, молибден и вольфрам. Воспламеняет со взрывом дерево, бумагу, почти любую органику. При контакте взрывает метанол, ацетон, эфир. С водой реагирует очень бурно, с выделением большого количества тепла. Пентаборан же воспламеняется при контакте с воздухом, легко образует взрывоопасные соединения, детонирующие при ударе, взрывается при контакте с водой – а также является чрезвычайно токсичным веществом нервно-паралитического действия, сравнимым по силе с боевой фосфорорганикой. В известной нам исторической последовательности, пентаборан применялся как топливо для ракет, в паре с трифторидом хлора (окислителем) – но именно эти работы вызвали тщательное изучение всех физико-химических свойств этой «сладкой пары» чрезвычайно опасных веществ, и были найдены меры безопасности при работе с ними. В 1943 году пентаборан и трифторид хлора уже умели получать в лабораторных условиях, однако их особенности были еще мало известны. В техническом задании на разработку оборудования была оговорена устойчивость к агрессивным средам – уже знали, что трифторид в обычных условиях не реагирует с никелем, но не знали, что и никель теряет стойкость с ростом температуры и давления. И не знали еще, что категорически нельзя применять тефлон. И что для материалов, имеющих только защитное покрытие (никелированных, а не никелевых), малейший дефект приводит к очень быстрому проеданию материала на всю глубину, в отличие от других, менее агрессивных аналогов, что просто дали бы пятно коррозии, которое могло месяцами ни на что не влиять. Уже были испытания малой, «лабораторной» модели, они прошли успешно, что успокаивало, и настраивало на оптимистический лад. Но нет корабельных турбин столь малой мощности – и оттого в той, почти игрушечной модели, заряженной буквально несколькими литрами химикатов, давление и температура были намного ниже (а до семисот пятидесяти градусов по Цельсию никель сохраняет устойчивость к трифториду хлора). Мало  было и время работы. И главное, там трубки были цельноникелевыми. Возможно, если бы и на «игрушке» провели бы длительный цикл испытаний, дефект всё же выявился бы, коррозия всё равно ведь шла, только медленнее. Но заказчик торопил, и было принято решение сразу делать полупромышленную установку. Ведь это всё то же самое, лишь размером побольше?
Сначала послышалось шипение. Через секунду сбоку из трубы возле теплообменника ударил факел, как струя огнемета – стремительно растущая в размере, так как пламя дополнительно расплавляло брешь. Помещение цеха-лаборатории не было стерильным, не только стены, но и сама установка снаружи покрашены масляной краской, здание было из кирпича, но перекрытия и внутренние перегородки деревянные. Всё вспыхнуло мгновенно, как политое бензином. Техник-испытатель, ответственный за клапаны подачи, не терял времени, но клапаны оказались слишком тугими, и их было два на него одного, он так и умер: стоя, с руками на маховике. А старший инженер даже не успел крикнуть: «Бежим!» Из четырнадцати испытателей в живых не остался никто.
А когда взорвались цистерны, и с трифторидом, и с пентабораном, по нескольку тонн каждая, начался локальный Армагеддон.

Атлантический океан, 43 °с. ш, 14 °з.д. 16 ноября 1943 года 
Дер эрсте батальоне марширен, дер цвайте батальоне марширен… В реальности же самый дотошный план, где, казалось бы, учтено всё, в неизменном виде живет до первого столкновения с действительностью. Исключения крайне редки – как распространенная легенда, что Наполеон, узнав, что Австрия объявила ему войну, тут же продиктовал весь план будущей кампании, закончившейся для австрийцев Ульмским разгромом, и все события, их время, место и результат, полностью совпали с действительностью. Так то были Наполеон и австрийцы – и то, источник этой легенды неясен, то ли сам Бонапартий, то ли кто-то из его маршалов – ну, а записать задним числом можно всё, бумага стерпит. Аналогично Франция сорокового года, где самым горячим сторонником версии, что гениальный план арденнского прорыва был творением единолично Манштейна, являлся сам Манштейн (в знакомой нам исторической реальности).
План нужен – но в дополнение к нему огромное значение имеет личность за штурвалом, которая может, заметив отклонение, оперативно всё подтянуть, отработать уже подготовленный вариант. Иначе будет, как в ту войну Бонапарта с австрийцами, идиотизм австрийского командующего фельдмаршала Макка, который накануне битвы под Ульмом никак не отреагировал на известие, что французы уже  перешли Дунай и вот-вот атакуют – потому что был исключительно занят составлением своего плана победного форсирования того же Дуная с уничтожением противника, и был тот план, как писал Макк уже после , в своих мемуарах, «настоящим шедевром военного искусства, где была учтена каждая мелочь, предписан маневр каждого батальона». Написано это было уже после поражения – что сказать, если кто-то дурак, то это надолго.
И уж конечно, никто на войне не застрахован от случайной пули или снаряда. Которые могут внести существенные дополнения в план, каким бы совершенным он ни был.
Конвой вышел из Англии 13 ноября. Всего через двое суток после известия, что немцы начали наступление в Португалии. Сорок четыре транспорта под охраной более четырех десятков кораблей охранения, в числе которых старый линкор и целых восемь эскортных авианосцев. Рядом эскадра прикрытия, два новых линкора, «Саут-Дакота» и «Алабама», легкий авианосец «Монтерей», четыре крейсера, двенадцать эсминцев. А за ними, с задержкой на двое суток, вышел флот. «Не эскадра, – думал вице-адмирал Френк Дж. Флетчер, глядя с мостика «Нью-Джерси», – но флот, по боевой мощи превосходящий весь флот такой страны, как Италия или Франция, да и у Англии сейчас осталось всего три тяжелых авианосца и те недомерки, а здесь параллельным курсом идут три красавца типа «Эссекс», лучшие авианосцы мира, способные выпустить в воздух силу, которая разотрет в порошок любую эскадру, какую только можно встретить в этих водах! И сам «Нью-Джерси» – это, без сомнения, самый лучший, самый мощный линкор, превосходящий любой корабль своего класса в британском, немецком, итальянском флоте. Русские, правда, сообщили, что, по их сведениям, последние японские линкоры «Ямато» – это вообще что-то чудовищное: семьдесят три тысячи тонн, восемнадцатидюймовые пушки и полуметровой толщины броня – к этим сведениям, вызвавшим в штабе ажиотаж, близкий к панике, Флетчер отнесся спокойно. Поскольку и типу «Айова», к которому принадлежал «Нью-Джерси», даже в серьезных справочниках вроде британского «Джена» приписывались бортовая броня в сорок пять сантиметров и 35-узловая скорость (в реале бронепояс в полтора раза тоньше, а ход в тридцать узлов в процессе службы был зафиксирован лишь однажды, у одного корабля) – значит, правило «чтобы боялись» знакомо не только нам, но и японцам. О том, что сама «Айова» полгода назад была потоплена, причем этим же противником, германским линкором «Шарнгорст» под командой того же Тиле, который будет сейчас ждать у португальских берегов, адмирал старался не думать. Там была цепочка маловероятных случайностей, которая больше не повторится – а главное, зачем лезть врукопашную, когда у тебя есть кольт, а у противника нет? Без малого триста самолетов на авианосцах растерзают гуннов, не дав им вступить в морской бой – и остается лишь сожалеть, что лавры выловить из воды проклятого пирата Тиле достанутся парням с «Алабамы» и «Саут-Дакоты», которые будут добивать подранков.
С этими мыслями Флетчер вышел из боевой рубки, по прозаической причине… впрочем, точная причина отсутствия адмирала на посту в критический момент так и осталась неизвестной историкам, да так ли она важна? Примем же за факт, что командующий эскадрой покинул пост, совсем ненадолго. Однако это имело очень неприятные последствия.
Случайность звалась U-123, возвращавшаяся из похода в Южную Атлантику. Критичным оказалось еще то, что эскадра шла в режиме скрытности, не поднимая воздушные патрули, эта задача была возложена на четырехмоторные «галифаксы» с британских баз, должные с повышенной частотой просматривать океан впереди по курсу. Расследование позже показало, что в график патрулирования вкралась ошибка или небрежность – виновных британцы так и не нашли. И отдельные лица даже позволили себе оскорбительные высказывания в адрес английского союзника, что это была не просто халатность… но эта склока имеет лишь косвенное отношение к этому рассказу.
Хорст фон Шредер, командир U-123, был опытным моряком. В иной исторической реальности он получит Рыцарский крест в мае сорок четвертого, станет вице-адмиралом бундесмарине, и умрет в покое в 2006 году, в возрасте восьмидесяти семи лет. Но история уже перевела стрелку, сначала послав ему королевскую дичь, о которой может мечтать подводник – вражеский линкор и три авианосца, – ну а после… Что ж, жизнь такова, что ничего не дает бесплатно.
U-123 шла под шнорхелем. Подводники очень не любили этот режим – при волне, когда труба перекрывалось захлопкой, дизеля начинали сосать воздух прямо из отсеков, ощущение было ну очень поганое! Но с недавних пор эти воды – вблизи от базы, но также и рядом с Англией – стали очень опасными, так что лучше потерпеть, но с большей гарантией вернуться живыми. И если в самом начале была случайность, что американцы, совершая противолодочный зигзаг, сами выскочили на пересечение курса, то капитан-лейтенант Шредер, имевший на боевом счету восемь судов (одно, правда, было шведским, другое и вовсе испанским), увидев в перископ столь жирные цели, времени не терял.
Дистанция – шестнадцать кабельтовых, скорость цели – двадцать три узла. На такой скорости плохо работает акустика даже у БПК конца века, куда там эсминцам этих времен! Считалось, что большой ход, непредсказуемая смена курса и патрули береговой авиации, сообщающие, что лодок в этом районе нет, являются достаточной защитой. Действительно, встреча могла произойти лишь случайно, еще большей случайностью была сама возможность выйти в атаку – но бывает, что и на игральных костях выпадают одни шестерки. И как раз такой случай выпал сейчас, словно прилетела шальная пуля!
Еще одним обстоятельством, благоприятным для немцев и совсем наоборот для янки, было то, что в носовых аппаратах были заряжены четыре парогазовые G7a, оставляющие на воде след, но гораздо более быстрые. Чтобы скрытно стрелять с большой дистанции по тихоходным транспортам, лучше подходили электрические G7e, и Шредер вовсе не был безрассудным человеком. Встретив у Фритауна конвой, он не рискнул прорывать кольцо кораблей охранения, а дал залп с предельной дистанции, с какой был шанс попасть… ну не попали, но шанс точно был! После были еще случаи – короче, на борту остались как раз те демаскирующие торпеды, которые, как положено, зарядили в аппараты – такой порядок. Зато они имели скорость в сорок четыре узла против тридцати у электрических, что при стрельбе по быстроходной цели было решающим.
Заход на колонну авианосцев. Первый уже миновал угол стрельбы, зато второй вписывался хорошо. И сразу залп всеми четырьмя носовыми, время до попадания – две минуты с небольшим. А дальше азарт сыграл с капитан-лейтенантом Шредером очень злую шутку, ведь он заходил в атаку под дизелями со шнорхелем, рассудив, что при переходе на электромоторы восьмиузловый ход съест заметную долю заряда батарей, который будет очень нужен после, когда придется отрываться от преследования. Он оказался прав, в смысле, что именно благодаря этому рывку успел всё же выйти в положение для атаки – но когда уже после залпа отдал приказ перейти к полностью подводному ходу, услышал крик акустика: «Эсминец слева, пеленг 20, быстро приближается!» Будь на месте U-123 старая добрая «семерка», шанс спастись был бы хороший – но «девятка» слишком громоздка и неповоротлива, погружается медленнее. Впрочем, даже успей она погрузиться, спасение было под вопросом: эсминец бы прошел прямо над лодкой, сбрасывая бомбы – и если асдики этих времен часто давали ошибку на расстоянии – слишком много неизвестных параметров добавляет гидрология, – то с обнаружением лодки под килем, чтобы установить точную глубину подрыва глубинных бомб, эти приборы уже справлялись хорошо. Лишь новая лодка «тип XXI» могла бы успеть уйти в сторону и нырнуть глубоко – но Шредеру уже не придется вступить в командование одной из первых лодок этой серии, как это случилось в иной истории, судьба перевела стрелку.
Эсминец «Буш», идущий во фланговой завесе, заметил лодку почти сразу после пуска торпед. На «флетчерах», в отличие от эскортных кораблей, не было «хеджехогов» – залповых ракетных бомбометов, стреляющих вперед по носу. И потому действия командира были: курс прямо на лодку, приготовиться к бомбометанию. Но субмарина еще болталась около поверхности, когда «Буш», разогнавшийся до тридцати узлов, врезался ей в борт. О чем думал Шредер, задержавшись с погружением, или виной тому была какая-то неполадка, осталось неизвестным – спасшихся с U-123 не было. У эсминца разбит носовой отсек и вышла из строя гидроакустика, осадка «свиньей» и максимальный ход чуть за двадцать – но повреждения точно не смертельны, а до Англии не так далеко.
Конечно, эсминец одновременно с выходом в атаку доложил об обнаруженной угрозе. Поднял на мачте сигнал «атакую подлодку» и дублировал ратьером. Что должны были делать авианосцы, получив это известие? Стандартные действия, известные еще с прошлой Великой войны – это поворот, приводя предполагаемое место подлодки себе за корму, и самый полный ход. И что, каждый из авианосцев начал немедленно действовать так? Счас!
Ведь корабли шли в общем ордере. Кильватерной колонной – а слева от них, параллельным курсом, такая же колонна из «Нью-Джерси» и крейсеров. И маневрировать самостоятельно – это как минимум превращение ордера в кучу, а максимум – угроза столкновений. Потому – доклад адмиралу, который и должен оценить ситуацию и принять решение: поворот на такой-то новый курс, «все вдруг», то есть одновременно, или «последовательно», то есть сохраняя прежний ордер, по-сухопутному строй. Именно так действовал другой американский же адмирал у Нарвика, когда «Воронеж» изображал там немецкую лодку. Но там было время – а вот здесь его не оказалось.
Эскадра шла в радиомолчании. И командир эсминца не сумел быстро решить, стоит ли его нарушать, прибегнув к УКВ, или поступить как велено, по-уставному. Но флагман, «Нью-Джерси», шел в дальней колонне, и потому, чтобы сигнал был на нем принят, оказавшиеся по пути корабли (авианосцы), четко его отрепетовали (повторили, передали на флагман). И, подготовившись к повороту, стали ждать приказа адмирала, с указанием нового курса и порядка маневрирования. Тем более что сигнал говорил: «Обнаружил подводную лодку, угроза торпедной атаки, атакую, дистанция и пеленг». А не «атака с подводной лодки», то есть уже видны следы торпед – с авианосцев же их поначалу не видели, расстояние всё же и волна. Ошибся сигнальщик, за что был после наказан. И ситуация, в общем, ординарная – наши парни вовремя обнаружили угрозу и гоняют гуннов или джапов, которым сейчас будет не до атаки, шкуру бы свою спасти!
Именно так поняли обстановку и в рубке «Нью-Джерси». А адмирала нет – и добро бы он ушел отдыхать, своим приказом оставив ответственного: «Пока меня нет, исполнять все его приказы», – так ведь тут он, только где-то ходит, вот сейчас вернется. Ну совсем как случай у нас: подлодка К-21, лето сорок второго, у берегов Норвегии, вахтенный помощник докладывает: «Командиру просьба выйти наверх!» – «Мля, ты сам должен был приказать срочное погружение, когда немецкий самолет заходит в атаку!» А время идет, две минуты с секундами. И на немецких подлодках прицеливание ведет не глаз-алмаз командира, у каждого свой, как бывало у нас в иной реальности всю войну – а довольно точный прибор управления торпедной стрельбой. И неприятности последовали.
Адмирал Флетчер появился в начале второй минуты. Выслушал доклад, приказал «к повороту». В это время на авианосце «Банкер-Хилл», идущем вторым в колонне, уже видели следы приближающихся торпед. И уворачиваться было поздно – корабль был внутри веера расхождения залпа, рассчитанного автоматом торпедной стрельбы для гарантированного поражения цели. Авианосец не катер: тридцать с лишним тысяч тонн, быстро курс не изменить.
Попала всего одна торпеда, оборотная сторона стрельбы веером. Одна – но в корму, в румпельный отсек. Перо руля оторвало, рулевая машина накрылась – в походных условиях не лечится. В принципе, авианосец боеспособен, может сохранять ход, управляться машинами, и так же свободно выпускать и принимать самолеты – вот только с поворотливостью стало совсем плохо! А корабли в одном строю, вы не забыли? И что с этим делать – выделять инвалида в отдельный отряд, придав ему эскорт?
Оправдывают ли эти неприятности гибель сорока восьми человек экипажа U-123? Так ведь зависит от того, что будет после, сумеют ли ими воспользоваться. Насколько это скажется на действиях авиагруппы в будущем сражении?
И это было только начало.

История Второй мировой войны. Т. 6, ч. 2, гл. 11. 
Битва за Португалию. Изд. Института военной истории министерства обороны СССР, 1994 (альт-ист.) 
Португалия была последней европейской страной, подвергшейся немецко-фашистской агрессии. Это произошло в мае 1943 года как итог сговора между двумя фашистскими диктаторами, Гитлером и Франко. Гитлеру была нужна Испания на стороне Еврорейха и захват Гибралтара, что в значительной степени снижало бы активность британского флота в Средиземном море. Португалия была в экономическом и военном плане много слабее Испании, но ее нейтралитет был закреплен договором 1939 года между Франко и Салазаром, гарантом которого были англичане, давний португальский партнер и покровитель. Но с выбором Испанией своего места на стороне Еврорейха стало очевидным, что в таком случае Португалия послужит плацдармом для английского вторжения, если не немедленно, то в ближайшей перспективе. Потому договор превратился в клочок бумажки, и Португалия была обречена.
К счастью для португальцев, в первый момент основные силы немцев на Пиренейском полуострове были сосредоточены против Гибралтара. В помощь своему испанскому союзнику Гитлер выделил всего лишь две горнострелковые дивизии (7-я, в июне прибыла 5-я), наступательных же возможностей испанской армии оказалось явно недостаточно, несмотря на значительную численность – танковых и моторизованных соединений в ее составе не было совсем. Также испанцы, считая собственно португальскую армию слабым противником, не проявляли должной быстроты в наступлении, продвигаясь основательно и неспешно. Тем самым они совершили грубую ошибку, позволив союзникам сформировать португальский плацдарм.
В планах союзного командования в случае успешного завершения североафриканской кампании было развитие успеха посредством высадки на Сицилию, а затем в материковую Италию (эта несостоявшаяся операция носила название «Хаски»). И для ее осуществления уже были выделены находящиеся в Англии войска и транспортный тоннаж. Также второе наступление Роммеля в Тунисе началось еще в апреле – и американская сторона, договорившись с британцами об «ответственности» за западный участок фронта, в действительности начала отвод войск из Алжира в Марокко – и в мае значительные сухопутные силы уже находились в районе Касабланка-Рабат. В результате, когда в Португалию началось вторжение, первые американские части успели прибыть уже 17 мая, всего через сутки после того, как испанско-немецкие войска пересекли границу.
Первыми прибыли части морской пехоты США. Высадка производилась на участках Фару-Сагреш и Синес-Лиссабон. Португальская армия практически не оказала сопротивления, а уже вечером 17 мая было объявлено о присоединении Португалии к антигитлеровской коалиции. Следует отметить, что хотя Португалия считалась американской зоной, там поначалу были и британские сухопутные войска, хотя и в меньшем числе.
К концу мая фронт установился по линии, в целом отходящей на несколько десятков километров от португальско-испанской границы. На севере наступающим так и не удалось преодолеть горный хребет от города Браганца до Барка-Д’Альва, дальше шли бои за Гуарду, запирающую вход в долину реки Рио-Мондего, южнее оборонялся Корвино, держащий долину Рио-Зеросо, снова горы у Кастело-Бланко, затем местность становилась более ровной, подходящей для действия танковых и моторизованных войск, самые яростные сражения шли у Порталегре, за которым всего в полутораста километрах был Лиссабон, затем границу снова прикрывали горы от Бадайоса до Мауры, перевал у города Серпа был захвачен, но американцы удерживали Байо, не позволяя выйти на равнину. Дальше фронт шел по горному хребту до Аямонте на южном побережье. После первых попыток прорыва началась вялотекущая позиционная война – вопреки опасениям союзного командования, немецкий 14-й танковый корпус (в составе 10-й танковой, 29-й моторизованной, и в оперативном подчинении, 42-й егерской дивизий) штурмовавший Гибралтар, был позже послан не в Португалию, а в подкрепление Роммелю под Каир. Существует точка зрения, что испанцы не стремились к победе, помня об обещании Франко Гитлеру «после завершения португальской кампании послать испанские войска на Днепр». Это выглядит правдоподобным, учитывая, что за исключением «Голубой дивизии» и очень небольшого участия в североафриканской кампании, в эту войну испанских войск не было нигде вдали от своей территории – Франко, желая использовать союз с Гитлером в своих целях, соблюдал прежде всего свои интересы. Что до немцев, то у них этот театр приобрел прозвище португальский курорт  – в сравнении с тем, что в эти же дни происходило на Днепре и в Белоруссии. Верховное командование в Берлине, ОКВ и ОКХ, взирало на это с олимпийским спокойствием – впрочем, после катастрофы на Востоке, когда советское наступление казалось неудержимым, выделить значительные силы для отдаленного и второстепенного театра не представлялось возможным.
Всё изменилось осенью 1943 года. Тому было несколько причин. Во-первых, фронт на Востоке, казалось, стабилизировался по Висле и Карпатам. Во-вторых, сильная армия Роммеля, дойдя до естественного предела  продвижения на Ближнем Востоке, не имела дальнейших задач. В-третьих, к этому времени Еврорейх начал испытывать острую нехватку минеральных ресурсов – и Португалия, богатая вольфрамовыми и оловянными рудами, представляла ценную добычу. В-четвертых, Гитлер надеялся на вывод из войны западных союзников – или, по крайней мере, на лишение их единственного плацдарма в континентальной Европе. В-пятых, требовалось дать боевой опыт дивизиям, сформированным из остатков частей, разбитых на Восточном фронте.
Для операции «Дакар» была создана группа армий «Лузитания» под командой фельдмаршала Эрвина Роммеля, прибывшего на должность вместе со своим отлично слаженным штабом. Подчиненные ему войска включали 5-ю танковую армию (танковые корпуса «Тропик» и «Крит»), 10-ю горную армию (49-й и 51-й горнострелковые корпуса), 1-й парашютно-десантный корпус (1-я и 4-я парашютные дивизии) и 75-й армейский корпус, играющий роль резерва. Всего же насчитывалось двадцать дивизий, из них три танковые, пять моторизованных, две горнострелковые, две егерские, две парашютные, шесть пехотных.
Главной ударной силой, бесспорно, были 15-я и 21-я танковые дивизии, входящие в корпус «Тропик», сохранивший даже эмблему Африканской армии. Эти две дивизии прошли с Роммелем весь его африканский путь – Тобрук, Эль-Аламейн, отступление, Тунис, второе наступление, Каир, Суэц, Багдад – отличались огромным опытом и высочайшим боевым духом, вера их в своего фельдмаршала была просто фанатичной. Следует отметить также 60-ю моторизованную дивизию «Фельдхеррнхалле», укомплектованную исключительно добровольцами, лучшими членами СА, а также 719-ю пехотную дивизию, сформированную из добровольцев Берлина, Потсдама и Антверпена (дивизионная эмблема – заяц, сидящий «столбиком»), и еще 1-ю парашютную дивизию (ранее была 7-й воздушно-десантной, старейшая и опытнейшая десантная часть вермахта). Вторая из названых парашютных дивизий, 4-я, была недавно сформирована и только завершила подготовку, зато у нее был опытнейшей командир, генерал-майор Хайнрих Треттнер, блестящий организатор, с личным опытом проведения десантов в зону Коринфского канала и на Крит.
Огромный боевой опыт, в том числе и Восточного фронта, имели очень многие немецкие командиры всех уровней. Командующий 5-й танковой армией генерал-полковник Ганс-Юрген фон Арним был командиром 17-й танковой дивизии в Смоленском сражении (после снят с должности и понижен в звании за самовольное отступление от Москвы). Другой армией, задействованной в операции «Дакар», 10-й Горной, командовал генерал Карл Эгльзеер, прежде комдив 4-й горнострелковой дивизии, с которой прошел весь боевой путь до Тамани, откуда был вывезен раненый, едва ли не последним самолетом. Заново сформированным 49-м горным корпусом – взамен погибшего в Крыму – командовал папа  Юлиус Рингель, прозванный так вследствие огромного уважения подчиненных, бывший комдив 5-й горнострелковой дивизии, разгромленной под Ленинградом – пополненная и переформированая, эта дивизия тоже была здесь, вел ее бывший заместитель папы , теперь генерал-лейтенант Макс-Гюнтер Шранк. Пехотной 362-й дивизией, воссозданой из остатков, уцелевших после битвы на Днепре, командовал генерал-майор Ганс Голльник, бывший комдив 36-й моторизованной, уничтоженной на Восточном фронте. Командир 29-й моторизованной дивизии генерал-майор Вальтер Фрис участвовал во всех кампаниях вермахта, начиная от Польской и кончая Сталинградом. Командир 305-й пехотной дивизии (восстановлена из остатков уцелевших после Сталинграда) генерал-майор Винценц Мюллер, бывший начальник штаба 17-й армии, также как и комдив 4-й горнострелковой дивизии, едва успел эвакуироваться с Тамани. И даже дивизии, заново сформированные из остатков разбитых на Восточном фронте, как например 34-я пехотная, почти полностью погибшая на Днепре, всё же имели какое-то количество прежних офицеров и унтеров, носителей ценного боевого опыта.
Оттого боевой дух был высоким. После русского пекла, Португалия казалась райским местом. Еврорейх выглядел еще достаточно сильным, а что до временных неудач, то, как сказал еще один ветеран Восточного фронта генерал-полковник Антон Достлер, командующий 75-м армейским корпусом: «Мы были слишком гуманны к русским – надо было вообще не оставлять позади живых». Теперь же этот генерал, прославившийся не столько воинскими успехами, сколько крайне жестоким отношением к военнопленным и гражданскому населению, горел желанием применить свой опыт и здесь.
Войска были хорошо оснащены. Все три танковые дивизии были более чем наполовину вооружены «Пантерами», следует упомянуть также тяжелый танковый батальон «Фельдхернхалле» (не путать с одноименной мотодивизией!), сформированный из остатков личного состава 503-го батальона, погибшего на Висле, имеющий помимо «Тигров» взвод новейших тяжелых танков «Королевский Тигр», проходивших фронтовые испытания. Мотопехота танковых дивизий была полностью оснащена полугусеничными бронетранспортерами, как и первые батальоны в полках моторизованных дивизий. Артиллерия включала в себя тяжелые артполки 170-миллиметрового и 210-миллиметрового калибра, на железнодорожных транспортерах. Также, помимо двух десантных дивизий, наличествовала отдельная моторизованная парашютная бригада полковника Рамке – которая могла быть использована или в качестве полностью моторизованной пехоты, или десантироваться в полном составе, с учетом сравнительно незначительных потерь транспортной авиации на африканском театре военных действий.
Оборотной стороной привлечения к операции столь большого числа лучших войск Германии была необходимость сразу после ее завершения отбыть на Восточный фронт, а потому накладывались жесткие рамки как на время, так и на допустимый уровень потерь.
Следует отметить, что немцам удалось в значительной части скрыть развертывание своих войск. Так формирование «воссоздаваемых» дивизий (34-й, 94-й, 305-й, 362-й) в южной Франции совсем не привлекло внимания разведки союзников, как и вывод во Францию же «на отдых и пополнение» и других частей из приведенного списка. И африканский корпус Роммеля, спешно выведенный из Ирака, разгружался в Марселе. Также часть тылов группы армий была завезена к фронту под видом «текущего обеспечения» испанско-немецкой группировки. В союзных штабах подняли тревогу, лишь когда было обнаружено выдвижение в Испанию значительного числа немецких войск и смены ими испанцев на линии фронта. Это произошло 4 ноября, а 11 ноября началось немецкое наступление. И значительно усилить свои войска в Португалии союзники уже не успевали.
Со стороны англо-американцев, в Португалии на 11 ноября была развернута 7-я армия США, под командой генерал-полковника («трехзвездный генерал») Уильяма Худа Симпсона, отличившегося великолепно организованным, быстрым и без потерь выводом войск из Туниса с последующей организацией обороны вокруг Касабланки. В состав армии входили 5-й и 7-й корпуса, которыми командовали соответственно генерал-лейтенант Ллойд Фридендол, характеризуемый как «знающий командир, неплохой организатор, но нуждающийся в волевом вышестоящем командующем, из-за своей склонности к панике в сложной обстановке» – из-за этой своей особенности он уже проиграл уступающим в силе войскам Роммеля у Кассеринского прохода в Тунисе – и генерал-лейтенант Уэйд Х. Хейслип, штабист корпусного уровня еще с прошлой Великой войны, участник Сен-Мийельской битвы, но пока не имеющий реального боевого опыта этой войны. Из дивизионных генералов следует отметить генерал-майора Эрнеста Хармона, командира 1-й бронетанковой дивизии «Старые Железнобокие», одного из лучших американских танкистов, имеющих прозвище «маленький Паттон», он славился тем, что мог противостоять неверным, на его взгляд, шагам вышестоящих начальников – что не помешало разгрому его дивизии у Кассерина. Второй дивизией, «Голова Индейца», командовал генерал-майор Уолтер М. Робертсон, отличившийся в дальнейших событиях этой войны, но на указанный момент еще не имевший боевого опыта – дивизия его однако была очень сильная, считалось, что она, в не слишком сложных условиях, способна самостоятельно выполнять задачи корпуса. Третья дивизия «Скала на Марне», командир генерал-майор Люсьен К. Траскотт, уже успела получить африканский опыт. Напротив, 104-я пехотная дивизия была совсем еще необстрелянной, предполагалось, что она достигнет боеготовности лишь в следующем году, но обучение ее было ускорено в связи со срочной переброской в Европу. Новой была и 10-я горнопехотная дивизия, завершившая обучение лишь в сентябре 1943-го, однако ее личный состав был хотя бы привычен к местности, добровольцы из шахтерских семей умирающих городов в Аппалачах и из числа жителей Скалистых Гор. Еще в составе Седьмой армии были 85-я пехотная «Дивизия Кастера», примечательная лишь наличием в составе некоторого количества индейцев, 45-я аризонская пехотная дивизия «Громовая Птица», командир генерал-майор Трой Г. Мидлтон, артиллерист, считался очень талантливым и перспективным, этот пост был его «стажировкой» перед принятием командования над 8-м армейским корпусом, готовящимся к высадке во Франции; 36-я техасская пехотная дивизия, командир которой, генерал-майор Фред Л. Уокер, отличался способностью исполнять приказ вышестоящего командования любой ценой, невзирая на потери и реально сложившуюся обстановку – до тех пор, пока приказ не будет отменен.
Таким образом, двадцати немецким дивизиям противостояли всего восемь американских – учитывая их несколько большую численность, средства усиления, и значительное количество отдельных частей, соотношение сил было примерно двенадцать к двадцати. Но боевой опыт ограничивался в лучшем случае короткой африканской кампанией, а у значительной части командиров и войск отсутствовал вообще.
Однако боевой дух и решительность американцев тоже можно было назвать высокими. Как пишут в мемуарах участники тех событий, «мы были полны решимости победить этого плохого парня Гитлера и не сомневались, что мы его одолеем!»

Томас У. Ренкин, бригадный генерал Армии США, в ноябре 1943-го капитан, командир роты «А» 610-го противотанкового батальона. Из письма к У. Черчиллю, использованного им в работе над «Историей Второй мировой войны». Текст опубликован в Приложениях к изданию: Лондон, 1970. Действие происходит 16 ноября 1943-го, к западу от Порталегре (альт-ист).     
Мы сделаем это! Где этот плохой парень, которого мы должны победить?
Именно с таким настроением мы пришли сюда. Все в мире, кроме нас, воюют за свои эгоистические интересы – за аннексии, контрибуции, колонии. Плохой парень Гитлер хочет всех сделать своими рабами, ну а русские большевики – отобрать у всех собственность и отдать нищим. И только Америка сражается за высокие идеалы свободы, демократии, самого лучшего мирового порядка. Наше процветание и богатство не есть ли лучшее доказательство, что Господь благоволит к нашей стране – как бы иначе он терпел такое?
Я ушел в армию после колледжа, в двадцатом веке профессия инженера гораздо лучше оплачивается, чем проповедника, кем был еще мой дед. Считаю, что техника, оружие, машины – это всё по части науки, но вот вопросы души и веры по-прежнему в компетенции Церкви, так было и будет всегда. Русские погрязли в безбожии, европейцы в разврате и удовольствиях, Гитлер вообще предался врагу рода человеческого, устраивая черные мессы с кровавыми жертвами, и лишь одна Америка остается истинно христианской, богобоязненной страной – значит, с нами Бог, и мы не можем проиграть! И воля его – всё равно что звезда шерифа на нашей груди: творить на всей земле Закон и Порядок, ну а все, кто смеют быть против – это преступники, подлежащие наказанию, разве может быть иначе? А потому мы их непременно одолеем!
Португалия – это примерно как наш Техас, где я жил одно время. Или скорее, Нью-Мексико, где я тоже бывал – земля здесь не пастбищная, а сухая, каменистая, даже там, где нет гор. И копать в ней окопы – это сущее наказание; впрочем, у нас было много времени, пока мы сидели в обороне. Тем более конкретно нам этим заниматься не приходилось: мы всё же не пехота, а истребители танков. В моей роте, одной из трех нашего батальона, двенадцать противотанковых самоходок «Хеллкет» – «адская кошка», «ведьма» – очень злая и кусачая девочка, легкая и быстрая, с пушкой сильнее, чем у «Шермана», но тонкой броней, ей не нужно было лезть в открытую драку, а лишь больно кусать издали. По уставу, танки с танками не воюют, так что если враги прорвутся, это будет наша работа. И не слишком обременительная: за всё лето мы видели здесь вражеские танки всего один раз. И мы тогда расстреляли их, как на полигоне, сожгли десяток за пару минут, даже состязались друг с другом, кто успеет раньше. Танки были хуже наших «стюартов», не говоря уже о «шерманах» – тихоходные, неповоротливые, с броней еще слабее нашей, пушка примерно как британская двухфунтовка – как сказали нам пленные испанцы, бывшие русские Т-26. И я подумал тогда: «Надеюсь, русские продержатся еще с год, пока мы не выручим их». Правда, в последнее время им удается как-то побеждать, но как писали газеты, ценой огромного напряжения и потерь, и я был уверен, это правда, потому что надо быть безумцем, совершенно не ценящим жизнь, чтобы идти в бой на этих жестянках. Но потерпите, мы уже идем – возьмем Берлин где-нибудь через год, ведь мы же самые лучшие – а может даже, гунны капитулируют раньше, как в ту, прошлую войну? И на земле установится вечный и всеобщий мир, где больше не будет войн – ну разве что с теми, кто не приемлет идей демократии, но ведь таких останется немного? Слышал, что и русские начинают понемногу принимать наши ценности – надеюсь, они не будут слишком тянуть, а то не хотелось бы прийти и учить их, как Гитлера, хорошим манерам, мы ведь в этом мире справедливый и добрый шериф, окей!
Это совсем не было похоже на прошлую Великую войну, о которой рассказывал отец. Колючая проволока, сплошные линии траншей – теперь это архаизм! Если бы командование решило, прибыли бы саперы с бульдозерами, экскаваторами, привезли бы типовые, изготовленные в Штатах на заводе, бетонные детали и броневые колпаки, и в установленный срок построили бы под ключ  мощный укрепрайон, мало уступающий линии Мажино. А так, строго по уставу, пехотинцы рыли окопы положенного размера – чтоб накрыть плащ-палаткой, глубиной в ярд; где стояли дольше, углубляли в полный рост. Блиндажей не стоили, с гораздо большим комфортом располагались в постройках какой-нибудь деревни рядом. Проволоки не было вовсе, как и минных полей – зачем, если завтра, или когда-нибудь, будем наступать? Всё было по уставу, как нас учили.
Ведь главное на войне что – огонь, маневр и связь. От каждого взвода был телефон, местность впереди пристреляна, и когда испанцы начинали атаку, сразу открывали огонь наши тяжелые батареи. «Серенадой», отработанным методом по четкому графику, когда снаряды рвутся стеной, сметая там буквально всё. Ну, а если враг всё же прорвется, его танки и бронемашины, потому что пехота никак не могла бы выжить в этом аду – то их должны были встретить и уничтожить мы, быстро выдвинувшись на подготовленный рубеж. Но за всё время, как я сказал, это было лишь однажды. А так мы и стояли в готовности, даже не выстрелив ни разу. Парни даже ворчали, вроде и война, а что дома рассказать, когда вернемся – ни славы, ни наград!
Все изменилось одиннадцатого числа. Сначала нас бомбили. Дед слышал от прадеда и рассказывал мне об ужасном боевом крике краснокожих, «от которого хребет проваливается в задницу», так вой «штук», пикирующих на тебя, это еще страшнее. Затем был воздушный бой, кто в нем победил и с каким счетом, мы не поняли, один сбитый спускался на парашюте почти нам на головы, по нему с азартом стреляли, не попали, и на земле едва не подняли на штыки, если бы он не крикнул – оказался наш. У нас обошлось без потерь, а вот пехоте, говорят, досталось, и хуже всего, что пообрывало телефонные линии, так что связисты долго бегали с катушками. А наши 155-миллиметровые стреляли так, что салют на День независимости показался бы школьным фейерверком. Затем мимо везли раненых, их было много, очень много. И это был лишь первый день.
Мы стояли не на передовой, а милях в десяти в тылу. С расчетом, чтобы нас не достала их артиллерия – а мы могли бы после быстро выдвинуться при вражеской угрозе. Впереди гремело непрерывно, уже не испанцы, а сами гунны пробивали нашу оборону – много позже я встретил своего приятеля, тоже артиллериста, но противотанковой роты в пехотном полку Третьей дивизии, у них были 37-миллиметровые пушки на «Доджах», и он рассказывал, это было страшно, когда они, как на учениях, выскочили на поле против немецких танков, и их всех расстреляли в минуту, от роты осталось пять человек! Спасала лишь наша артиллерия – но и у нее были проблемы. Авиация гуннов, которой мы прежде даже не видели, вдруг стала очень активной, и наши тяжелые батареи были для нее приоритетной целью. Связисты просто не успевали чинить линии, а раций было недостаточно. У немцев тоже были большие пушки, причем еще более крупного калибра, чем наши сто пятьдесят пять. И самое страшное, пошел слух, что кончаются снаряды – что немецкие субмарины и авиация устроили на море настоящий террор, и транспортам трудно прорваться, очень многие потоплены.
Но персонально нас это не касалось. Мы всё так же сидели в отдалении от передовой. Нас даже не бомбили, хотя летали постоянно – но зенитки, стоявшие рядом, палили во всё, что мимо летело, я лично видел, как сбили троих, правда, один снова оказался наш. Однако мы надеялись, что будет, как в мае, когда испанцы так же рвались к Лиссабону, но их удалось остановить.
В тот день, 16 ноября, всё началось с того, что наша артиллерия огонь не вела, по крайней мере на нашем участке. Не знаю, отчего солдатское радио говорило, что гуннам, которые накануне летали очень интенсивно, удалось отбомбиться метко и хорошо. Затем пришел приказ нам выдвинуться вперед, на указанный рубеж, так как немцы прорвали фронт. И мы задержались совсем немного, на четверть часа, ну может, минут на двадцать. Но не случись этого, мы остались бы гореть в той долине все до одного! Как те парни из Первой бронетанковой.
Дорога спускалась к югу с гряды холмов – невысокой и не слишком крутой, но на танке въехать трудно – и поворачивала налево, где-то с милю или чуть меньше шла по долине какой-то речки внизу, а затем снова взбегала в холмы, это место было плохо видно с перевала. Мы задержались, и оттого колонна Первой дивизии, «железнобоких», успела выскочить на дорогу впереди нас – «шерманы», не меньше батальона, пехота на грузовиках – они должны были, после того как мы остановим немцев, добивать и оттеснять назад уцелевших, ликвидируя прорыв. Местность была совершенно открытой, желто-серая выжженная земля, лишь изредка были видны одиночные кусты и деревья. И пыль, очень много пыли от движущихся машин, целое облако, так что трудно было смотреть. И железные остовы по обочинам – сгоревших от вчерашней бомбежки. За последние дни «фокке-вульфы» совсем обнаглели – гонялись даже за одиночными машинами. Оттого в каждую колонну теперь старались ставить зенитные самоходки, эрликоны на полугусеничных бронетранспортерах. От налетов это всё равно не спасало: выскочит, сбросит бомбы, обстреляет, и исчезнет – но колонны без зениток немцы могли утюжить до полного истребления, летая почти по головам. Наши истребители встречались в воздухе гораздо реже. Что очень нервировало – когда постоянно ждешь удара с воздуха, как воевать?
Мы даже не сразу поняли, что колонну внизу обстреливают. В облаке пыли мелькали вспышки разрывов, и тянулся черный густой дым. «Шерманы» стреляли, пытаясь развернуться в боевой порядок, но пыль и дым мешали им тоже, ну а нам ничего нельзя было разобрать. Я скомандовал «стой», безумием было лезть в эту свалку – и к тому же мы были уверены, что крутые «железнобокие» разберутся сами. Но дымов становилось всё больше – те, кто выдвигались вперед, из облака пыли и дыма уже горящих, сами становились мишенями, они тоже стреляли, но мы не видели, в кого. Мы поняли, что что-то идет не так, лишь когда хвост колонны, развернувшись, пытался уйти на перевал и натолкнулся на нас, нам кричали из машин, что впереди гунны, танки, их много, сейчас они будут здесь – «и убирайтесь с дороги, пока и нас и вас не поубивали!»
Мы не испугались. Просто не думали, что нас тоже могут убить, ведь мы же хорошие парни, проиграть не можем! «Ведьма» – очень хорошая боевая машина, с достаточно сильной, меткой и скорострельной пушкой. Один взвод и зенитка успели развернуться на перевале, уйдя влево с дороги, там была небольшая площадка прямо на гребне холмов. Ну а восемь машин заняли позиции на обочине дороги, пытаясь укрыться за камнями. У нас на корпусе было всего полдюйма брони, только от пуль и маленьких осколков, нам был смертельно опасен даже пулемет 50-го калибра! И полтора дюйма на башне – выдержит снаряд двухфунтовки, если повезет. «Ведьма» всё же была девушкой, а не громилой, она умела лишь наносить, а не получать удары. Но мы не бежали от боя, готовые встретить врага шквалом огня!
Впереди что-то горело и взрывалось, из пыльного и дымного месива навстречу нам выскочило еще несколько машин, танков не было ни одного. Затем наши «засадники» сверху начали стрелять, у них был лучше обзор, а мы по-прежнему не различали впереди ничего, кроме какого-то непонятного движения, нельзя было разобрать, где гунны, а где наши. Ведь не больше десятка грузовиков и джипов успели проскочить назад мимо нас, а где все остальные?
Выстрелы впереди, в ответ – но не по нам. Зато наверху сразу потянулся черный дым, за ним второй – двух «засадников» уже подбили! А мы так и не вступили в бой! Ну где же гунны, бронебойный снаряд в казеннике, рука на спуске, мы вглядывались в дым, в злом ожидании – только покажитесь! Кого тут убивать? «Третий, я Первый, да кто там у вас?» – «Танки гуннов, просто огромные, мы их не пробиваем!» – «Сколько?» – «Видим пока десяток».
Сверху наш третий взвод вел бой. И никто не отступил. Даже зенитчики поливали вниз очередями – черт, значит, там кроме танков у гуннов еще и пехота есть? Не будь этого, мы бы, наверное, рванули в дым, вперед, разобраться с теми вблизи, в конце концов, мы все же круче 37-миллиметровых на «Доджах»? Но нас учили, что мы не танкисты, а истребители танков, и оттого мы ждали. Наверху выросли еще два черных столба, затем вниз по дороге скатилась последняя «ведьма». И голос в рации: «Парни, там просто ад!» А ребята сгорели, все.
Дым впереди, ярдах в пятистах. Вижу какое-то шевеление, и стреляю – и сразу туда начинают бить все остальные «ведьмы». Но движение не прекращалось, и вот показался танк, огромный и серый, с покатой броней и чудовищно длинной пушкой. Нам показывали силуэты как новых немецких танков, «тигров» и «пантер», так и более старых, «тип 3» и «тип 4», однако этот был ни на что не похож, разве что на сильно выросшую «пантеру». Мы стали стрелять, и я видел, как на его броне вспыхивали искры от попаданий наших снарядов, но ему, казалось, не было до того никакого дела. Вот гунн повел пушкой – и одну из «ведьм» просто разорвало на куски, взорвался боезапас. А затем из дыма появился еще один такой же, и это было ужасно. Я сам всадил в первого из бронемонстров четыре снаряда подряд, эффект был, словно от бумажных шариков. А из дыма вылезали еще танки, это были «тигры» – один, второй, третий. О господи, шесть «ведьм» уже горят!
Мне было очень страшно! Так, как никогда ни до, ни после. Больше всего хотелось выскочить из машины и бежать, не помня куда. Но я делал всё, как автомат, стараясь не думать, что вот сейчас будет удар, взрыв, и меня не станет. И мне, то есть всему моему экипажу, очень повезло, что нас выбрали последней мишенью. Гунны даже не слишком спешили – медленно поворачивали свои чудовищные пушки, сами стоя на месте, у нас под прицелом, и выстрел, один из нас горит!
Кажется, я приказал водителю: «Назад!» И почти сразу мы наехали на камень, размотав гусеницу, помню страх от мысли: «Это уже конец». Но приказ покинуть машину я отдать не успел, когда долину накрыло. Артиллеристы всё ж наладили связь, наверное, получив информацию от бежавших, не знаю. Но я видел вблизи, что такое «серенада», и это был ужас! Как будто земля встает дыбом, начинается землетрясение в двадцать баллов! Всё дрожало и прыгало – а когда улеглось, впереди не было никого живого, только дым и пыль, в еще большем количестве.
Гунны отступили – и один из тех двух громадных танков тоже остался на месте, со сбитой гусеницей, как мы. В долине вообще всё разнесло в хлам, иные из груд железа нельзя было опознать, что это было вообще. Уничтоженных гуннских танков оказалось шесть, считая тот огромный, и еще там, оказывается, сзади были бронетранспортеры с пехотой, вот ей досталось хорошо! Когда стихло, мы были хозяевами поля боя, мы одни – пока не подошли «железнобокие», еще один батальон. А те шесть «тигров» записали на наш экипаж, дома в Штатах после всё было по полной программе – но это было потом. А я всё не мог забыть парней, мою бывшую роту «А», всю оставшуюся там – но офицер по работе с личным составом дружески посоветовал мне выбросить из головы, им всё равно не поможешь, а сам будешь страдать от депрессии, так что получи награду и радуйся, что сам жив, выиграл джек-пот.
Помню еще пленных гуннов, экипаж того поврежденного «тигра». Они дисциплинированно сдались в плен – но держались нагло, не скрывая своей уверенности, что очень скоро мы и они поменяемся местами. Я присутствовал при допросе – и помню, когда старшего из гуннов спросили про «огромные серые танки», он ответил, что это новая модель, «Тигр-Б», специально сделана для русского фронта, чтобы была хоть какая-то возможность уцелеть – здесь же несколько штук прислали на испытания, проверить на более слабом противнике. Так мы считаемся у гуннов слабее каких-то русских? Немец в ответ усмехнулся и ответил, что на Остфронте за подбитый русский Т-54 сразу дают Железный крест второй степени, а кто уже его имеет, то и первой. Здесь же Крест положен не меньше чем за пять «шерманов», причем уничтоженных в одном бою, так что делайте выводы. А сколько русских танков он лично подбил? Только один, сам же горел дважды, и в последний раз под Варшавой из всего экипажа спасся он один. Т-54 вооружен и бронирован на уровне «тигра», но это массовый средний танк, и когда на тебя наступает их целая орда, правильной тактикой, при умелом взаимодействии с артиллерией, авиацией и пехотой – это страшно! «У вас, янки, есть правило, что танки с танками не воюют – так теперь это стало актуальным и для Остфронта, открытый бой с русскими танками – проигрыш изначально, лишь бить из засад и укрытий – это какой-то шанс, да эти «Тигры-Б», считается, смогут выходить на Т-54 лоб в лоб. Но тяжелый танк не может быть оружием глубокого прорыва, так что те легендарные германские танковые рейды сорокового и сорок первого годов безвозвратно ушли в прошлое, а вот русские, похоже, лишь входят во вкус. И одна надежда, что с ними удастся заключить мир, как, впрочем, и с вами, что-то эта проклятая война стала слишком дорого обходиться!»
Что стало с ними дальше, не знаю. Последующие дни помню смутно, вдруг оказалось, что гунны всё же прорвались, и мы отходим к Порту, поскольку Лиссабон уже отрезан. Помню разговоры о подвиге рядового Джона Доу  – говорю так, потому что слышал эту историю не единожды, с разными именами – как этот парень спрятался в окопе, укрывшись плащ-палаткой, а когда «тигр» проехал мимо, выстрелил ему в борт из базуки – может быть, какая-то из этих историй и была правдой. Моему экипажу так и не нашлось новой машины, так что отступали как удастся, на попутных, а иногда даже пешком. Как добрались наконец до Порту, но вместо кораблей домой или в Англию нас отправили в окопы, сказав: «Дурачье, по морю всё равно не выберетесь, вас потопят. И вообще, уход из Португалии для Америки невозможен по политическим мотивам!»
Сейчас, много лет спустя, я знаю, что судьба сначала жестоко посмеялась над нами, жаждущими подвигов и побед, а затем подарила жизнь. Мы встретились в лобовом бою с самым страшным противником, какой мог быть – теперь известно, что «тигров» у немцев в Португалии было не так много, а «королевских», с которыми мы столкнулись, так вообще считаные единицы. У нас не было шансов – но всё же «ведьма» была не так плоха, ее пушка уверенно пробивала броню «пантеры», и мы имели достаточную подготовку и боевой дух, нам не хватало лишь опыта. Нашему экипажу повезло дважды – сначала остаться в живых после того боя; затем, чисто по случаю, оказаться не южнее, а севернее прорыва гуннов к побережью, ведь мы были приписаны к Пятому корпусу и должны были оборонять Лиссабон!
Авиаудар Дулитла семнадцатого числа был лишь отстрочкой, а не спасением. Наша Пятнадцатая воздушная армия разнесла в пыль немецкие аэродромы, после чего активность гуннов в воздухе резко снизилась – но и у нас почти не осталось самолетов, так что всего лишь удалось избежать немедленной катастрофы. Мы получили всего лишь несколько дней, еще и благодаря упорству парней из Пятого корпуса, они всё же брали с гуннов достаточную цену, потери у немцев были серьезные, и Роммель не решился наступать одновременно и на севере и на юге. Семнадцатого-восемнадцатого у них были все шансы ворваться в Порту, не встретив почти никакой обороны. Но генерал Хейслип, старый служака, вспомнил прошлую войну – махнув рукой на устав, мы вгрызались в землю, как кроты, почти не делая перерывов, падая от усталости, рыли траншеи и блиндажи, сооружали завалы, ставили мины и натягивали колючую проволоку, которая оказалась пригодной не только для ограждения полевых складов. У Хейслипа было пристрастие к саперам – благодаря которому Седьмой корпус был обеспечен строительной техникой в изобилии – а кроме того, несомненный талант заставлять подчиненных работать на пределе человеческих возможностей. Помню эпизод, который видел сам: немцы ведут беспокоящий обстрел, на поле и на склоне время от времени встают разрывы – и тут же работают бульдозеры, скреперы, экскаваторы, кабины которых обложены мешками с песком и обшиты стальными листами. Такой обстрел мог продолжаться по нескольку часов, и мы никак не могли позволить себе на это время прекратить работу – решив, что риск попадания не слишком велик, а осколки вреда не нанесут.
Мы успели за те два или три дня, что нас почти не трогали – главные силы гуннов были брошены на Лиссабон, где добивали наших при поддержке с моря гуннского флота, которым командовал все тот же проклятый Тиле! Затем немцы занялись нами. Их горные егеря подошли к Порту с востока уже двадцатого числа, а по приморской дороге, по которой мы только что отступали, шли их танки, и это было страшно. Двадцать четвертого я был ранен, и в госпитале молился богу, чтобы гунны не ворвались сюда – все говорили, что они не соблюдают никаких конвенций, и уже слышали, что в Лиссабоне тысячи наших раненых просто свалили на землю и раздавили танками! Мы знали, что что-то подобное было на Коррехидоре в сорок втором, но ведь япошки – это желтомордые макаки, совсем иной расы, здесь же такое творили белые люди, внешне неотличимые от нас. И они шли на нас, как боевые машины, как саранча, не зная страха и усталости, убивать нас было их работой, которую они были намерены сделать хорошо. Я помню, как уже двадцать шестого в разговоре впервые прозвучало страшное слово «капитуляция», всего лишь как один из возможных вариантов. Нас сдерживал лишь страх, что они сделают с нами то же, что в Лиссабоне – это хорошо, что генерал Достлер, отдавший приказ, был повешен в сорок шестом, вызывает лишь удивление, что его не казнили немедленно, как только поймали. А тогда мы очень боялись даже не самой смерти, а быть убитыми как бараны на бойне, не в бою. Некоторые из нас просили морфий, чтобы в последний момент умереть без мучений, другие держали под подушкой кольт, чтобы успеть захватить с собой хоть кого-то из гуннов. Мы слушали, как приближалась канонада – а затем вдруг стала стихать. После мы узнали, что русские начали наступление, и гунны спешно перебрасывали войска, забыв про Португалию, спасая границы рейха.
Ну а мне больше не довелось встретиться с врагом лицом к лицу, взглянуть на него через прицел в этой войне. Мне довелось вытянуть выигрышный билет, нужны были герои, и наш Фрэнки, как раз тогда встретившись в Ленинграде со Сталиным, рассказывал про подвиг «железной роты» 610-го батальона, которая погибла, но остановила прорыв немецких танков, «совсем как двадцать восемь ваших русских героев под Москвой», и в газетах было мое фото, парень из той роты, лично подбивший шесть «тигров». А я получил, что положено – сначала госпиталь, затем отпуск, и с Рождества до конца февраля дома. Я был героем – все почести, шум в газетах, поездки, приемы, речи, как надо бить плохого парня Гитлера. Затем штабная должность у Мидлтона, у вас в Англии, я был уже подполковником, когда мы высадились на континент, и успел еще получить на погоны полковничьего орла. После был короткий мир, и Китайская война – не хочу сейчас рассказывать об этом.
Видит Бог, я не лез в герои, это решили за меня. Я получил награду еще и за тех, кто остался в той долине – и за тех, кто погиб в Лиссаоне, и за тех, кто оборонял Порту. Но для воодушевления нации нужно, чтобы герой был конкретен – наверное, именно так думали Чины в штабе, кто подписывал мне наградное представление, разве не знали они, как было дело? А если Большие Боссы решили, что всё было так – ведь глупо спорить и отказываться от того, что дают?

Берлин. Штаб ваффенмарине. 18 ноября 1943 года 
– Итак, гросс-адмирал, я выполнил свое обещание. Знали бы вы, чего мне это стоило, гнев фюрера был ужасен! И он требовал крови – а так как назначенный главным виновным предатель Кумметц пребывает сейчас в безопасности в русском плену, пришлось объявить изменниками нескольких чинов его штаба, самовольно покинувших Нарвик. Однако расследование не закрыто, и очень может быть, что у предателей и заговорщиков найдутся сообщники и здесь. Я очень внимательно вас слушаю – так что вы обещали мне рассказать про русскую сверхподлодку?
– Что ж, герр рейхсфюрер, поскольку мой вывод покажется вам безумным, то начну издалека. Первый вопрос, если это всё же русская подлодка, а не змей Ермунгард, то где и когда она была построена? Сразу отбросим все верфи вне России – во-первых, отчего тогда мы не видим подобных кораблей во флоте иной страны, во-вторых, не представляю, с чего это любое иностранное государство стало так помогать русским большевикам, и сей факт остался неизвестным.
– Однако русские заказали крейсер «Ташкент» в Италии.
– Лидер эсминцев, всего в три тысячи тонн. Если же считать размер русской суперподлодки в восемь тысяч, согласно справочнику Джейна – чему можно верить, ведь британцы имели большую возможность видеть вблизи корабль своего союзника, – и считая, что подводный тоннаж при постройке обходится дороже в разы, то эта субмарина обошлась русской казне не дешевле линкора, и для своей постройки потребовала бы не меньших судостроительных мощностей. И время постройки не меньше чем два с половиной – три года. А скорее всего, гораздо больше.
– Отчего же? Три года – это очень большой срок.
– Идеальный срок, за который в мирное время на лучших русских заводах в Ленинграде строили их большие лодки «тип К», которые намного проще и меньше «моржихи». К тому же мы знаем точную дату вступления этой сверхсубмарины в состав русского флота: после разгрома конвоя «PQ-17», но до провала «Вундерланда». Если же отнести на ее счет необъяснимые потери нашего флота в норвежских водах еще в конце июля сорок второго – вот вам дата, в пределах двух-трех недель. Отсюда следует, что лодку достраивали уже в военное время, крайне тяжелое для русских, да еще на плохо оборудованном заводе. Что не могло не отразиться на сроках постройки – итого считаем, что этот корабль был заложен в тридцать восьмом – тридцать девятом, никак не позже.
– Что подтверждает ваше высказывание о невозможности постройки этого корабля в демократических странах в мирное время. Сколько шума в газетах и дебатов в парламенте в свое время было при постройке вдвое меньшего «Сюркуфа». Мы бы обязательно знали, хоть что-то – тем более если речь шла о постройке не для себя, а для большевиков.
– Именно так, герр рейхсфюрер! Добавлю, что ни одно государство не будет бездумно тратить средства, достаточные для постройки линкора, не будучи уверенно в полезности такого шага. До того всегда должны быть какие-то опытовые работы, исследования, постройка малых моделей, да хоть на стандартную подлодку новые машины поставить и проверить, как это будет работать! И это должно быть сделано и результат получен, уже на момент закладки большого корабля. То есть русские начали работы в этом направлении где-то в середине, а то и в начале тридцатых? И никто ничего о том не знает?
– Положим, русские хорошо умеют хранить секреты. Даже 22 июня мы, как оказалось, не подозревали о многих тузах в их рукаве.
– Допустим. Тем более в информации, которую удалось достать, мелькало имя Бекаури, был у русских такой сумасшедший гений. Очень может быть, что его не расстреляли в тридцать седьмом, а упрятали в какое-то закрытое заведение, оставив возможность изобретать. Но остается всё же вопрос, на каком конкретно заводе была построена русская сверхлодка? Судя по датам и географии, это могут быть лишь Ленинград и этот город на их севере… но про него скажу позже. Что касается Ленинграда, то тогда не понятно, как «моржиха» оказалась на севере именно в июле сорок второго? Спустили в сороковом, недостроенной провели вокруг Скандинавии, и два года доводили? Смысл? Проще ведь на Балтике и довести до боеготового состояния! Перегнали еще до войны, уже полностью готовой? А отчего тогда она не участвовала в боевых действиях первый год, когда русским действительно было там очень тяжело? Я не говорю уже о том, что провести такого монстра по относительно мелководным Датским проливам и Северному морю в военное время так, чтобы никто не заметил – задача очень трудная.
– Русские распространяют сведения, что «моржиха» была построена на севере, в Молотовске, вместо снятого с заказа линкора «Советская Белоруссия». И что работы шли именно под видом этого линкора.
– Тогда вопрос, а отчего в составе русского флота нет, кроме этой подлодки, ни одного корабля, построенного там? Я мог бы с трудом, но согласиться с этим – если бы не наши инженеры, побывавшие в Молотовске в сороковом. Их заключение, что оснащение этой верфи на тот момент было абсолютно недостаточно для сколько-нибудь значительного строительства! Всё было в планах, в постройке, но не в рабочем состоянии – один из свидетелей даже повторил слова, о «скелете великана, пока еще без мускулов и сухожилий»: русские, по своему обычаю, широко размахнулись, но совершенно еще не были готовы снимать плоды, и это, повторяю, осень сорокового! «Белоруссию» оттого и сняли со строительства, что даже у Сталина хватило ума понять: справиться с этой работой в том месте нельзя, лишь бессмысленные расходы!
– Ну и какой же вывод?
– А вы попробуйте представить всю картину. Эта подлодка возникает у русских словно ниоткуда, причем сочетает в себе сразу несколько невероятных вещей. «Что самое главное для подводника – свежий воздух и скорость», – очевидно, что это у «моржихи» есть в избытке, никто не видел ее на поверхности, зато под водой она может идти со скоростью эсминца, причем длительное время. А еще она поразительно тихая для таких размеров и скорости. При этом гораздо лучше «видит» и «слышит», расчет на противодействие подобным себе? Может стрелять торпедами не только по кораблям, но и по субмаринам. Вооружена кроме торпед еще и чем-то вроде самолетов-снарядов, способных нанести смертельную рану линкору или попасть в выбранный дом на берегу. И не требует дозаправки – если то донесение нашего агента в Мурманске было верным. Каждое из подобных технических решений само по себе требует длительной отладки, отработки, а тут мы имеем отлично работающий конечный продукт, возникший из ниоткуда – как?
– И это всё, что вы хотели мне сказать? Этими вопросами уже занимались привлеченные мной инженеры из Управления Вооружений. В вашем присутствии, между прочим, вы не забыли? И мой друг, группенфюрер Рудински, который… Впрочем, вы знаете, к каким выводам он пришел.
– При всем уважении к господам, которых, кстати, рекомендовал вам я, осмелюсь заметить, что они великолепные, но узкие специалисты. А герр Рудински, при всех его талантах, не инженер, не моряк, не кораблестроитель. И всех нас сбил с толку сам факт существования этой подлодки: если она есть, то вопрос откуда – второстепенный. И Рудински, как истинный материалист и эмпирик, увидел это первым!
– Вы смеетесь, Дениц?
– Нет, всего лишь имею в виду то, что Рудински первым заметил тот факт, что задача появления этого объекта в нашем материальном мире решения не имеет. Но сам не сумел осознать – вместо этого, не будучи по образованию инженером, сделал совершенно ошибочные выводы. Я же могу предложить совершенно материалистическую версию, которая, по крайней мере, не более безумна, чем проснувшийся змей Ермунгард. Для этого мне потребовалось всего лишь отрешиться от всех шаблонов – чему очень способствовала обстановка заключения в одиночной камере – и взглянуть на картину в целом.
– Ну и к каким же выводам вы пришли, гросс-адмирал?
– Замечу еще один факт. По донесению нашего агента, командует субмариной человек, абсолютно никому на флоте не известный; люди из экипажа «выглядели странно», хотя в чем конкретно это выражалось, не уточнялось. Так как агент всё же не имел личных контактов ни с кем из них, но слышал, что говорили другие. «Наши и не наши», «не отсюда», «странные» – и это было мнение не одного, разных людей! А затем все эти разговоры как-то очень быстро прекратились. Что было дальше, неизвестно, агент был разоблачен.
– Выводы?
– Они не отсюда. Они пришли. На этом корабле. Русские по национальности и языку – но не здешние.
– В тайное общество белоэмигрантов, решившее вдруг помочь своим заклятым врагам, да еще имеющее такие возможности, поверить еще сложнее, чем в мистику.
– Я не сказал ничего про эмигрантов. Я имею в виду совсем других пришельцев. Что, если слова про подводные силы Коммунистического Марса были правдой?
– Бред.
– Зато безупречно всё объясняет. Согласитесь, что у гипотетического межпланетного корабля и субмарины много общего, а при массе в несколько тысяч тонн взлет и посадка с воды и из-под воды технически проще, чем с суши – не нужны шасси, взлетная полоса, и посадка может быть более грубой. Также и требования к экипажу подводной лодки и космолета достаточно близки. Наконец, это предположение сразу снимает вопрос со скоростью и автономностью «моржихи», не нуждающейся в заправке топливом – уж если горючего хватило добраться сюда от Марса, то совершенно не проблема без дозаправки болтаться полгода от Мурманска до Нарвика.
– Шизофренический бред тоже бывает безупречно логичен. Кроме исходной посылки. Отчего же пришельцы стали помогать русским, какой их интерес? Да и экипаж сверхподлодки выглядел как самые обычные люди, такие же, как мы.
– А вот про это, герр рейхсфюрер, спросите своих колдунов из «Аненербе». Которые накопали кучу сведений про «наших предков, сошедших с небес», «летающие колесницы древних ариев», и их ужасное оружие, стирающее с лица земли целые страны и города. Что, если легенды не врали и прародина человечества вовсе не Земля? И если ваш Рудински оказался прав, и русские – это истинные арийцы, потомки древней расы, мы не больше чем полукровки, ну а англосаксы – местная порода, унтерменши. Потому пришельцы воюют против нас, но не мешают нам побеждать недочеловеков. Есть еще версия, что на их планете действительно коммунизм, и пришельцы делают здесь то же самое, что их «добровольцы» в Испании шесть лет назад. Наконец, мне как-то довелось разговаривать с русским эмигрантом, бывшим офицером еще царского флота, так он рассказал, у русских есть легенда о счастливой стране Беловодье, куда уходили люди за лучшей жизнью, эту легенду помнят уже несколько веков – что, если за ней скрывается память о действительных событиях? И потомки тех ушедших решили вернуть долг планете-матери. Замечу, что все три версии вполне могут не исключать друг друга. И в любой из них мы имеем дело с государством, а не с частной инициативой. Развитие науки и техники требует все большей централизации власти, и маловероятно, чтобы те, кто научились летать между звезд и планет, жили бы при феодализме с баронскими дружинами. Как трудно поверить и в то, что частные лица могут владеть боевым кораблем.
– А отчего не предположить, что пришельцы хотят просто завоевать нашу планету? И это лишь первый отряд армии вторжения.
– Это было моей четвертой версией, герр рейхсфюрер. Но по здравом размышлении я даю ей весьма малую вероятность. Отчего мы тогда не видим вторжения инопланетных армий, истребляющих всё? Потому что пришельцев мало – можно предположить, что столь дальний полет вовсе не дешевое занятие. Как обеспечивать армию вторжения, способную оккупировать целую планету, везти все тылы с невообразимого далека? Логичнее поступить, как бельгийцы в Конго полвека назад: стравливая между собой местные племена, завоевали территорию размером с Францию, имея меньше двух тысяч белых солдат! Но тогда не сходится выбор стороны: пришельцам разумнее было бы выбрать нас! Ведь именно наша доктрина, в отличие от русской, предусматривает мировое господство – сразу напрашивается план, помочь завоевать, но не удержать, ну а дальше мы опомниться не успели бы, как оказались у пришельцев на вторых ролях. Есть еще одна версия, столь же маловероятная, что для чужаков наша война не больше чем любопытное зрелище, гладиаторский бой. Но тогда им совершенно незачем вмешиваться, помогая одной из сторон – или подбросили бы что-то обеим, чтобы горело жарче, или, что вероятнее, просто наблюдали бы.
– Вы с Рудински как сговорились показать картину страшней. Вместо восставшего арийского бога – пришельцы, превосходящие нас, они же коммунисты, русские по крови, и очень вероятно, истинные арийцы. Может быть, у вас есть и предложение, как мы можем справиться с этой угрозой?
– Глупо было с самого начала воевать с русскими на истребление во имя идеи арийской расы! Если я прав и пришельцы считают русских своей ветвью – легко понять, отчего они вмешались. А теперь нам остается лишь молиться и надеяться, что потеряно не всё. Я вижу наш шанс лишь в том, что пришельцы относятся к англосаксам без всякого почтения – и скорее всего, лет через двадцать – тридцать, когда вырастет новое поколение, забывшее про ужасы этой войны, всё повторится снова. И если пришельцы умны, они позволят нам жить, чтобы использовать нас, как мы фольксдойчей, тоже полукровок, в установлении своего мирового господства. Есть вариант для нас: попробовать пойти на союз с англосаксами, и это будет смешно – в войне за господство арийской расы мы будем сражаться на противной стороне! Но я совершенно не уверен, что тогда не появится еще одна «подлодка», или целая эскадра, или что-то другое, столь же разрушительное. И Рудинский окажется прав – всё кончится установлением арийского господства, вот только это будем не мы, нас вообще не будет, потому что предателей карают строже, чем врагов. Я не политик, а моряк, герр рейхсфюрер! Вам решать – что выбрать.
– Что ж, Дениц, я внимательно вас выслушал. Скажите, вы никогда не завидовали лаврам Уэллса? Писателю не слишком нужно заботиться о достоверности, ваша же гипотеза порождает больше вопросов, чем ответов. Например, с кем они воевали там, у себя – на Марсе, в Беловодье, или где-то еще? С какими-нибудь теми, со щупальцами, которые управляют боевыми треножниками и пьют человеческую кровь? Стреляя в них торпедами в глубинах своих морей? Долетев до нас, не могут навести орднунг на своей же планете?
– Герр рейхсфюрер, а почему на своей планете? Если их корабль может летать и в космосе – оставим пока на совести умников рассуждения, что космические лучи за пределами атмосферы убьют всё живое, в конце концов, этого никто не проверял. То и его «торпеды» – это идеальное оружие против себе подобных, быстрые и самонаводящиеся снаряды огромной разрушительной силы, которым всё равно, двигаться под водой или в космической пустоте.
– Еще один аргумент против, Дениц. Если доказано, что по берегу они стреляли чем-то вроде реактивных снарядов, для двигателей которых необходим воздух. А наши акустики слышали шум винтов их торпед. В то время как пришельцам проще использовать что-то универсальное, как вы правильно заметили, одинаково подходящее для воды, атмосферы и пустого пространства. Зачем им вместо этого ставить на свой корабль, на котором всё же нет лишнего места, узкоспециализированное оружие, причем для каждой среды свое?
– Ну, мало ли какие у них могут мотивы!
– Они обязаны прежде всего быть рациональными. Цели следует достигать наиболее кратчайшим, дешевым, простым путем. Вы же напрочь отказываете им в логике. Для войны в наших морях этот корабль несомненно избыточен и слишком сложен для быстрого воспроизводства в нашем мире. Если они так желают победы своим, то им лучше было бы захватить побольше исходных материалов и образцов – новые технологии, станки, машины, приборы. Но ничего подобного в СССР мы не видим – все новые образцы их вооружения не выходят за известные нам пределы нашей, земной, техники и науки. Русские инженеры, американское и советское оборудование, обычное русское сырье. Политическая воля и организаторские способности Сталина.
– Всё, кроме самой подлодки. Остаюсь при своем мнении, герр рейхсфюрер, она и ее экипаж – не отсюда. В нашем мире у русских не было никакой возможности построить ее!
– В этом я, может быть, с вами и соглашусь, гросс-адмирал . Ваша профессия сыграла с вами дурную шутку: вы видите всё слишком узко и через шоры вашей специальности. Увидев некоторое сходство между субмариной и гипотетическим межпланетным кораблем, вы начали и всё остальное подгонять под результат. У меня же по должности взгляд должен быть шире, и кроме того, я достаточно пообщался с моим другом Рудински, чтобы сразу замечать несоответствия. Однако меня интересует не само знание, а его практическое применение. Что нам надлежит сделать, чтобы нейтрализовать эту угрозу? Или хотя бы предвидеть, что можно ждать в дальнейшем? Даже ответить на один вопрос: не появится ли здесь еще одна «подлодка» или что-то ей подобное?
– Если я прав, то экипаж этой сверхлодки – еще большая тайна русских, чем сам корабль. Попробуйте это проверить, и хорошо бы заполучить кого-то живым, если они участвуют в боевых операциях на фронте – очень странный, кстати, шаг с их стороны! И я уверен, что рейху надо скорее заключить мир. Ясно, что продолжение войны не принесет нам никаких выгод, но еще можно надеяться спасти приобретенное и выйти в лучшем положении, чем были в тридцать девятом.
– И с кем же мы должны заключить мир? С русскими или англосаксами?
– А кто сейчас для нас наибольшая угроза? Вот только боюсь, что Сталин ответит нам то же, что Фош в восемнадцатом. Но мир на западе тоже неплох. Однако ни в коем случае нельзя прекращать наступление в Португалии. Во-первых, с показавшим силу легче идут на переговоры, во-вторых, нельзя оставлять в чужих руках плацдарм для вторжения. Но там всё не так просто, как нам кажется.
– Отчего же? Вы сомневаетесь в гении Роммеля? Еще пара дней, и Лиссабон падет.
– В войне на Западе бесполезны победы на суше, без побед на море. В отличие от Остфонта, где наоборот. Вспомните Францию сорокового, мы разбили ее, растоптали, растерли в пыль, и что? Так и Португалия станет нашим успехом, но не победой – если мы не выиграем наш Трафальгар.
– Ну, мы всё же посильнее того корсиканского неудачника.
– И находимся точно в таком же положении! Этот континент, именуемый Европой, не может выжить без выхода вовне. И такова география, что Англия и русские с разных сторон сжимают наше горло, наша война с одним из них означает, что другой может диктовать нам условия – что изменилось со времен Наполеона? Мы, как и он, попытались разорвать это кольцо на востоке – что вышло, видите сами. Оттого разорвать его на западе – это наша последняя надежда. Или мы погибнем, даже если сумеем каким-то чудом заключить мир – потому что нормально развиваться нам не дадут.
– И что же вы хотите сказать, гросс-адмирал?
– Всего лишь то, что ключ к нашей полной победе в Португалии находится в руках не Африканского Лиса Роммеля, а нашего славного берсерка Тиле.

Атлантический океан у побережья Португалии. 
Утро 18 ноября 1943 года 
В абсолютной тишине, охватившей адмиральский салон «Фридриха Великого», Мори Танабэ встал. Положил правую руку на эфес самурайского меча. И поклонился. Низко и почтительно. Гайдзину.
Худое, типично европейское лицо. Впалые щеки, горящие глаза. Белая, а не желтая кожа. Стремительные движения, резкая мимика, быстрая лающая речь. Никакого сходства, абсолютно никакого, но тем не менее, чем дольше Танабэ разглядывал Августа Тиле, тем сильнее ему казалось, что из-под европейских черт лица адмирала вот-вот проглянут скулы и холодный прищур легендарного Хайхатиро Того.
Мори еще раз посмотрел на карту, снова оценивая уже увиденное. Несведущему человеку мешанина красных, черных и синих линий, обилие надписей и вклейки таблиц показались бы бессмыслицей – но потомственный воин, самурай, на время оттеснивший боевого морского офицера, без труда вычленял главное – даже не саму боевую задачу, а красоту и проработанность замысла. Проявление высочайшего совершенства, сравнимое, пожалуй, лишь с идеальной законченностью Меча.
Обмануть врага. Опередить врага. Направить врага на ложный путь.
Там, где ты слаб – демонстрировать силу, оберегая себя без боя.
Там, где ты силен – показать свою слабость, провоцируя противника на выпад.
И ударить, стремительно и неотвратимо. В тот самый момент, когда враг не ждет твоего удара, когда он еще только строит свои планы. Когда ему еще кажется, что он переиграл тебя, сломил тебя. Когда он сам готовится нанести решающий удар.
Так взлетает катана самурая, стоящего к врагу спиной. И враг умирает, не успев даже понять, что он уже мертв. Когда ему кажется, что он еще побеждает.
И меч возвратится в ножны, прежде чем рассеченный надвое враг опустится на землю, орошая ее своей кровью.
А ведь сначала было лишь желание мести. Эти гайдзины ничем не лучше других, но так сложилось, что они воюют с гайдзинами-янки, а «враг моего врага – это союзник». Танабэ не мог забыть, как у острова Мидуэй погибали его друзья, не имея возможности нанести удар в ответ. Эта удача досталась ему, тогда простому пилоту с «Хирю» – но гайдзинов было слишком много. И тогда Мори Танабэ поклялся своей самурайской честью страшно отомстить янки, хотя бы ради этого пришлось вступить в союз с владыкой ада! И демоны услышали его, будто вселившись в самурая – десять гайдзинов отправил он в преисподнюю, после расстреливая парашютистов, или плотики на воде, а смерть будто обходила его стороной. После Мидуэя и Гуадаканала осталось мало опытных пилотов, и Танабэ быстро стал командиром эскадрильи, затем ему пророчили место командира сентая (полка) – и вот, вместо битв, это путешествие в Европу, его выбрали только потому, что он мог изъясняться по-немецки.
Мори приходилось видеть раньше и янки, и англичан, ведь он родился и вырос в Нагасаки, это крупный порт. И он хорошо помнил презрение с высокомерием тех и других, японцы были для них чем-то вроде обезьян. Здесь же Тиле, после их представления узнав, что Танабэ участвовал во многих битвах тихоокеанской войны, вызвал его и стал с интересом расспрашивать о тех сражениях, тактике авианосных эскадр, и как ее применяют янки. И как-то так вышло, что он стал кем-то вроде советника Тиле – и потрясением для самурая было, что оказывается, этот европеец умеет входить в состояние сатори –  слияния с Единым, когда открывается Истинный Путь – у самураев это было редким даром, и уж совсем редчайшим, когда по своему желанию, это считалось милостью богов!
Запад есть запад, восток есть восток? Наблюдая за европейцами вблизи, Мори понял главное их отличие: состязательность ума. На Востоке считалось, если решение уже найдено, достаточно лишь повторять его, идя по проторенному пути – открывать новое дозволено великому мудрецу, патриарху, главе Школы. Пытаться узнать, нет ли другого, более короткого пути – это было совершено непонятно в Китае и Корее. Но само собой подразумевалось европейским мышлением. Вот почему китайцы изобрели порох первыми – и за полтысячи лет их пушки остались такими, как были в Европе во времена столетней войны англичан с французами: железная труба, наглухо закрепленная в дубовой колоде – установленные на корабле, они расшатывали корпус при стрельбе и не могли наводиться. И китайцы вовсе не желали учиться у варваров  – Опиумные войны были почти в одно время с визитом «черной эскадры» Перри в Японию, но если страна Ямато бросила все силы на строительство заводов и броненосцев, на создание современной армии, в Китае после полного его разгрома продолжался сон.
Потому Япония имеет полное право владеть если не всем миром, то хотя бы Азией. Ум японцев близок к европейскому касаемо права и свободы творить. Как рассказывал наставник: когда один самурай желал отомстить за убитого отца, но знал, что враг – великий мастер меча и непременно победит, тогда он придумал искусство «мгновенного удара», в первую же секунду, когда бой еще не успел начаться – когда меч, вылетая из ножен, уже идет на удар. Япония знает много таких примеров – и победитель определялся по европейскому правилу «практика – критерий истины», как сказал здесь какой-то мудрец. История показала, что европейский Путь влечет большую силу. Значит, и Япония одна способна стать сильнее своих соседей, и разве это не справедливо, когда миром владеет сильнейший? А покорив весь Восток и поставив себе на службу его ресурсы, Япония уже будет достаточно сильна, чтобы бросить вызов оставшейся половине мира, кому жить, а кому уйти – но это случится очень нескоро.
И если жизнь – это битва, так ли необходимо осквернять ее ненавистью? Даже в битве ум должен быть холодным и спокойным, как зеркало воды в безветрие. Следует уважать своего врага, если он того заслуживает. И какое значение имеет то, что его придется убить, или самому быть убитым – все мы когда-нибудь завершим свой земной путь. И умереть сегодня достойно – куда лучше, чем через много лет позорно. А умереть в битве, на высшем порыве, слившись с Единым – это лучшее, о чем может мечтать самурай. Делай что должно, что требует от тебя честь – а остальное в руках богов!
И первый удар в этом поединке уже был нанесен. Изначально эта операция задумывалась не более чем помощь наступающей армии, высадке десанта у Лиссабона. Переход был коротким, от Уэльвы на самом юго-западе Испании – парашютистов, должных в этой битве исполнять роль морской пехоты, приняли на борт не только транспорты и быстроходные десантные баржи, но и тральщики, эсминцы и даже крейсера. Как в Малайе, подумал Танабэ, где даже крейсера перевозили и высаживали десант, причем одни и те же подразделения несколько раз подряд, и на необорудованный берег. И янки не сумели помешать – впрочем, их наличные силы флота в Португалии были откровенно слабы, включая лишь противолодочные корветы, тральщики, катера, несколько старых эсминцев, этого было явно недостаточно, чтобы противостоять объединенной армаде, в которой только линкоров было целых семь. Малые канонерки, артиллерийские катера, ночью пытались атаковать отряд десантных барж, но были отбиты с потерями, один лишь миноносец Т-23 доложил о двух потопленных катерах. А самолетов в воздухе не было, кроме четверок мессершмитов из Уэльвы, периодически сменяющихся на первом отрезке пути – после мыса Сан-Винсент их сменили «охотники» Ме-410.
Десант был высажен без потерь. Янки ждали удар с запада, по Лиссабону – а эскадра вошла в залив Сатубаз, южнее, при этом Лиссабон оказывался защищенным от вторжения заливом и долиной реки Тежу, стратегически этот ход казался бесплодным, но не в данной конкретной обстановке. Танки Роммеля рвались с востока, бои шли уже у Монтемор-у-Нову, до Лиссабона оставалось чуть больше полусотни километров по относительно ровной местности – и выделить еще пару дивизий, чтобы надежно запечатать плацдарм, янки не могли. Сила американцев была в огневой мощи, в шквальном огне артиллерии и ударах с воздуха – оборотной же стороной этого был колоссальный расход боеприпасов, которых уже стало не хватать, а их авиация в Португалии была уже большей частью перемолота и испытывала нехватку бензина. Но мнимая защищенность Лиссабона оставляла американцам надежду переломить всё – если дойдет и разгрузится конвой. Большой конвой, идущий из Англии на юг, был обнаружен еще три дня назад, пятнадцатого числа. Самолет-разведчик был сбит истребителями, но успел передать радиограмму. Существовала вероятность, что конвой идет не в Португалию, а в Индийский океан, но не настолько же глупы гайдзины, чтобы не отреагировать на явную угрозу потери Португалии и всех своих войск там? По предполагаемому курсу конвоя были посланы еще разведчики, два из них исчезли, не успев ничего сообщить – но это молчание тоже могло сказать многое, если знать предписанный разведчику район поиска и контрольное время выхода на связь. Пока было похоже, что конвой идет мористее, не приближаясь к берегу. Но и он сам, Танабэ, на месте их адмирала спланировал бы так же – резко повернуть уже на широте Лиссабона. И Тиле, казалось, был даже рад, получив это известие еще на берегу, до выхода эскадры. Впрочем, Мори уже знал, что этот адмирал-«берсерк», как называли в Европе тех, кто умеет достигать сатори, взял себе обет убить сто тысяч гайдзинов-янки – наверное, они очень сильно оскорбили его честь?
Однако же долг самурая не бросаться в битву очертя голову! Погибнуть со славой – это честь, но погибнуть, убив еще больше врагов – честь много большая. Было известно, что в Англии находятся три американских тяжелых авианосца, а в охране конвоя разведчик заметил только один, и легкий, где остальные? Что они стоят на якорях, когда идет решающая битва, верилось слабо, значит?.. Один раз янки уже сделали это, у острова Мидуэй!
Тиле, которому Танабэ поспешил высказать свое мнение, отнесся предельно серьезно. Не было причин отменять уже утвержденную операцию – но разведчики искали врага, а кто предупрежден, тот вооружен! И он, Мори Танабэ, лично показывал на карте квадраты моря, где с наибольшей вероятностью могли находиться американцы – используя все свои знания и опыт. И вот только что пришло известие: враг обнаружен. Высотный разведчик Ю-86 с двенадцати километров нашел и сфотографировал ордер американского ударного соединения, триста миль на запад-северо-запад отсюда!
Никто в немецком штабе не знал про последний успех U-123. Как и про гибель U-220 и U-233 из прикрывающей завесы лодок, обнаруженных и потопленных охранением эскадры – не сумевших атаковать и не успевших ничего передать – а также про британскую лодку «Си-Ровер», имеющую несчастье оказаться в опасной близости. Американцы, зная про «море, кишащее смертоносными немецкими субмаринами», бомбили всё, что засекала акустика. Поврежденная «Си-Ровер» сумела всё же всплыть, и была уже на поверхности расстреляна эсминцем «Эрбен», в вахтенном журнале которого затем появилась запись: «Потоплена немецкая подводная лодка, четверо спасенных отчего-то говорят по-британски». Командир «Эрбена» после не подвергся никакому взысканию – на протесты англичан было заявлено, что в сумерках нельзя было различить британский флаг.
Право решать сейчас принадлежало Тиле. Формально – эскадра выполнила поставленную задачу, высадив десант и обеспечив ему поддержку. И можно было отойти в Гибралтар, американцы не успели бы ударить, они были слишком далеко. Ну, а десант вполне мог продержаться до соединения с наступающими войсками Роммеля. Можно еще было отступить, не потеряв лица.
Хотя существовал и альтернативный план, утвержденный еще на берегу. В случае появления американского конвоя в пределах досягаемости, принять меры к его уничтожению. Проблема была лишь в том, что янки успели ответить. В ночь на семнадцатое и семнадцатого утром их авиация ударила со всей силой, сначала по системе ПВО в северной Испании, а затем по авиабазам Ла-Корунья, Саламанка, Виго. В Саламанке были уничтожены огромные запасы горючего и авиационного вооружения, тесные стоянки между холмами и морем в Ла-Корунье стали могилой почти сотни юнкерсов из 4-й бомбардировочной эскадры, в Виго была приведена в негодность великолепная двухкилометровая полоса. Также понесла большие потери 301-я истребительная эскадра, осуществляющая ПВО, истребители 4-й и 27-й эскадр пострадали меньше, а 4-я и 101-я штурмовые эскадры (на ФВ-190), успевшие перебазироваться на полевые аэродромы у португальской границы и даже отчасти на захваченной территории Португалии, не понесли урона совсем. Но потери ударной авиации были невосполнимы – хотя удалось спасти самые ценные части: 100-ю бомбардировочную (До 217 с управляемыми бомбами) и 1ю группу 6-й эскадры (новейшие Ю-188). Коротко сказать, Тиле сохранил какое-то воздушное прикрытие, особенно у своих берегов, и даже «рапиру» для дальних точных ударов (6-я и 100-я), но напрочь лишился «длинного меча». Это при том, что американцы могли поднять в воздух, по примерной оценке, до семисот самолетов с двенадцати авианосцев, считая эскортные!
– Мы принимаем бой, – сказал Тиле. – Наш долг перед рейхом – уничтожить возможно больше врагов!
Во взгляде его Мори увидел холод, смерть и спокойствие. Неужели этот европеец снова вошел в сатори и им движет сейчас не слабый человеческий разум, а подсказка и воля богов?
И тогда Мори Танабэ, потомственный самурай, за которым стояли десятки поколений славных предков еще со времен Токугавы, встал и поклонился – в знак полной поддержки и повиновения. И принял решение: когда они вернутся со славной победой из предстоящего сражения, он сделает то, что должно.
Адмирал – не гайдзин! – Тиле будет носить самурайский меч.

Над Атлантикой, к западу от Лиссабона, 18 ноября 1943 года  
Юкио Такаши любил летать. Стать одним целым с грозной железной машиной, подобием небесного дракона, повелителя стихий. И служить Божественному микадо ради процветания родной Японии – что еще надо самураю для истинного счастья?
Что делает он здесь, так далеко от своей страны, когда идет война? Одни гайдзины дерутся насмерть с другими гайздинами, и есть старое правило, что враг моего врага – это друг, по крайней мере пока. Британия когда-то была первым и лучшим другом Японии – теперь же воины Ямато рубили головы британским пленным в Сингапуре и Малайе, не щадя даже раненых и медперсонал. Ведь Япония – это очень маленькая и бедная страна, ей так не хватает земли прокормить собственное население – и если рядом лежат удобные территории, принадлежащие кому-то другому, это вопиющее нарушение гармонии, а чем больше силы, тем больше аппетит! Проклятые гайдзины готовили Японии участь Китая, Индии, Вьетнама – но японцы, в отличие от прочих народов, оказались слишком хорошими учениками, а силу гайдзины ценят и боятся. И хотя великий мастер меча Миямото Мусаси, случалось, выходил на поединок с учебным деревянным боккеном против катаны и побеждал – плох тот самурай, кто не ценит качество оружия для победы в сражении! Да, Япония весьма преуспела в создании современного вооружения, но во многом еще гайдзины существенно превосходят – и к счастью, готовы продать свои секреты в обмен на ценное сырье. Захваченная в самом начале Ост-Индия была очень богата рудами, минералами, каучуком. Захват Суэца и победа в Индии открыли прямой путь из Японии в рейх, первый конвой пришел в Геную 20 сентября – разгрузившись, он отправился назад, и сейчас, наверное, подходит к родным берегам, груженный машинами, станками, точными приборами, радиоаппаратурой и, конечно же, оружием. Нет, Япония не собирается попадать в зависимость от милости гайдзинов – всё это будет тщательно изучено, разобрано, скопировано, чтобы в дальнейшем делать уже самим.
Среди прочего, там были сто истребителей Фокке-Вульф 190, сто Ме-109G, и пятьсот моторов БМВ-801, с техдокументацией и лицензией на их производство. Мощные и надежные моторы – это как раз то, что больше всего не хватало японским самолетам: те, что стояли на прославленных, но уже устаревающих «зеро», были почти вдвое слабее. Теперь японские конструкторы сумеют, с помощью прикомандированных немецких коллег, не только воспроизвести эти моторы, но и научиться делать еще лучшие. А «мессеры» и «фокке-вульфы», помимо исследований, попадут и во флотские сентаи (авиаполки). Вторые, к сожалению, только берегового базирования – для авианосцев они, по ряду причин, не подходят.
Такаши сейчас сидел в кабине Ме-155 (палубный вариант Ме-109 «Густав»), час назад взлетевшего с «Цеппелина». Пятнадцать японских пилотов решено было оставить у гайдзинов в гостях, поскольку так можно было лучше и быстрее изучить их самолеты – если всё будет по плану, они вернутся домой со следующим конвоем. Юкио Такаши был опытным летчиком, больше года тихоокеанской войны – нет, к Перл-Харбору он не успел, попав на авианосец «Секаку» уже после, но участвовал во многих других славных делах: Ост-Индия, Коралловое море, Гуадаканал. В это не поверил тот глупый гайдзин, обучавший его пилотированию «мессера», всё спрашивал: «А где ж твои Железные кресты, или как там у вас называются награды», – и очень удивился, узнав, что в Японии не принято награждать во время войны, а только после ее завершения победой, так что ни один японец за эту войну никакой награды пока не получил. «Мессер» Такаши не понравился: явно тяжеловат в маневре, хотя стрелка указателя скорости уверенно уходит за цифру 600 даже без форсажа, но тогда элероны перестают работать, и самолет становится неповоротливым метеором. «Фокке-вульфы», которые изучали товарищи Такаши, нравились им больше: тоже тяжелы, конечно, даже еще тяжелее, чем «месс», зато в воздухе устойчивы, не вздрагивают при стрельбе, и залп бортового оружия – четыре пушки и два крупнокалиберных пулемета – может развалить в воздухе В-17, не говоря уже о средних бомберах! В плюс, конечно, что оборудование кабины гораздо богаче, приборов больше, а рации даже сравнивать было нельзя (тем более что не на всех «зеро» они и были). Но дальность была самым слабым местом. Опытные пилоты «зеро» могли, манипулируя с режимом работы мотора, держаться в воздухе двенадцать, даже четырнадцать часов, пролететь над океаном три тысячи километров (немецкие гайдзины не верили – у бомбардировщиков «Юнкерс» дальность была меньше). Но даже номинально, радиус действия «зеро» превосходила таковой у «фокке-вульфа» больше чем вдвое!
Это миссия была очень важна – настолько, что сам Мори Танабэ, их командир здесь, хотел выполнить ее сам. Но главный из гайдзинов, Тиле, категорически ему запретил: «Вы нужны мне здесь». Тогда командир сам назвал его, Юсио, как лучшего из оставшихся. В этом походе «Цеппелин» был забит истребителями, являясь, по сути, не ударным, а легким авианосцем, на которые обычно и возлагается ПВО эскадры. Сорок семь истребителей, считая три сверхштатных, на палубе, взятых в запас. И пять пилотов-японцев сверх летного состава палубной эскадры – те, кто изучал мессершмиты.
Командир сказал: надо найти конвой. Который, если он, Мори Танабэ, прав, идет сейчас точно с запада навстречу. Доложить его место и скорость – ну, а после всё в руках богов. «И постарайся всё же вернуться, ты будешь нужен стране Ямато живым, для будущих сражений». Дистанции поиска – двести миль, для этой модели «месса» предел, особенно с учетом того, что под самолетом подвешены топливный бак и 250-килограммовая бомба. На последнем настоял Такаши, считая, что самураю нельзя идти в бой безоружным. Он был очень хорошим пилотом и мог выжать даже из этого истребителя максимальную дальность, регулируя мотор и подбирая режим полета, скорость и высоту. Конечно, с подвешенным грузом «месс» еще терял в маневре. Но лишь трус скажет, что без оружия легче бежать!
Такаши дотронулся до рукоятки меча. Как смеялись немцы поначалу, видя, что самурай берет с собой в полет эту бесполезную железку! Глупцы – только незнание спасло их от участи быть зарубленными на месте, ну что вы хотите от гайдзинов? У них есть лишь мечи, но никогда не было Мечей – каждый самурай знает разницу: оружие, сделанное Мастером, отличается от утилитарной ремесленной поделки не только качеством – прочностью и остротой – но прежде всего тем, что Мастер вкладывает в изделие душу, дающую владельцу прибавку к силе, ловкости, мастерству, удаче. Если дешевых мечей, выкованных ремесленниками, самурай мог сменить и пару десятков за свою боевую карьеру, то настоящий Меч столетиями переходил в роду от отца к сыну! Этот же Меч был сделан триста лет назад для далекого предка Юкио – и самурай знал, что если он вернется домой живой, но без Меча, это будет много большим позором, чем смерть. А еще Такаши помнил, что его отец, которого он никогда не видел, командир батальона императорской армии, ушедший на войну за полгода до его рождения и смертельно раненный в сражении с русскими большевиками под Читой двадцать три года назад, последним своим приказом велел вынести с поля боя не свое тело, а этот Меч.
И потому Такаши знал: пока с ним Меч, он не умрет позорно. А смерти со славой самурай не боялся. Как рассказывал ему наставник, обучавший его благородному искусству фехтования, славную историю времен Корейской войны эпохи Хидэеси. Одному самураю в битве отсекли ногу ниже колена, но он перетянул рану поясом и оперся обрубком на труп убитого им врага. Враги набегали спереди, самурай их рубил, когда выросла гора трупов, враги должны были обегать сбоку – а самурай их рубил. Враг подбегали сзади – самурай их рубил. Наконец, когда куча мертвых тел возвышалась уже со всех сторон, враги должны были заскакивать на нее – а самурай их рубил. Куча становилась всё выше – и наконец, самурай умер стоя, задохнувшись под горой трупов убитых им врагов. И это была самая достойная смерть для самурая, намного более почетная, чем умереть на склоне лет в своей постели.
Пока что от руки Такаши умирали гайдзины. Двенадцать самолетов, сбитых им раньше от Цейлона до Рабаула, и четырехмоторный патрульный бомбардировщик с британскими опознавательными знаками, попавший ему в прицел неделю назад. Тридцатимиллиметровая пушка была гораздо сильнее привычного вооружения «зеро», и теперь Такаши мечтал, чтобы когда он вернется домой, ему в прицел попал В-17, и не один, а целый десяток гайдзинов падали бы в море. Но для этого надо было в совершенстве овладеть самолетом. Что ж, для самурая учиться владеть оружием – это и долг, и честь! Самолет был с немецкими опознавательными знаками, другого на борту «Цеппелина» не нашлось, а перекрашивать на один полет было глупо. К этому Такаши относился философски: когда-то, чтобы спасти Японию, пришлось одеться в европейский мундир – значит, это чести не марает.
Вот уже и пустой топливный бак, кувыркаясь, полетел в воду – треть топлива выработана, а конвоя всё еще нет. Юсио внимательно оглядывал горизонт, не зная, что приговор ему уже вынесен, его самолет уже блеснул отметкой на экране чужого радара, с дальнозоркостью которого не мог сравниться острый самурайский глаз. И целых восемь «хеллкетов», взлетев с палубы «Монтерея», шли ему навстречу – и командир эскадрильи решил потренировать парней, вылетел лично. Американский радар SK на предельной стомильной дистанции давал погрешность в несколько миль, но в ясный солнечный день это не имело значения – выйдя на большой высоте в указанный район, американцы быстро обнаружили самолет Такаши и бросились в атаку.
Командир эскадрильи был очень самоуверен. Потому что был и в самом деле хорошим пилотом, тактиком, командиром – но еще не имел никакого боевого опыта. Нас восемь на одного, так зачем мудрить? Как сказал какой-то там древний грек, пришел, увидел, победил – сейчас завалим этого, и домой! Зачем изощряться, заходить со стороны солнца, атаковать с разных сторон – просто постреляем по мишени! Нас же восемь!
Такаши тоже увидел врагов. И что немаловажно, успел заметить курс, каким они пришли. Ввосьмером на патрулирование не летают – значит, эти янки шли за ним, что такое радары, ему уже было известно. Но он еще не выполнил задание, не обнаружил конвой, не доложил – значит, умирать ему было нельзя! Он толкнул от себя РУД, выводя мотор на максимальную мощность. Янки разделились, четверка осталась вверху, а четверо пошли в атаку – не слишком опытные пилоты, начали стрелять с чересчур большой дистанции, Такаши сумел увернуться: сначала скольжение, затем полубочка, и вниз с разгоном. Два американца вцепились всё же ему в хвост, и тогда Юкио, пытаясь оторваться, сделал какую-то напрочь неправильную, «кривую» фигуру пилотажа (если бы он знал, что только что открыл один из приемов русского аса Покрышкина, то был бы удивлен). Ведущий «хеллкет» успел проскочить вперед, а ведомый четко вписался в прицел и тридцатимиллиметровый снаряд накоротке – это страшно, и попал, наверное, не один – у янки просто отлетело крыло, и он закувыркался вниз, летчик выпрыгнуть не успел, по крайней мере Такаши этого не видел.
Американцы обозлились. Спасало лишь, что у них явно не было боевого опыта – пилотировали хорошо, но мешали друг другу, не умели еще координировать работу четверок и пар. Или же наваливались толпой, четверо одним строем, увернуться от такого было легче. Юкио крутился, как никогда, было бы легче, если сбросить бомбу, двести пятьдесят кило лишнего груза – но он знал, что у этих радиоискателей дальность действия небольшая, всего несколько десятков километров, а значит, конвой совсем рядом! И трудно, но можно еще потерпеть, и бросить уже не в океан, а по цели – еще немного, еще чуть-чуть. Он крутился, оттягивая бой в направлении, откуда прилетели американцы.
Как его не сбили, знают одни боги. Или же они были явно на его стороне: Такаши ощущал упоение боем, полное единение с машиной, он видел всю картину вокруг, мысли работали вдвое, втрое быстрее – наверное, это и есть сатори, о котором он много слышал, но ни разу еще не испытал? Не просто бой – а тот, на который поставлено всё. Как у одного из тех ста самураев, которые, по легенде, встретили в поле десять тысяч врагов и шли на последний свой бой с радостью, что сейчас погибнут и попадут в волшебные сады солнцеликой Аматерасу – ведь для этого нужно всего лишь убить побольше врагов, а их много, хватит на всех, и гнаться за ними, искать не надо, сами навстречу бегут. Он уже не сможет вернуться, стрелка бензиномера показывает много меньше половины, в бою мотор жрет горючее в разы быстрее. Но до конвоя хватит, ведь не может же он быть слишком далеко!
И он наконец увидел белые штрихи на воде. С высоты кильватерный след корабля, идущего большим ходом, заметен дальше, чем сам корабль. Зрение у Юкио было великолепным, других и не брали в пилоты. Он ясно различил много черточек, суда конвоя, идущие на восток – всё как сказал Танабэ! Но ближе к нему, в другой стороне, была эскадра. Цель была достигнута, и, отбиваясь от наседавших «хеллкетов», Такаши включил рацию и выкрикивал свое донесение: квадрат моря, конвой, курс восток, скорость десять, эскадра к северу, удаление двадцать, два линкора, авианосец, полтора десятка эсминцев и крейсеров. Он говорил по-японски – зная, что там, на узле связи, у аппарата обязательно должен быть кто-то из своих.
Ему повезло зацепить еще один «хеллкет», с дымом отваливший в сторону. Остальные обозлились вконец, желая отомстить, но это было им скорее помехой: два янки едва не столкнулись, пытаясь одновременно атаковать. И этот клубок, кружащийся вокруг одинокого мессершмита, очень мешал своим же зенитчикам, когда же командиру эскадрильи и управляющему полетами с «Монтерея» удалось наконец навести порядок, Такеши был почти над авианосцем.
И когда «хеллкеты» брызнули в стороны, Юсио уже входил в пике. Бензина осталось меньше десяти процентов, до берега не дотянуть, и никто не будет спасать его в этих водах. Зато бомба так и болталась под брюхом, не доставленная по адресу, и это был непорядок, как сказали бы немцы. А он, Такаши Юсио, сейчас попадет в сады Аматерасу, это лишь гайдзины умирают навечно, потому что лишь в одной Японии народом на земле правит прямой потомок богов!
Кто-то из американцев успел в него попасть, машина вздрогнула. Но самолет слушался рулей, а всё прочее было уже не важно. С авианосца навстречу летели трассы – вот в самолет ударило еще раз. Как больно, и вроде запахло дымом. Наверное, эрликоны, от сорокамиллиметровок истребитель бы развалился в воздухе, как тот янки сегодня. Три секунды – последние три секунды жизни. А вдруг гайдзины правы, и никаких садов Аматерасу нет? Тогда остается один лишь долг самурая. И радость, что он умрет не один.

Став океаном,
Сожалеют ли воды реки,
О своих берегах?

Он всё же изменил свое решение, рванув рычаг сброса бомбы. То же просветление сказало ему, что промаха быть не должно. И нажал на гашетку, поливая фигурки на палубе остатком боезапаса. Он был великолепным пилотом, сумев совершить невероятное – попал с пикирования прямо в люк носового самолетоподъемника. Предки Юкио Такаши были бы бесспорно довольны своим сыном, а потомки простили бы ему утраченный родовой меч.
Последующее расследование так и не сумело дать внятный ответ на вопрос, отчего в ангаре «Монтерея» самолеты стояли полностью снаряженные и заправленные, а торпедоносцы «Авенджер» были и с подвешенными торпедами. К тому же очагов поражения оказалось три – бомба тоже не пролетела мимо, взорвавшись в ангаре, но ближе к корме, и пулеметные очереди пикирующего мессершмита подожгли стоящий на палубе «хеллкет». «Монтерей» был совсем новым кораблем, вступившим в строй в июне, его команда хотя и прошла полный курс боевой подготовки, но не была еще в настоящем сражении, когда огонь в отсеках – это не тренировка, а всерьез! Потому растерянность в первые секунды имела место – ну а после в ангаре начались взрывы и огненный ад.
Американцы не были трусами и неумехами. И отчаянно пытались спасти корабль. Но мгновения, когда пожар вышел из-под контроля и вызвал взрыв боеприпасов, оказались решающими. Крейсер «Коламбия» встал к авианосцу борт о борт для оказания помощи, подал пожарные шланги, высадил аварийную партию, стал принимать с «Монтерея» раненых и обожженных. И тут раздался сильнейший взрыв, буквально разорвавший авианосец пополам – причем людские потери на крейсере оказались едва ли не больше.
Имеет ли история эластичность? Ведь всё происшедшее почти полностью повторило случившееся в иной реальности в октябре сорок четвертого с однотипными кораблями – авианосцем «Принсентон» и крейсером «Бирмингем» – от единственной японской бомбы в двести пятьдесят килограмм.
Результатом же было, что конвой остался почти без истребительного прикрытия. Поскольку на эскортных авианосцах в подавляющем большинстве были лишь старые «уайлдкеты», к этому времени использующиеся в качестве противолодочных штурмовиков.
И это был еще не финал.

Подводная лодка U-1505. Атлантический океан. 
День 18 ноября 1943 года и следующая ночь 
Гестапо раньше казалось для корветтен-капитана Адальберта Шнее некоей абстракцией. Оно есть, ловит врагов рейха, иностранных шпионов, коммунистов, евреев и прочих расово неполноценных – но он-то тут при чем? Затем настал февраль, когда вдруг оказалось, что кое-кто из тех, кого сам Шнее считал достойными людьми, на самом деле враги, замыслившие подлое убийство фюрера посредством бомбы в самолете (при чем здесь флот, было непонятно, но ведь гестапо знало, что делает?). Также было замечено, что вероятность попасть в ряды врагов была больше, чем выше чин и ближе к Берлину – и решение сменить штабную должность на мостик одной из новейших субмарин выглядело мудрым шагом. Не помогло…
Обработка «внешняя» – всё же, как после узнал Шнее, с приказом «без непоправимого вреда здоровью». И унизительная «внутренняя», когда тебя морально втаптывают в грязь, показывая, что ты не офицер кригсмарине, а унтерменш, пыль, абсолютно бесправное существо. И бесконечные допросы об изменнических планах уже казненного Редера, арестованного Деница, предателей Шнивинда и Кумметца, а также тех, кто пропал без вести в русских морях. Позорное обвинение в трусости: «Вы знаете, что положено, герр бывший корветтен-капитан, за неисполнение приказа? Так отчего вы не потопили изменнически перешедшую к русским U-1506? Когда и при каких обстоятельствах вы были завербованы Свободной Германией?»
И вдруг всё завершилось. Выпустили, подлечили, срочно доставили в Киль, где уже стояла U-1505, пришедшая из Тронхейма. «Дело не прекращено, а приостановлено, и вам дается шанс – вы обязуетесь в каждом походе добиваться значительного успеха, иначе ваше поведение будет расценено как трусость перед лицом врага. Есть вопросы?»
Дело было совсем не в гуманности. У португальского побережья собиралась гроза, и нельзя было надеяться на успех в бою при командире неопытном или не знакомом с этим типом субмарин. В кригсмарине пока что успели поднять флаг всего семь «двадцать первых». И это была еще достаточно сырая конструкция, U-1501 страдала таким множеством «детских болезней», что осталась на Балтике, посылать ее в бой было просто опасно, ее сестра U-1502 уже погибла там при погружении; U-1503 пропала без вести у Нарвика, вероятно потопленная русским Ужасом – но возможно также, погибла от аварии, у нее и U-1504 обнаружился дефект, фланцы и сальники систем, вынесенных вне прочного корпуса, под большим давлением текли, отчего глубина погружения этой пары лодок была ограничена – лишь начиная с U-1505 добились более или менее надежного качества, хотя от всех недостатков избавиться так и не удалось; U-1506 была при непонятных обстоятельствах захвачена русскими (в измену экипажа Шнее не верил). Итого в распоряжении Атлантического командования ваффенмарине находились всего три новых лодки: U-1504 (ограниченно годная); U-1507, только пришедшая с Балтики, завершив ускоренный курс боевой подготовки; и наконец, U-1505, единственная с боевым опытом, у Нарвика потопившая американский авианосец, под командой его, Шнее, ученика великого Кречмера. А Чинам в Берлине тоже нужен успех, чтобы завтра не записали в изменники!
Переход в Эль-Ферроль прошел без помех. Эта база уже использовалась 12-й флотилией, но переселяться туда полностью из Бреста, Лориана и Сен-Назера подводники не спешили, жизнь во Франции была явно веселее, француженки более приветливыми и доступными, а бетонные убежища могли укрыть от английских бомб, в то же время форсирование Бискайского залива, еще недавно бывшее опасной лотереей, с вступлением в войну Испании стало ненужным, теперь лодки шли вдоль баскского берега под прикрытием своей авиации и катеров, в Ферроле пополняли запасы до полного, и уходили в Атлантику. Но из Киля в Ферроль пришлось идти вокруг Англии, и Шнее страстно желал, чтобы ему попался британский конвой, а то кригс-комиссар смотрит недовольно, еще заявит по прибытии, что командир решимости не проявил, и что тогда? Однако приказ пока был о перебазировании, а не об охоте за англичанами!
Приказ выйти в море был шестнадцатого, утром. Узнав о цели, Шнее выругался – если разведка не ошиблась, то сейчас этот конвой уже почти на широте Ферроля, но гораздо западнее, и уходит на юг, какие шансы его перехватить, если скорость новых лодок в надводном положении даже меньше, чем у «семерок»? И американцы уже кое-чему научились, внаглую преследовать себя над водой не дадут, да при таком охранении несколько авианосцев в эскорте – это очень серьезно! Но что бывает за неисполнение приказа, помнилось слишком хорошо.
Дважды были замечены британские самолеты, потому вдали от испанского берега шли под шнорхелем или ныряя на глубину – разница была невелика, восемь узлов в первом случае, шесть во втором, зато гораздо лучше слышно. Утром восемнадцатого числа, в месте с координатами 42 °с. ш, и 13 °з. д, акустик U-1505 доложил командиру, что отчетливо слышит шум винтов множества кораблей, не транспорты, пеленг 280, и сигнал такой четкий, будто они совсем близко, «мы скоро должны их увидеть, если не видим уже!» Под перископом, однако, ничего не обнаружилось, и что интересно, у поверхности сигнал пропал и снова появился на глубине шестьдесят. Что ж, все опытные подводники знают, что в море есть свои туманные зоны и зоны отличной видимости, вернее слышимости. И можно иногда заметить конвой или эскадру за сто или двести миль!
Это явление, в иной реальности изученное наукой уже после этой войны, в пятидесятые (а как вы думаете, что делали в океане целые флотилии «мирных исследовательских судов»?) получило название акустический канал . Звук в воде распространяется не прямолинейно, отклоняясь в сторону меньшей солености и низкой температуры. Оттого, например, на широте Португалии, где поверхность океана прогревается хорошо, имеет место отрицательная рефракция, когда луч гидролокатора, посланный с эсминца в сторону вероятного нахождении подлодки, искривляется ко дну, и лодка у поверхности останется незамеченной. Бывает и положительная рефракция, когда вода наверху холоднее, чем в глубине, тогда сигнал локатора уйдет к поверхности, не обнаружив лодку под собой. Наконец, бывает случай, когда холодная вода по какой-то причине оказывается зажатой между слоями более теплой, и тогда сигнал будет распространяться внутри этого слоя, многократно отражаясь от границ, на очень большое расстояние – как правило, это состояние нестабильное, и поймать его можно, если повезет. И для U-1505 сегодня выпала счастливая карта, позволившая ей обнаружить американскую эскадру и взять на нее пеленг. Корветтен-капитан Шнее не был ученым-океанологом, но еще с прошлой войны подводники знали по опыту – такие явления есть.
Конечно, скорости лодки и авианосной эскадры были несоизмеримы. И в открытом океане противники бы благополучно разошлись, не увидев друг друга, а сигнал пропал бы еще раньше, ведь зона акустического канала не может быть слишком протяженной! Но здесь действие развернулось на ограниченном пространстве, пара сотен миль по меркам океана – это ничто. К тому же были обстоятельства за, о которых Шнее и не подозревал. Эскадра сопровождала конвой, плетущийся впереди со скоростью, едва превышающую десять узлов – и чтобы не обогнать, шла противолодочным зигзагом. Потому Флетчер, тщательно обдумав, решил отправить покалеченный «Банкер-Хилл» назад, в Англию, под охраной крейсера «Сент-Луис» и четырех эсминцев, включая «Буш» с разбитым носом – трудноуправляемый корабль связывал бы маневр всего соединения, ставя его под угрозу атаки из-под воды.
А еще с суши приходили панические сообщения, казалось, что Лиссабон вот-вот падет. Из штаба передали, есть вероятность, что придется разгружаться по запасному варианту, в Порту, на севере. И на берегу почти не осталось авиации – очень не хотелось бы тратить на это подготовленных палубников, но возможно, если будет вопрос жизни и смерти, понадобится нанести по берегу бомбовый удар, иначе этих бешеных гуннов остановить невозможно! И эскадра, имея до того генеральный курс юго-юго-запад, повернула на восток, навстречу приближающейся U-1505.
Казалось, опасности нет. Эсминцы носились вокруг, прощупывая море гидролокаторами. А прямо по курсу эскадры летали «авенджеры», вооруженные не только глубинными бомбами, но и новинкой – самонаводящимися противолодочными торпедами «Фидо», сбрасываемыми в воронку на месте погрузившейся лодки. Субмарина, находящаяся в секторе по курсу эскадры, неизбежно должна была быть замечена! Возможности «семерок» и «девяток» были хорошо известны, семьдесят-восемьдесят миль под водой полностью разряжали батареи, отчего те лодки заходили на цель над водой и ныряли лишь перед атакой, а еще они были «слепые», без радара – как бы они нас обнаружили? Утром пролетал разведчик гуннов, которого не могли достать истребители – но с тех пор эскадра прошла почти сто миль и изменила курс. Но эсминцы очень старались не пропустить врага, не бывшие еще в бою экипажи особенно горели желанием исполнить свой долг. Результатом пока были вышедшие из строя сонары на трех эсминцах – если на одном локатор удалось кое-как отремонтировать, два других оказались безнадежны, всё же новая техника была еще слишком нежной для столь интенсивной работы.
И никто не предвидел «двадцать первую» лодку с дальностью хода в триста сорок миль на шести узлах, упрямо сближающуюся с целью на глубине в шестьдесят метров по устойчивому пеленгу. Не встречались еще союзники с этим типом лодок, сведения об их возможностях, добытые разведкой, были отрывочны и недостоверны. Эти данные, вместе с экземпляром самой лодки, были у русских, но… Рассказывают, что в иной реальности некий советский офицер, сообщивший англичанам о факте захвата нашими моряками-балтийцами немецкой субмарины U-250 с акустическими торпедами – после чего последовало обращение Черчилля к Сталину передать образец – подвергся репрессиям за разглашение государственной тайны, притом что британский премьер был прав, говоря, что «этими торпедами уже было потоплено несколько кораблей и транспортов из состава конвоев, идущих в Россию», то есть интерес СССР всё же присутствовал. Здесь же северный маршрут работал бесперебойно, зато советское руководство, зная о том, что будет после этой войны, вовсе не спешило знакомить вероятного противника с тактико-техническими данными своих будущих «613-х». А на официальный запрос британской миссии последовал ответ, что захваченная лодка принадлежит к уже знакомому «типу семь» и технического интереса не представляет. А объект, пришвартованный к стенке завода в секретной зоне рядом с К-25, в иной реальности носившей имя «Воронеж», для посторонних не имел никакого отношения к истории с трофеем – опытовая подлодка Северного флота, на которой научники проверяют какие-то решения; вон, сам товарищ Базилевский с нее не вылазит, вместе с конструкторами; и вообще, меньше знаешь – крепче спишь!
Вице-адмирал Флетчер не подозревал, что предписанный им поворот выводит эскадру почти на контркурс с U-1505. Не совсем точно, всё же лодка оставалась заметно севернее – но теперь вполне успевала занять позицию впереди. Корветтен капитан Шнее был очень опытным командиром, имея на счету тридцать потопленных (считая и те, у Нарвика). И заметив, как изменилась скорость «ухода» пеленга, сумел правильно угадать маневр противника. Лодка шла малошумным и экономичным шестиузловым ходом, всё это время, больше пятнадцати часов, ни разу не показавшись на поверхности, у «семерок» уже разрядились бы батареи, у «двадцать первой» оставалось еще энергии две трети от первоначального.
Шумы винтов эсминцев передовой завесы. Но локатор работает лишь на одном, и тот в стороне. На U-1505 в отсеках тишина, как при бомбежке. Вот эсминцы уже позади, а прямо по носу шумы винтов больших кораблей. Можно было стрелять по акустике – и прежде Шнее так бы, наверное, и поступил, но сейчас ему была нужна победа, а не просто успех. Эсминцев рядом не было, можно рискнуть. Тем более на поверхности была уже ночь.
Доклад от акустика, контакт, пеленг слева, пеленг справа, большие корабли. Редкие облака и узкая полоска луны – но достаточно света, чтобы разглядеть в перископ цель, особенно если знаешь направление. Две цели слева, в кильватер друг другу, чуть лишь довернуть – и в прицеле! Справа тоже были слышны шумы винтов, но не было ничего видно, и положение не такое удобное для атаки. Находилась U-1505 практически внутри ордера, почти на траверзе головного корабля слева! И дистанция до него – меньше мили!
Считалось, что новейшие американские радары за несколько миль засекали головку перископа? В открытом море, может быть – но вы представляете, внутри ордера кораблей сколько будет «паразитных» отраженных сигналов от их корпусов и надстроек? Тут даже гораздо более поздняя система компьютерной обработки и селекции целей не справилась бы со стопроцентной надежностью. И никакие радиоответчики бы не помогли, ведь все эти фантомные цели, не отвечая, определялись бы как враг! И не было тогда ни компьютерной обработки, ни даже записи сигнала – лишь радиометрист у экрана, его глаз и опыт, да и привычные нам индикаторы кругового обзора только-только стали появляться, часто можно было встретить и старые, когда пеленг и дальность выдавались в виде «пилы» на осциллографе, и чтобы представить обстановку наглядно, надо было в темпе переносить картину на планшет. Так что U-1505 могла бы даже в позиционное положение всплыть, выставив из воды рубку – ее визуально заметили бы раньше, чем радаром, если бы не ночь. Но корветтен-капитан Шнее был слишком опытен и осторожен, и погибать под глубинными бомбами ему хотелось не больше, чем в подвале гестапо.
Влево, курс 185! В торпедном всё готово, в уравнительную уже принят балласт по весу всех торпед в залпе. Условия просто полигонные, большая цель почти перпендикулярным курсом, скорость – пятнадцать узлов, дистанция – восемь – девять кабельтовых! Данные введены в автомат стрельбы, решение отработано – полный залп всеми шестью! И сразу принять балласт в цистерну быстрого погружения, нырять на двести метров!
Наверху взрывы – один, второй, третий, четвертый! В первые минуты американцы не разобрались, что залп был сделан изнутри ордера, и эсминцы бросились искать противника справа и впереди по курсу атакованных авианосцев, ведь по правильной тактике, U-бот должен был сейчас или удирать в океан в том секторе, или затаиться, пропуская эскадру вперед. Но «асдики» первых моделей плохо брали цель на глубине больше ста восьмидесяти метров, а «двадцать первая» была гораздо тише «семерки». И лодку не засекли.
Доклад из торпедного отсека: «Аппараты перезаряжены». Но всплывать сейчас под перископ для атаки было бы самоубийством. Эсминцы словно взбесились, шум их винтов и визг гидролокаторов были слышны со всех направлений. Так что Шнее разумно решил, что долг перед рейхом он выполнил, потопив… кто конкретно попал под его торпеды, он точно не различил, но не меньше тяжелого крейсера, а может быть, авианосец или линкор? В любом случае четыре попадания торпедами – это очень серьезно; по крайней мере, шум его винтов прекратился. Очень хотелось подвсплыть и сделать «дуплет», хотя бы по акустике – но жить хотелось больше. И кригс-комиссару тоже, поскольку он не возражал.
Потому U-1505 очень осторожно отползала в сторону, где, как казалось, активность врага была меньшей. Через несколько часов эсминцы остались далеко за кормой – но только под утро Шнее отдал приказ всплыть под шнорхель, чтобы наконец зарядить батарею. Он не стал сообщать на берег об атаке, помня, что первое правило подводника, очень способствующее выживанию, – это пореже выходить в эфир. Когда они вернутся, кригс-комиссар подтвердит факт атаки и его, Адальберта Шнее, достойное поведение. А если они не вернутся, то будет уже всё равно.
Оставалось лишь израсходовать оставшиеся семнадцать торпед. И потому U-1505 продолжала двигаться на юг. Хорошо бы встретить конвой на Лиссабон, хотя бы на обратном пути – пусть порожнем, кто будет разбираться? Или подвернется еще кто-то легкой добычей, пусть даже нейтрал. Хотя какие теперь нейтралы – после того как Испания и Португалия вступили в войну, а шансы встретить здесь шведа или какого-нибудь аргентинца исчезающее малы!
Но в любом случае долг перед фюрером и рейхом за этот поход выполнен. Что весьма ободряло – можно уже не слишком рисковать.

Те же место и время 
«Йорктаун» затонул под утро. Авианосцы типа «Эссекс» были прочными и живучими кораблями – однако же в иной истории им доводилось принимать удар максимум одной авиационной торпеды. Здесь же торпед было четыре, причем большего калибра – и две из них с неконтактными взрывателями, сработавшие под днищем, в обход противоторпедной защиты. Экипаж сделал всё, чтобы спасти корабль – но когда пожар окончательно вышел из-под контроля, а крен стал опасно расти, адмирал Флетчер сам приказал командиру авианосца «снять парней, пока не стало слишком поздно».
Сначала «Банкер-Хилл», затем «Йорктаун». А прежде был «Лексингтон» у Нарвика, а до того еще «Айова» – хотя про нее сведения смутные, среди немногих спасшихся не было ни одного офицера. Но если информация верна – то это стандартная тактика гуннов: сначала атаки субмарин, затем их авиация и линкоры добивают уцелевших! И тактика успешная – еще до начала сражения мы лишились половины палубной авиации. А если учесть качество авиагрупп на эскортниках – то и больше, чем половины!
Будь это обычный конвой, Флетчер безусловно высказался бы за прекращение операции, обратившись напрямую к высшему штабу: «Наши силы опасно сократились еще до сражения, операцию разумно прекратить, чтобы лучше подготовиться после». И конвой повернул бы назад, в Англию – поймали бы этого ублюдка Тиле в следующий раз, никуда бы он не делся. Но в Португалии погибала армия, сотни тысяч американских парней – и убивали их такие, как Тиле. Флетчер знал, что русские считали немецких фашистов даже не людьми, а чем-то вроде зверей. И был сейчас полностью с этим согласен – как назвать тех, кто приказывал рубить винтами спасавшихся с потопленных кораблей? А эти слухи о черных мессах, где эсэсовцы открыто поклоняются дьяволу и приносят ему кровавые жертвы, пленных – в том числе, наверное, и американцев? Если повернуть сейчас и плохие парни победят – вернувшись домой, экипажам кораблей лучше не сходить на берег.
Значит, надо идти. Четыре линкора, из них три новейших, один полностью боеспособный авианосец, да и двести машин на эскортниках чего-то стоят – достаточно, чтобы драться с этим ублюдком Тиле как минимум на равных. Мы не «Рамилиез», и здесь не Индийский океан: три против семи – это не то, что один против трех! И палубная авиация у нас всё же сильнее! А ради того, чтобы Тиле сдох и парни с «Айовы» были наконец отомщены, стоит и рискнуть головой. Ведь адмирал, в отличие от сухопутного генерала, не посылает в бой, а ведет туда, сам находясь на линии огня.
И потому есть хороший шанс увидеть Тиле висящим на рее. Если его не сожрут акулы прежде, чем мы его выловим!
Первый «Лексингтон» погиб в Коралловом море в апреле сорок второго, второй с этим именем – у Нарвика, месяц назад. Первый «Йорктаун» погиб у Мидуэя, второй здесь. В этой реальности никогда больше в составе ВМС США не будет кораблей, названных «Лексингтон» и «Йорктаун». Моряки – это очень суеверный народ.

Утро 18 ноября 1943 года. 
Район Порту, северная Португалия 
Небо на высоте кажется ярко-синим, отливающим чернотой – с земли такое можно увидеть лишь в горах вроде Гималаев. Белые облака, прозрачное безмолвие – и три десятка странных металлических птиц: четким строем двухвостые силуэты, квадрат с крыльями. Две эскадрильи дальних истребителей «лайтнинг», уже заслуживших прозвище «король воздуха» в боях над Тихим океаном. Восемь километров до земли – на этой высоте «лайтнинги» не имели соперников.
Четыре часа назад они взлетели с аэродрома в Корнуолле. Тысяча километров – бензина хватило бы еще на воздушный бой или пару часов патрулирования на крейсерском режиме – и домой. На крайний случай можно было сесть здесь – но штабные предупреждали: «Тогда у вас все шансы отсюда не выбраться». Эти проклятые гунны еще в первые дни, одиннадцатого и двенадцатого, внезапными авиаударами сожгли больше половины складов горючего, а после переключились на аэродромы. Тут, наверное, было полно шпионов и от джерри, и от союзных им испанцев – хотя могла сработать и их авиаразведка, точно так же, как мы сами готовили вчерашний удар. Славное было дело: как показали фотографии, на земле сгорело не меньше эскадры юнкерсов, а как их истребителям досталось! Вот только гунны за шесть дней успели свести нашу авиацию практически к нулю, а у них самих что-то еще сохранилось – наземные войска настаивают, чтобы их прикрыли. И генерал Дулитл (тот самый, герой налета на Токио весной сорок второго), сейчас командующий Пятнадцатой Воздушной Армией США в Англии, отдал приказ.
Небо было чистым. Нигде не было видно бомбардировщиков с черными крестами. Но в наушниках – голос авианаводчика с земли: «Бандиты  штурмуют позиции Десятой горнопехотной в квадрате…» Командир прикинул курс и отдал приказ. Строй «лайтнингов» повернул и стал снижаться. С земли доносилось: ««Коршуны», где же вы, скорее!» Они вышли точно, вот впереди и далеко внизу уже видны самолеты гуннов – «фокке-вульфы», снующие над землей подобно мухам, несколько «худых», чуть выше и в стороне; трассы и разрывы зенитных снарядов – и что-то на земле горит. ««Коршуны», спасите, нас мешают с землей!» – «Парни, атакуем!»
Тактика была отработана еще в Северной Африке. «лайтнинги» ранних модификаций очень плохо пикировали, что-то происходило с аэродинамикой, даже умники не могли понять, но самолет из пике не выходил. Потому группа разделилась: одна эскадрилья с пологого пикирования атакует «фоккеров», идущих над самой землей, вторая эскадрилья прикрывает, оставаясь чуть выше и отбивая «мессов». Первый удар был успешен, хотя один из американцев не вышел из атаки, врезавшись в землю – то ли то самое, непонятное науке явление, то ли просто не рассчитал просадки при выходе. «Фоки» не успели увернуться, сразу восемь их было сбито в первые же секунды – а в Ме-109, пытавшихся помешать, вцепились «лайтнинги» прикрывающей эскадрильи. Но немцы были слишком опытными воздушными бойцами, только двое попали под удар, остальным же удалось навязать второй эскадрилье, потерявшей высоту, маневренный бой, а «лайтнинг» у земли по всем параметрам проигрывал и «мессу», и «фоку». И штурмовики, оставив в покое парней внизу (хоть какая-то помощь), тоже ринулись в драку. Первая эскадрилья всё же успела вырваться, на скорости проскочив вперед и уйдя на высоту, не повезло лишь четверым. Зато во вторую немцы вцепились намертво, имея и численный, и качественный (на этой высоте) перевес. И падали тяжелые двухвостые самолеты на дымящиеся после бомбежки португальские холмы один за другим.
За десять сбитых «фоккеров» и двух «мессов» американцы заплатили двадцатью своими. Из ударной эскадрильи вернулись одиннадцать, но из прикрывающей сумел вырваться лишь один – каким-то чудом. Правда, погибли не все – двое сумели посадить избитые машины в расположении американских войск, и пятеро, выпрыгнув с парашютом, также были подобраны солдатами Десятой горнопехотной, еще четверо оказались в немецком плену.
И через час «фокке-вульфы» с бомбами снова появились над позициями злосчастной Десятой дивизии. А затем в атаку пошли немецкие горные егеря, поддержанные артиллерией – чтобы сбить американцев с перевала.
До Порту осталось меньше тридцати километров.

Аэродром в Корнуолле. Вечер 18 ноября 1943 года 
Да, такой подставы он не ожидал! Ну что стоило держать свой язык за зубами – и чего добился, ирландский дурак? Всего лишь поговорил в штабе насчет снабжения своей эскадрильи – может быть, и не следовало орать на того Чина такими словами? Решив, а что собственно могут сделать ему, завтра отбывающему на линию огня? Ну и получил в ответ. Кто ж знал, что этот говнюк с большими погонами окажется настолько злопамятным и подлым?
– Вместо перевооружения на новые «Мустанги» и перелета на Тихий океан, для вас есть другая миссия, капитан О’Бэрри. Никоим образом не понижение, даже наоборот. Ведь командир отдельной эскадрильи – это как бы более высокий ранг?
Формально это было так. Правда, «проверяющий», это звучит не так как «командир». Но фактически (и по жалованию, что приятно) он командовал эскадрильей, а тот, кто официально назывался «комэском», был старшим лишь над своими людьми, если можно так их назвать. Нет, О’Бэрри вовсе не был убежденным расистом из «Хижины дяди Тома», каждое утро жаждущим забить плетьми кого-то из невольников. Он просто знал, что черный не равен белому – так же, как обезьяна не равна человеку. Но сейчас перед ним стояли пятнадцать чернокожих пилотов. «Господи, в какую же задницу я попал!»
– У вас есть какие-то вопросы, капитан?
– Сэр, камуфляж британского типа будет неэффективен в местности будущей дислокации эскадрильи.
– Капитан, я вас не ограничиваю. По правде сказать, командование уже списало ваших ниггеров и всю эту партию устаревшего металлолома, которую они считают своими самолетами. Можете хоть в попугаев раскрашивать.
– Сэр, это билет в один конец?
– Этого требует от вас Америка, капитан! Скажу вам честно, мало кто надеется, что вы вообще прорветесь туда. Если по пути придется вести бой, то топлива не хватит даже с подвесными баками в экономичном режиме. Можете сообщить своим подчиненным, что на подлете их постараются прикрыть. Им совсем не обязательно знать, что на плацдарме у нас осталось около двух десятков истребителей. Впрочем, даже если бы их было больше, в момент подлета их не подняли бы. Подробности узнаете на месте… когда и если долетите. И напоследок бесплатный совет, капитан: вежливое обращение со старшим по званию – это основа любой армии. Надеюсь, что теперь вы запомните это на всю оставшуюся жизнь.
Разномастные «киттихоки» были наименьшим из зол. Впрочем, эти черные совсем как обезьяны – любят яркие цвета. Машины в хорошем состоянии, как доложил инженер, но безнадежно устарели. Те же Р-40, которые сейчас у нормальных белых парней, – это следующая модификация, «Уорхоки». А ведь могли и совсем старье, «Томахоки» дать – говорят, что партию этого хлама британцы умудрились спихнуть русским вместе с пушечными «Харикейнами», от которых отбрыкивались всеми копытами сами британские пилоты. Впрочем, так всегда было заведено: белым сливки, черным – объедки со стола. «Вот уж не думал, что сам окажусь в положении черномазых!»
– Господа пилоты, – капитан О’Бэрри словно выплюнул это обращение, – нам предстоит дальний перелет в Португалию, на один из аэродромов на плацдарме. Предупреждаю сразу, горючего, даже с подвесными баками, будет в обрез. Если кто-то отстанет, искать, а тем более ждать его не будем. Нашим же маршрутом – взлет через десять минут после нас – пойдет «Каталина» с грузом. Так что, если очень повезет, попавшего в беду над морем могут заметить, и если не будет опасности для летающей лодки, даже подобрать. Летим строем колонна из пар с уступом по триста футов влево и превышением каждой пары над впередиидущей на триста футов. Дистанция между парами по пятьсот футов. На месте нас встретят аборигены посадочной площадки. Надеюсь, силуэт «Тандерболта» вы с «Фокке-Вульфом» не спутаете. В течение всего перелета сохраняем радиомолчание. Исключение – обнаружение иных самолетов на пути или пытающихся перехватить. Старт завтра в три часа ночи. Взлетаем в свете прожекторов с огнями. Этим мы защитим себя от перехвата на начальном этапе. Да, и еще, не вздумайте бросать баки вне боя. Боюсь, они нам могут пригодиться, – затем капитан спросил: – Кто из вас лучший пилот?
Услышав фамилию, покачал головой. Тот самый, кто над Брестом сбил какого-то немецкого аса, как доложила радиоразведка – вот только про него ходили разговоры, что он завалил в хвост и своего ведущего, прежнего проверяющего, за то, что тот накануне набил ему морду. Дело даже хотели передать в трибунал, но толком никто ничего не видел и не знал, одни лишь слухи. Да и смысл заниматься судьбой того, кто всё равно завтра сдохнет, но с выгодой для Америки?
Сегодня там погибла эскадрилья из 55-й группы. А у них пилоты и самолеты не чета этим. Хотя этот Джимми или Джонни умудрился как-то сбить их аса, про которого даже было написано в немецком журнале – образчик добыла разведка, надо же знать психологический портрет своего врага? «Белокурый рыцарь рейха» Эрих Хартман – ну и счет у него, однако! Хотя если русские летают на «Харикейнах» и «Томахоках», и ведь их собственные самолеты наверное еще хуже, если они берут такое старье – тут трехзначный счет набить просто! Если у гуннов все пилоты с опытом охоты на легкую дичь, а не боя с настоящим противником, то мы еще можем с ними потягаться! Вот только не имея за спиной этого… черт знает, что ему придет в голову? Пойдет ведущим замыкающей пары!
И написать письмо домой. Очень может быть, что не вернусь. Поскольку в Португалии ад, приятель из штаба шепнул: жо… полная. Теперь полегче, поскольку гуннов бомбанули очень хорошо, но у нас авиации там не осталось почти совсем – будь иначе, зачем бы гнать туда эскадрилью старых «киттихоков»? Да просто потому, что этих не жалко – даже тут, в Англии, их не подпускают к другим подразделениям и держат на аэродроме, используемом британскими ПВО. Если этих ниггеров завтра не станет, никто даже не вспомнит – единственно упомянут в рапорте в списке принятых мер. А про меня скажут: «Вот уж компанию нашел себе О’Бэрри, даже для того, чтобы сдохнуть!»
А, ладно, чему быть, того не миновать. Может быть, эти ниггеры мне еще майорские погоны заработают? Как в старые времена, когда всё, чем владел раб, принадлежало хозяину. «Это тот, который сбил полсотни гуннов? Ах, не он, а вся его эскадрилья? Плевать – не черных же награждать за всего лишь работу?» Может и набьют мне всей толпой хоть шестую часть того, что у Хартмана есть?

Следующая ночь (на 20 ноября). 
У побережья Португалии 
Когда мотор начал вдруг терять обороты, Джимми почти не удивился. Три «киттихока» уже покинули строй раньше, гораздо дальше от цели. Вот и его машина стала медленно, но верно терять высоту, и даже появившийся на горизонте берег уже не радовал. Да, их будущий аэродром располагался у самой линии прибоя. Взлетная полоса оканчивалась десятиметровым обрывом, под которым плескалось море. Но до этого места надо было еще добраться. Красноносый с белым рулем направления самолет всё больше отставал от строя, уже сомкнувшего ряды. Вероятно, капитан О’Бэрри уже похоронил в мыслях очередного подчиненного, но сам Джимми еще не был с этим согласен. Сбросив давно опустевший бак он заметил, что скорость снижения упала, давая ему дополнительные, хоть и призрачные шансы добраться до берега. Не будучи морским пилотом, он даже не задумывался, как он будет садиться потом. Пока его интересовало только побыстрее сменить неприветливую воду под плоскостями на твердую землю, куда не страшно прыгать с парашютом. «Аллисон» под капотом несколько раз чихнул, ощутимо вздрогнул и вдруг запел своим обычным голосом. Джимми не верил своим ушам – его молитвы снова сбылись, и он вновь не пропадет. О том, что может ждать одиночку в зоне господствующей вражеской авиации, чернокожий пилот предпочитал не думать. От своих он отстал уже сильно, и теперь все штурманские расчеты приходилось делать самостоятельно. Но это были мелочи. Вот уже скоро должен показаться аэродром.
Они вылетели позже, чем предполагалось, здесь был уже рассвет. Над знакомыми по карте очертаниями берега какая-то непонятная чехарда точек. Джимми прибавил оборотов двигателю и стал набирать высоту. После памятного боя над немецким портом ни дня не проходило без изучения хоть каких-то сведений о противнике. И сейчас негр в кабине поношенного самолета в непривычной для американских ВВС окраске рвался вверх, чтобы получить хоть какое-то преимущество. Тот раскрашенный для кино «киттихок» упал в море у Бреста – но Джимми достаточно запомнил понравившуюся ему окраску, чтобы теперь, добыв нужный колер у такого же чернокожего тыловика эскадрильи и еще какого-то англичанина-интенданта, весь вечер перекрашивать свой истребитель в «счастливые» цвета. И капитан, увидев в самый последний час до вылета, ничего не сказал, лишь махнул рукой. А вот взгляд его Джимми очень не понравился – неужели нас уже внесли в список потерь?
Тем временем в зоне посадочной площадки поднимался уже четвертый столб дыма. Пара свободных охотников подловила пришедшую на последних каплях эскадрилью капитана О’Бэрри, и теперь, сбив замыкающую пару еще при заходе на посадку, увлеченно расстреливала на земле не зарулившие в капониры самолеты. Желание побольше записать на свой счет и подавляющее превосходство в воздухе над плацдармом сыграло над немцами предательскую шутку. Джимми даже не надеялся попасть, он просто дал очередь перед носом ведущего «фоккера» в надежде сорвать атаку. Судьба улыбнулась пилоту, ошибшемуся в определении скорости цели: единственная из длинной очереди попавшая во врага пуля полдюймового калибра, сделав аккуратную дырку в остеклении кабины, разнесла немцу голову, и «фокке-вульф» врезался в землю на окраине аэродрома.
Второй «фоккер» направился было к Джимми. И вдруг метнулся в сторону, поспешив выйти из боя. Только он исчез из вида, как мотор «киттихока» снова зачихал и остановился. Но полоса была уже близко и прямо впереди. «Господи, помоги мне еще раз, только бы проскочить над обрывом!» Кромка его мелькнула, как показалось Джимми, не дальше чем в паре футов – и вот самолет катится по полосе.
Когда он вылез из кабины, увидел парней из своей эскадрильи, стоящих группой в молчании. А где капитан? Убило его, уже на земле, когда он в укрытие бежал. И Боб, Рэнни и Джош сгорели вместе с машинами, а Том чудом успел выскочить, и от Мэтти, Джина и Сэма вестей нет, но вроде бы они снижались над морем, может, их «Каталина» подберет? Половины эскадрильи уже не было – а ведь они еще не вступили в бой!
Подошел какой-то майор, спросил, кто старший. И как-то получилось, что парни вытолкнули вперед Джимми. Майор ухмыльнулся.
– Ну что ж, курица тоже птица, как и ниггер – человек. Если уж нет никого другого. Два часа вам на размещение, обустройство и отдых, а после получайте боевую задачу. Летать и сбивать – пока не собьют вас. А уж немцев над этим местом будет больше, чем ворон над свалкой, это я вам обещаю. Если собьете все вместе хоть десяток гуннов – считайте, что вы затраты на свое обучение уже окупили. И удачи вам, черные парни – а то, похоже, она от вас отвернулась.
На краю аэродрома в наскоро отрытых траншеях лежали бочки с бензином. А запасных подвесных баков не было. И значит, никто из них вернуться домой уже не мог.

Авианосец «Цеппелин», столовая летного состава. 
Следующий день 
Эрих Хартман чувствовал себя героем. «Белокурый рыцарь рейха», – слова под его портретом на обложке берлинского журнала. Еще месяц назад какой-то важный Чин из министерства пропаганды расспрашивал всех о подвигах, совершенных во славу фюрера и рейха – и заинтересовался подвигами Хартмана на Восточном фронте. Ну, а Эриха, как говорят, понесло. И виной тому был не один лишь выпитый шнапс – русских, посмевших унизить его, истинного германского рыцаря, хотелось смешать с грязью, хотя бы в воображении.
«Шестьдесят сбитых, числящихся за мной официально – это только русские асы. Прочих даже не считал – собью и лечу дальше. Сколько их было – ну где-то по трое-четверо на каждого аса. Я подал рапорт о переводе на «Цеппелин» потому, что в России уже не мог найти противника – услышав меня в эфире, русские в панике разлетались. Или даже прыгали из еще исправных самолетов, и все с грязными штанами, как сообщали наши солдаты, бравшие этих иванов  в плен. Вот отчего у меня такой позывной».
Что он там рассказывал дальше, Хартман не помнил сам. И вот, в руках свежий номер журнала! Белокурый рыцарь рейха, сбивший на Восточном фронте триста русских самолетов и скромно умалчивающий о своих победах! Герой, результатом обогнавший Мельдерса, Удета, Рихтгофена. Не имеющий себе равных, без всякого сомнения величайший ас всех времен и народов! Германия непобедима, пока у нее есть такие защитники! И пусть каждый, кто служит в люфтваффе, мечтает стать таким, как Белокурый рыцарь!
Командование всё поняло правильно. Эриху намекнули, что должность командира эскадрильи будет его – сразу, как только откроется вакансия, и очень вероятен и следующий чин, и Дубовые листья к Кресту – но это уже, как только Хартман совершит еще один подвиг, и будьте уверены, он не останется незамеченным! Рейху нужны герои, на которых надлежит равняться! Куда менее приветливо встретили новый статус Хартмана его товарищи по эскадрилье – завидуют, что делать, не всем же быть символом и национальным героем! Потому, войдя в столовую, Эрих удивился, увидев, что барон фон Рогов, командир первого звена его эскадрильи (и, по неписаному порядку, первый кандидат на пост комэска), приветливо машет ему рукой, приглашая к своему столику, где как раз оставалось свободное место. Отношения между Хартманом и этим надменным пруссаком (с подачи которого за Эрихом и закрепился позывной «Засранец») были напряженными, и это еще мягко сказано. Но явно выражать свое презрение тоже было опасно, и Хартман принял приглашение. Не зная о разговоре, бывшем в этой же компании несколько минут назад.
– Слышали, наш Засранец теперь герой, – презрительно произнес барон, – а это значит, Гюнтер, что из числа сбитых тобой, и тобой, Карл, и вот ими, и мной что-то будет записываться на его счет, а не на наш. Не вру, приказ уже есть, не подлежащий огласке. А еще там предписывается Засранца на самые опасные дела не посылать. И как вам это нравится, камрады?
– Он точно сбил на Остфронте триста русских? – спросил обер-лейтенант Ралль.
– В журнале боевых действий эскадры записано всего девять, – ответил Рогов, – те, чьи обломки нашли на земле. Мой знакомый в штабе шепнул. Даже если кого-то не нашли, не сосчитали – думайте сами, сколько у него может быть реально. Интересно, как скоро до пятисот дойдет? А то и до тысячи – вот уж будет «лучший ас всех времен», и «капуста» на Крест, и вертела, и стекляшки. А то и специально для него придумают – тьфу!
– Смотри, чтоб не услышало гестапо, – предостерег третий собеседник, лейтенант Эттель, – но раз вы нам это говорите, я полагаю, у вас есть план?
– Есть! – усмехнулся барон. – О нет, бояться не стоит, вполне безобидная шутка. Но Засранцу кровь попортит. Говорить буду я – вы лишь поддакивайте. Тот же мой штабной друг рассказал, что…
– …что над Порту появился русский ас, – говорил Рогов уже Хартману, присоединившемуся к ним. – Туда перелетела свежая эскадрилья янки. И с ними русский. Успел уже сбить кого-то из 101-й эскадры.
Это было правдой. Вернувшийся пилот рассказывал, как он чудом избежал гибели – хотел атаковать истребитель, сбивший его ведущего, и тут понял, что это не янки, а русский. «Я на Остфронте был почти год, много их видел. Красные звезды, красный кок винта, белая стрела-молния на борту, оскаленная морда медведя и много-много мелких звездочек – список побед. Моего ведущего свалил одной очередью, с запредельной дистанции. Я не самоубийца с русским асом драться один на один – и повезло, что он за мной не гнался, наверное, шел на последнем горючем, но проверять это совершенно не хотелось». Очень скоро солдатское радио разнесет эту весть… но вот дальнейшие слова барон придумал сам, хотя они казались очень похожими на правду:
– Твоя популярность достигла уже и русских, Эрих. Они восприняли как оскорбление – и прислали своего аса найти персонально тебя. Разведка перехватила радиопереговоры – этот русский будет искать лишь тебя одного, чтобы убить. Но думаю, для тебя это не будет большой проблемой, если ты сбил их шестьдесят. Говорю тебе, чтобы ты был готов, ведь кто предупрежден, тот вооружен.
И тут Хартман почувствовал липкий ледяной ужас изнутри – совсем как тогда под Орлом, в прицеле у русских Ла-5, за секунду до того, как вывалиться из обреченного истребителя.
– Но право же, не стоит беспокоиться, – продолжал Рогов, с интересом наблюдая вместе со всеми за выражением лица Эриха, – ведь ты же сам говорил, что русские не умеют драться в воздухе, одних лишь их асов сколько на твоем счету? Конечно, на такую миссию, учитывая твой опыт, русские пошлют не кого-то, а сверхаса, но тем более чести от такой победы и вреда врагу. И мы все с тобой вместе, дорогой друг, конечно же морально – мы же не можем быть тебе постоянным и персональным эскортом? Отдельные несознательные личности уже делают ставки на исход вашего поединка – но, Эрих, я поставил на тебя, потому что верю в твою победу, ты только не подведи!
Сидя после в своей каюте, Хартман пил шнапс и смотрел в стенку. Ну отчего судьба так несправедлива – дав пряник, тотчас же грозит лишить всего? Если это ас уровня Покрышкина – эта фамилия уже была известна на Восточном фронте – то лишь увидев его, надо скорее выпрыгивать из самолета, не дожидаясь, пока тебя будут убивать! Хотя может быть, не всё еще потеряно – надо лишь всячески избегать миссий над берегом, особенно на севере. Только бы не попасться этому русскому – и жизнь снова прекрасна, когда ты без пяти минут гауптман, комэск, кавалер Рыцарского креста с Дубовыми листьями – всё это куда приятнее похорон в море или безвестной могилы на этой проклятой португальской земле!

Возле Лиссабона. Утро 21 ноября 
Когда-то и Португалия была великой державой. Одной из двух, между которыми папа римский разделил мир, провозгласив, что все новооткрытые земли к востоку от меридиана мыса Ферро, крайней западной точки Старого Света, должны принадлежать португальской короне, ну а к западу – испанской. И сотни каравелл уходили в дальние моря (и сам тип каравеллы, первого по-настоящему мореходного парусника, изобрели португальцы) – флот Англии и Франции вместе взятых был меньше числом!
Но это было очень давно. И размеры сохранившихся остатков португальской колониальной империи сейчас уже не имели значения. А вот отсутствие современных береговых батарей на входе в Лиссабонскую бухту, формой напоминающую бутылку с горлышком в море – имело значение самое прямое. И не надо ссылаться на отсутствие денег в казне – если тоже не сильно богатая Норвегия всё ж имела у своей столицы довольно серьезную береговую оборону, три года назад сорвавшую первый штурм немцев с моря, потопив тяжелый крейсер «Блюхер» с первой волной десанта. Ту операцию, в конечном итоге завершившуюся победой рейха, разрабатывал адмирал Кранке, теперь стоявший на мостике «Гнейзенау». И потому то, что происходило сейчас, имело явный оттенок дежа вю.
Большой корабль входил в залив. Старый французский линкор «Прованс» постройки еще той, прошлой войны – но десять 340-миллиметровых пушек и одиннадцатидюймовая броня. В сопровождении старых французских эсминцев «Ле-Марс», «Ле-Палм», «Ле-Борделейз» и в окружении своры французских же миноносцев (тип «Ла-Байонезе», девятьсот тонн, две пушки-«сотки» и зенитные автоматы – страшный противник для малых торпедных кораблей, способных угрожать линкору), немецких «раумботов» и быстроходных барж. Расположение импровизированой береговой обороны (нескольких американских сухопутных тяжелых батарей) было хорошо известно по данным воздушной разведки; одного авиаудара и десятка залпов с линкора хватило, чтобы всё смешать там с землей. И в Лиссабоне не было достаточного числа американских войск, всё было брошено на восток против танковых дивизий Роммеля, уже захвативших плацдарм на этом берегу реки Тежу, и юго-восток против высаженного вчера немецкого десанта. Кто же знал, что эти бешеные гунны сумеют повторить на бис! А впрочем, просто не было сил надежно прикрыть все направления.
Только это были не немцы (ну, кроме небольшого числа собственно штурмовых отрядов). Когда к уже захваченным причалам стали швартоваться баржи и транспорты, с них пошли в бой два французских полка и батальон танков Сомуа-35. Поскольку место, им отведенное в плане «берсерка» Тиле было незавидным – а своих солдат было просто жаль. И зачем, если лягушатники должны были справиться не хуже?
Несколько эскортных кораблей, катеров и тральщиков янки ничего не могли сделать, были потоплены огнем линкора и миноносцев. Но бой на берегу оказался упорным, американцы бросили в бой солдат тыловых подразделений – всех, кто оказался под рукой. Надежда на скорую помощь давала им боевую ярость – они знали, что помощь идет, и уже близко, но если Роммель ворвется в Лиссабон раньше, чем конвой успеют разгрузить, останется лишь сдаться или погибнуть. А выгрузить полсотни океанских транспортов иначе, чем в специально оборудованной гавани, было невозможно.

Порту. Штаб 7-го армейского корпуса армии США. 
27 ноября 1943 года 
– Майор Смит, вы обвиняетесь в злостном неисполнении приказа и нанесении побоев полковнику Вульфу. Что вы можете сказать в свое оправдание?
– Ваша честь, если бы была такая возможность, я его бы еще и пристрелил. Из-за его бездумного бездарного приказа был потерян практически полностью мой дивизион, погибли мои парни и мы потеряли плацдарм в Лиссабоне. А этот  еще смеет утверждать, что это была война  и на войне умирают. Я даже не жалею о содеянном. Если бы мы остались тогда на своей позиции, десант гуннов был бы на дне, а это французское корыто вообще бы не доползло до входа на фарватер. И конвою ничего бы не мешало зайти в порт.
– Расскажите подробнее.
– Когда мы высадились в Португалии, мой дивизион был выделен в прикрытие города и порта от возможной атаки с моря. Нам предложили самим выбрать место расположения дивизиона исходя из требований к размещению орудий и их дальности, указав лишь район. Я выбрал и согласовал место северо-восточнее Синтры, это такой городок на склоне горы на берегу около Лиссабона. Там была удобная равнина, поросшая редкими деревьями и кустарником, что облегчало маскировку орудий и размещение тыловых служб в самом городке. ПВО заняло господствующие высоты. В районе монастыря мы расположили наш артиллерийский радар. Что позволило нам иметь дальность обнаружения целей до двадцати двух миль против обычных шестнадцати, хотя стрелять мы могли только на четырнадцать. Но со своей позиции мы полностью перекрывали вход в бухту, восточные окраины Лиссабона и даже на шесть миль от берега в море на запад. Это была очень удобная позиция – нас прикрывали горы, а мы могли стрелять через них. Да и обнаружить нас там было непросто.
Потом нам добавили еще одну батарею «Лонг-Томов», эти орудия были новыми – практически сразу с завода. В итоге мы стали первым четырехбатарейным дивизионом. Состав там был из опытных артиллеристов. Командовал ими капитан Полянский, я знал его отца. Еще в военном училище он у нас преподавал.
Так как они прибыли к нам сильно позже и мы уже разместились, то я указал им позиции сильно севернее нас, на берегу реки. Эта позиция мной рассматривалась как запасная для третьей батареи, но пришлось ее отдать под четвертую. Я, конечно, не ожидал, что вновь прибывшие без боевого опыта (а только имеющие хорошую подготовку) солдаты смогут всё правильно организовать, но был сильно удивлен, когда через два дня посетил их позицию. Всё было оборудовано и замаскировано даже лучше, чем у моих «стариков». Ну что сказать, всё строили они сами, а не негры из строительной роты, как позиции остальных трех батарей. Заставить этих черномазых что-то сделать как надо – это целая проблема, если не пообещать тут же повесить.
Итак, я продолжу.
Все время нахождения на позиции мы занимались ее оборудованием, мы даже забетонировали основания под орудия и установили поворотные станки на рельсах. Были определены и даже частично пристреляны ориентиры практически по всем секторам и на дальность. Наша позиция позволяла прикрыть достаточно большой район около Лиссабона. Где-то на южном полуострове были еще батареи, но где точно они располагались, я не знаю. Слышал только, что гунны выбили их полностью в первые дни бомбардировок. А нашу даже не нашли.
Двадцатого к нам в расположение прибыл с инспекцией этот полковник, что он инспектировал я так и не узнал, но он увидел подчиненных мне строителей-«ниггеров», играющими в футбол вместо работы (я уже говорил, что заставить их работать можно только плеткой), хотя практически всё по оборудованию позиций было сделано. Полковник ворвался в мой штабной кабинет и потребовал немедленно снять дивизион с позиции и переместить его на восток, так как тут мы, по его мнению, прохлаждаемся, а там гунны могут прорваться и уничтожить тут всех. Слова, которые он при этом произносил, я не буду приводить, их не произносят в приличном обществе. Я потребовал письменный приказ от начальника штаба дивизии. После этого он пообещал, что обеспечит мне большие проблемы с продвижением по службе. Я снова повторил свое требование о письменном приказе. В ответ он обозвал меня трусом и свиньей. В кабинете мы были одни. Я не выдержал и ударил его в лицо, разбив ему нос. Полковник упал, потом поднялся, пригрозил, что у меня будут большие проблемы, и ушел, громко хлопнув дверью.
Где-то через пару часов мне посыльный доставил приказ. По которому я должен был выдвинуться на восток от Лиссабона на шестьдесят километров в местность Виндаж-Новаж к вечеру текущего дня, где поступить в распоряжение полковника Малькольма для поддержки обороны в районе Монтемор. В приказе указывалось, что переместиться должен весь дивизион в составе трех батарей (так было написано). Нас должны были включить в существующую систему обороны, и поэтому наш радар мы могли сразу не брать, да и на его демонтаж и сборку требовалось два дня. Зато мы брали с собой большинство боеприпасов и топлива, хотя их и так было не много, также мы забирали почти всё ПВО дивизиона, оставив лишь одну батарею прикрывать наши тыловые подразделения в городе и артиллерийский радар. Видимо, про нашу четвертую батарею никто не вспомнил, а полковник не видел ее позицию, он вломился в мой кабинет прежде, чем успел там побывать.
Нам даже не выделили ПВО на маршрут, как я потом уже узнал, что инициатором и составителем приказа был этот  полковник, но о прикрытии на маршруте он не побеспокоился. Я, конечно, мог отказаться от выполнения такого приказа, но на самом деле парням требовалась наша помощь – гунны очень сильно давили на нашу оборону. В результате нас почти сразу после переправы через реку атаковали «фоккеры», и мы потеряли треть дивизиона, а также много боеприпасов и топлива. Второй раз нас атаковали уже на подходе к Вендажу, там нас прикрыло местное ПВО, но хвосту моей колонны всё равно досталось – в итоге на место прибыло только семь орудий из двенадцати, причем едва с половиной боекомлекта.
Потом мы лихорадочно занимали и оборудовали позиции и отражали атаки гуннов. Мы смогли их там задержать более чем на сутки, но у нас закончились боеприпасы, и мы вынуждены были отходить, выведя из строя последние три уцелевшие пушки. Если бы мою колонну прикрыли на всем марше и мы достигли бы точки в полном составе, мы смогли бы еще на сутки задержать гуннов, а там, как знать, может, и удержать плацдарм. Нам повезло в отступлении примкнуть к одной из боевых групп Второй дивизии, отброшенной сюда, на север. И вот я здесь. А оставшаяся четвертая батарея в это время одна отражала высадку немецкого десанта в порт. Мне рассказали, что они вели огонь до последнего снаряда и их уже потом сровняли с землей орудия линкоров этих макаронников. Очень жаль этих отважных парней, для меня было честью находиться с ними в одном строю…
– Майор, могу сообщить вам, что капитан Полянский не погиб. Но говоря неофициально, нам всем было бы гораздо лучше, если бы вы сами указали полковнику Вульфу на его оплошность и наличие у вас четвертой батареи! Полянский оказался слишком хорошим артиллеристом. И лучше бы он не геройствовал, черт побери! Прочтите его свидетельские показания.

Том Полански, капитан 244-го батальона полевой артиллерии 
Мы прибыли в Португалию в конце сентября. Практически одновременно с нашими новыми орудиями, так как их везли прямо в Лиссабон, а мы добирались через Англию. Мы поступили в распоряжение командира дивизиона полевой артиллерии майора Смита, очень хотели попасть на фронт, а нас оставили в тылу. Майор сказал: «Парни, войны хватит на всех, и если вас поставили сюда, то надо с честью выполнять свой долг и приказы командования». В этом он не ошибся…
Нам определили позицию чуть в стороне от основных позиций дивизиона, и мы начали ее готовить, как нас учили. Маскировали, копали, укрепляли, готовили основания под рельсы, и снова укрепляли, маскировали – казалось, этому не будет конца. Один из командиров расчетов, второй лейтенант Николас, предложил даже сделать легкие щиты, из которых можно собрать подобие дома, совершенно скрыв внутри орудие, а при необходимости быстро их откинуть в стороны и стрелять. Он неоднократно обращался с этой идеей и ко мне, и к командиру дивизиона, но всегда получал ответ, что по уставу мы используем маскировочные сети, а не занимаемся строительством домов.
Когда мы наконец закончили работы, то могли вести огонь по любой точке на удалении двадцать три километра, круговым обстрелом, причем перенести огонь могли за минуты, так как орудия были поставлены на поворотные круги, как у британцев. Еще нас подключили к дивизионной системе управления огнем и артиллерийскому радару. Командовал там второй лейтенант Джек Корвокат, он был совершенно сдвинут на предмете своего обожания – станции РЛС. Об этом он мог говорить часами – ну как же, он закончил Принстонский университет! И часто смотрел на нас свысока, когда мы обращались к нему с вопросами, и не дай бог в чем-то усомниться о возможностях его радара. Я даже был свидетелем одного его спора с полковником ВВС у штаба нашего дивизиона. Уж не знаю, с чего началось, но похоже, наш лейтенант доказывал, что их станцию обнаружения лучше расположить на горе около нас, тогда дальность позволит накрыть зонтиком весь юг плацдарма. А самолетом до этой горы лететь чуть ли не полчаса – за это время не только истребители взлетят, антенну можно успеть сложить. Спор закончился обещанием полковника посадить нашего лейтенанта под арест на трое суток за нарушение субординации. А летчики свою станцию поставили где-то далеко на востоке, и ее в первый же день гунны разбомбили. А наш лейтенант, как только отладил свою станцию, то потом включал ее очень редко, объясняя, что запеленговать ее для немцев ничего сложного, а потом ее тоже разбомбят, и мы будем слепы и глухи. Он часто использовал различные умные слова при разговорах с нами, видимо для того, чтобы еще больше выделиться – высшее образование свое показать. Но на это никто почти не обращал внимания. Злые языки утверждали, что он как-то связан с контрразведкой, но за руку его никто не поймал. А вся его аппаратура работала очень хорошо, и это нам потом очень помогло.
Еще, чтобы обеспечить корректировку стрельбы по входящим в порт судам, у дивизиона был оборудован наблюдательный пост в развалинах старого форта. Направление туда считалось наградой, можно было вдоволь покупаться, пока сменщик дежурит на связи. Наше начальство об этом знало, но никого за это не наказывали.
У нас уже даже стали ходить разговоры, что это не война, а какой-то курорт. Даже самолеты почти не летали. Хотя против нас тогда воевали в основном только испанцы.
Но всё резко изменилось с началом наступления гуннов. Их штурмовики и бомбардировщики целыми днями совершали налеты и даже ночью бомбили порт. А потом почти весь дивизион отправили на восток, а нас оставили. Майор, правда, пообещал, что как только они там укрепятся, он нас вытащит к себе. Еще при формировании моей батареи у нас была нехватка тягачей. Даже чтобы притащить все наши орудия, пришлось брать три тягача из дивизиона. Конечно, пока орудия стоят на позиции, тягачи и не нужны, но вот если куда-то придется двигаться, то мы не сможем все орудия увезти своими силами. Кстати, и снарядов нам оставляли не много, их и так было мало – суда приходили редко. После ухода дивизиона у нас оставалось по полсотни снарядов на ствол, и то, видимо, потому, что мы могли такое количество сразу при перемещении забрать собой на новую позицию.
А утром на следующий день с наблюдательного поста поступил доклад, что к берегу приближается большая группа кораблей. Мы все ждали, что это тот самый конвой, и сейчас, получив подкрепление, мы отбросим гуннов от Лиссабона, а может быть, и выбьем их из Испании. Ведь нам говорили, что у гуннов не так много сил, а испанцы совсем не вояки – стоит только посильнее нажать на них, как сразу бегут.
Но это были гунны. Когда поступил второй доклад, что подходящие к берегу корабли начали обстреливать порт, я даже не поверил, но с НП все подтвердили, и я сразу приказал включить наш радар и всем занять боевые позиции. А сам связался со штабом – и мне показалось, что дежурный там был сильно удивлен, узнав, что мы находимся на этой позиции и полностью готовы к бою.
Дальше мы сделали то, чему нас учили: ориентиры у нас были заранее установлены, и даже часть была пристреляна. Главной мишенью мы выбрали самый большой корабль – после я узнал, это был старый французский линкор – и не попасть в такую крупную цель было невозможно, тем более всю нашу стрельбу корректировали и по радару и наблюдатели, до которых от кораблей было не больше двух-трех миль. Когда такая большая туша еле-еле ползет повернувшись в нам боком, тут только успевай стрелять. Как положено, мы провели пристрелку, а затем перешли на беглый огонь – и добились, по докладу с НП, больше двадцати попаданий, линкор даже остановился и горел. Тогда мы перенесли огонь на корабли поменьше и успели подбить четыре: два утонули, два горели, стоя на месте. А затем с НП передали: господи, он стреляет по нам!
Сэр, вы даже не представляете, что значит находиться под огнем таких  орудий, когда от каждого взрыва сотрясается земля, и тринадцатитонные «Лонг-Томы» летают в воздухе, словно пучок соломы от ветра. Здесь я понял разницу между морской и сухопутной артиллерией: у нас никогда не было и нет таких калибров! Линкор дал по нам целых три залпа, и очень точно, нашу позицию буквально перепахало, как плугом! А когда всё завершилось – в живых осталось едва две дюжины парней, и половина ранены, орудия разбиты все и радар – но лейтенант Корвокат отделался лишь синяками и царапинами, хотя его буквально выбросило из фургона взрывной волной. Из машин уцелел один грузовик и «Додж», так что мы первым делом доставили раненых в госпиталь – а после никто ничего не знал, что делать, была полная неразбериха, на улицах стреляли, эти гунны или французы всё же высадились в порту, и у них были танки! Мы старались держаться вместе, ведь мы пока оставались одним подразделением – вот только пушек для нас не было, пришлось по-пехотному. В ночь на 23 ноября мы снова оказались на берегу, почти в том же месте, где была наша батарея. И положение было уже хуже некуда, гунны заняли Лиссабон и вылавливали уцелевших, причем нередко даже не брали в плен, а убивали на месте – а раненых, захваченных в госпитале, они выбросили наружу, на землю, и проехали танками. Двое моих парней, направленных в разведку, видели это в бинокль с соседнего холма, это был ужас – и там ведь были наши раненые, с батареи! Значит, всё верно было в том русском фильме про фашизм, мы видели его еще в Англии – что для истинного наци любой неариец – это животное, хуже чем ниггер для уроженца Алабамы. И мы твердо решили, что в плен нам сдаваться нельзя.
Русские в таком случае уходили «в партизаны», в лес. Но тут не было лесов, лишь редкие кусты и горы, и местное население, говорящее на незнакомом языке. Я впервые пожалел, что, пробыв в этой стране полгода, так и не научился объясняться с аборигенами, ну кроме буквально десятка слов – так что мы даже еды не могли спросить. И пришлось заняться банальным воровством – в какой-то деревушке мы позаимствовали рыбачью лодку, нас осталось шестеро, мест хватило на всех. Спорили, куда плыть, на север или в Марокко – решили на север, мы всё же не моряки, у берега как-то спокойнее, из всех приборов у нас один компас нашелся. В море трупы плавали в спасательных жилетах – мы, наверное, больше десятка видели за всё время, и это были наши, с того не дошедшего конвоя! Нам повезло остаться незамеченными гуннами с берега и не наткнуться на их катера, мы просто плыли всю ночь вдоль побережья, сколько смогли. Утром нас атаковал пролетающий мимо «мессер», мы не придумали ничего лучшего, чем прыгать в воду и нырять, увидев, как он нацеливается на нас. Но Корвокат был ранен, а Николас утонул – и самое главное, у лодки было пробито дно, она быстро заполнялась водой, а до берега было не меньше мили – так что когда мы, забравшись снова в лодку и втащив Корвоката, затыкали дырки чем попало, выплескивали воду и судорожно гребли, то истово молились Господу нашему, даже те, кто не сильно в него верил. И вероятно, он услышал нашу мольбу – когда с берега нас окликнули, это оказались уже наши…
Итальянцы, сэр? А разве они тоже по нам стреляли? Я совсем не помню этого – ну разве что когда мы уже отъехали, то слышали разрывы тяжелых снарядов где-то в стороне. Такой же морской калибр – теперь я ни с чем его не спутаю. Но мы тогда даже не подумали, что это имеет какое-то отношение к нам.

– Вы так и не поняли, что произошло, майор Смит? Тогда прочтите вот здесь – где этот умник Полански на вопрос, был ли он прежде знаком с морем, простодушно отвечает, что нет, он из Невады, и артиллерист, а не моряк: «Но разве это важно, мишень плавает или стоит на земле?» Он слишком хороший артиллерист, на свою и нашу беду – сумел положить снаряды по навесной точно в палубу этого французского корыта, с пробитием, в машинное отделение! А теперь я спрашиваю вас, Смит, кто виноват, что эта бронированная лохань в двадцать пять тысяч тонн весом потеряла ход точно на фарватере, в самом узком месте, где ее и застал авианалет? В результате вход в порт оказался заблокирован – и конвой, что от него осталось, не мог войти!
Формально вам будет вынесен приговор за неподчинение приказу и драку со старшим по званию. По сути же – за то, что из-за излишнего усердия вашего подчиненного мы все оказались в такой жо…! Победителей не судят – так, я слышал, говорят русские. Только победителей, майор Смит, а проигравших – совсем наоборот!
Так что выбирайте. Или вас отправят в Англию – для вступления приговора в законную силу. Если вы туда долетите – гунны устроили настоящую охоту за транспортными самолетами – но если всё же вы там окажетесь, то можете смело надеяться остаться живым до конца этой войны, хотя и в очень некомфортных условиях и с неприятными последствиями, хе-хе. Или же вам придется повоевать в пехоте, как Поланскому – у нас нет для вас вакансии командира даже батареи, как, впрочем, нет и лишних пушек. А в пехоте потери огромные, особенно в офицерском составе, и всё говорит о том, что гунны вот-вот начнут решающий штурм. И очень может быть, что завтра нас бросят под гусеницы, как в Лиссабоне – а если мы выживем, нам придется еще долго сражаться, пока над развалинами Берлина не взовьется наш флаг, а Гитлера наш расстрельный взвод не поставит к ближайшей стенке. Но ваша воинская честь, а также послужной список, майор Смит, останутся незапятнанными. Так что вы выбираете?
– Конечно, пехоту, сэр!

Атлантика, на широте Лиссабона. Утро 21 ноября 1943 года 
В ту Великую войну маршал Жоффр невозмутимо выслушал известие, что немцы на Марне прорвали фронт и идут на Париж. Потому что уже был готов план контрнаступления, отданы приказы, войска приведены в движение, и оставалось лишь молиться и ждать, решая чисто технические мелкие проблемы.
Адмирал Спрюэнс, герой Мидуэя, был также спокоен. Лишившись «Банкер-Хила», «Йорктауна», «Монтерея». А там, куда они шли, творился ад – вчера немцы вышли к морю у Марина-Гранде, и португальский плацдарм оказался рассечен на две части. Но если Седьмой корпус в Порту еще мог держаться, имея к тому же поддержку с воздуха, с английских аэродромов, то положение Пятого корпуса на юге казалось безнадежным. «Если вы не разгрузитесь через сутки, будет поздно! Немцы форсируют реку Тежу. У нас большие потери, кончаются боеприпасы. Первая дивизия, «железнобокие», практически уничтожена. Завтра утром самое позднее танки Роммеля ворвутся в Лиссабон».
Но Спрюэнс, получая эти известия одно за другим, был спокоен. Потому что знал: сегодня вечером эскадра вместе с конвоем войдет в Лиссабонский порт – и весы военной удачи качнутся в другую сторону. А если появится еврорейховский флот, то сначала по нему будет нанесен авиаудар, а затем быстроходное линейное соединение пойдет преследовать и добивать поврежденных, превращая поражение в разгром. И это будет Мидуэй европейского театра войны.
Адмирал Спрюэнс был спокоен – до сегодняшнего дня. Немцы высадили десант прямо в порту Лиссабона – и весь план летел к чертям, разгружать конвой будет негде! Десантников поддерживает огнем вошедшая в бухту эскадра, в составе которой линкор. И генерал Симпсон просит помощи у флота, уверяя, что своими силами исправить положение он не может.
Что ж, это значит, что наша сторона – не белые, а черные, чей ход не первый, а ответный. Придется слегка подкорректировать план, сил должно хватить – пусть осталась лишь одна авиагруппа, зато в ней много опытных пилотов, прошедших Гуадаканал! И эскадрильи с эскортников в поддержку, оставив лишь минимум для ПВО и ПЛО. Всё учтено и рассчитано, у немцев мало бомбардировщиков – хорошо поработал Дулитл три дня назад! Хотя и у нас на юге плацдарма в воздухе полный крах – аэродромы выбомблены, авиации практически не осталось, немцы делают в небе всё, что хотят. Но как известно, сухопутная авиация плохо воюет над морем, так что на удалении от берега преимущество наше. А после тихоокеанских авианосных сражений здешние воздушно-морские баталии вызывали лишь смех!
Также Спрюэнс не мог считать серьезным противником вражеские линкоры. Флот Тиле – это сборная солянка совершенно не сплаванных между собой отрядов – насколько известно, итальянские и немецкие корабли не взаимодействовали друг с другом никогда . И из семи линкоров – грозной силы на бумаге! – лишь один внушает к себе уважение – «Фридрих», бывший «Ришелье». Пожалуй, его можно считать равным «Саут-Дакоте». Итальянцев же можно было вообще не брать в расчет, на Средиземном море они ни разу  не принимали бой с британскими кораблями, всегда спешили уйти – Сокотра была исключением, но там слишком уж не равны были силы, будь «Нью-Джерси» на месте старого «Рамилиеса», Спрюэнс не сомневался бы в победе! Ну, а остальные четыре противника были линейными крейсерами, недомерками, коим следует держаться подальше от «больших серьезных парней» вроде «Саут-Дакоты» или «Нью-Джерси». Мы всё же не покалеченная «Айова» под флагом неудачника Мак-Кри – на «Алабаме» и «Дакоте» по-настоящему боевые командиры и экипажи, закаленные сражениями Тихого океана!
Проблемой было отсутствие надежной разведки. Высотные «лайтнинги» из Англии не доставали до Лиссабона (с расчетом в оба конца) даже с подвесными баками, а приземлиться в Португалии значило с высокой вероятностью остаться тут навсегда. На аэродромы в Марокко ночью совершен налет большой группы Ю-188, гунны понесли потери, но и те авиабазы до полудня как минимум выведены из игры. Так что сведения о противнике здесь и сейчас – только те, что получены из Португалии, от наших, флотских представителей при штабе Симпсона, которые с дотошностью сводили вместе всё, что удалось узнать армейцам. И флот тоже вступал в боевое соприкосновение – так что какая-то информация была. Но всё равно выходило – если мы бьем «в ответ», то нашего хода ждут, время и место выбираем не мы.
Однако же штаб соединения, тщательно просчитав все возможные варианты, выдал вердикт: атака имеет все шансы на успех. Впрочем, Спрюэнс знал, что выбора у него нет – гибель армии по его вине ему не простят. Сам командующий перешел на «Нью-Джерси» – еще вчера вечером отряд Флетчера присоединился к конвою. Главной целью удара, конечно же, был «Цеппелин», после уничтожения которого американское превосходство в воздухе стало бы подавляющим. А Тиле, однако, хитер! Высадив десант в порту, он может спокойно отходить в Гибралтар, так как полностью выполнил свою задачу, сделав невозможной ни разгрузку конвоя, ни эвакуацию. Что ж, даже если так, мы поймаем его в следующий раз. А сейчас – спасаем наших парней!
В 08:00 строго по плану начали взлетать ударные эскадрильи. Три с «Интрепида» – две пикирующих бомбардировщиков и одна торпедоносцев. И пять эскадрилий торпедоносцев с эскортников. И шесть истребительных – в прикрытие. Черт бы побрал этого сумасшедшего гунна (хотя кто-то из радистов клялся, что слышал в эфире японскую речь – наверное, психика не в порядке после гуадаканальского ада), в результате конвой остался без новых истребителей, утонувших вместе с «Монтереем»! Спрюэнс был опытен и осторожен – и только одна эскадрилья «хеллкетов» ушла на восток, навстречу восходящему солнцу, вторая же стояла на палубе «Интрепида» в готовности отразить ответный удар, а еще оставалась сильная группа на «Сэнгамоне», двенадцать «хеллкетов» собственной эскадрильи и четыре севших с «Монтерея» (еще один разбился при посадке, у другого пилот прыгнул с парашютом, не решившись рисковать). А вдруг десант гуннов имеет еще одно назначение – максимально ослабить ПВО конвоя и эскадры и ударить всем, что осталось? Тридцать четыре «хеллкета» и две дюжины «уайлдкетов» должно было хватить, чтобы отбить любую воздушную атаку, на какую, по оценке штаба, были способны немцы!
Американцы допустили одну ошибку. Ну не встречались еще палубные пилоты, в отличие от армейских, с немецкими истребителями – события весны этого года в счет не идут, авиагруппа «Карда» погибла полностью, вместе с кораблем. Никакая теория и цифры не заменят реального опыта и наработанных тактических приемов – и на Тихом океане «лайтнинги» и «корсары» первоначально терпели поражения в боях с японскими «зеро», пока не подобрали ключик, соответствующую тактику – и противопоставить этому самураям оказалось нечего. Был еще Нарвик, когда «хеллкеты» с «Йорктауна» вроде бы на равных дрались с «фокке-вульфами» – но вот реальная боеспособность старых «уайлдкетов» против немцев доселе была неизвестна. А из семидесяти восьми истребителей прикрытия шестьдесят были именно «уайлдкетами» (эскадрильи на эскортных авианосцах были уменьшенного состава, по двенадцать машин).
Но – сто восемь торпедоносцев, тридцать шесть новейших пикирующих бомбардировщиков «хеллдайвер» и семьдесят восемь истребителей. По тихоокеанской мерке, очень большая сила – половина того, что было у японцев при атаке на Перл-Харбор. И лишь чуть больше было у самого Спрюэнса в его победном сражении у Мидуэя.
И эскадра в составе «Алабамы», «Саут-Дакоты», трех крейсеров и десяти эсминцев уже ушла на восток, торопясь к месту боя. В момент авиаудара они будут в ста милях от места сражения, четыре часа хода. Конечно, тактически выгоднее было авиации атаковать перед самым началом сражения линкоров – но время атаки выбирали не мы. Впрочем, четыре часа – это ничтожно мало, чтобы исправить повреждения от бомб и торпед – эскадра расчистит путь, жаль, конечно, что этот бандит Тиле успеет удрать, но ничего, попадется в следующий раз. И конвой придет и разгрузится точно по расписанию!
При конвое помимо «Нью-Джерси», «Интрепида» и «Теннеси» оставались четыре крейсера, шестнадцать эсминцев, восемь эскортных авианосцев и тридцать шесть малых кораблей охранения. Казалось, что этого достаточно, чтобы не бояться неожиданностей, если таковые и последуют.
И гораздо большее беспокойство доставляла мысль: продержатся ли там наши парни на берегу?
Немецкий разведчик, встреченный над морем на полпути, был сбит «хеллкетами». Но он успел увидеть воздушную армаду и послать радиосообщение. Немцы среагировали на удивление быстро – и еще над океаном, хотя и в видимости берега, американцев встретили полсотни «мессеров» 4-й истребительной эскадры и столько же «фоккеров» 101-й штурмовой, затем появились еще. Воздушный бой начался на подходе, внезапного удара не получилось. Старые истребители с эскортников оказались самым слабым звеном: как обнаружилось, они не могли противостоять немцам, уступая и в скорости и в маневре. «Хеллкеты» рванулись в бой – но помимо того, что их было мало, также выяснилось, что они могут драться с «фоками» в лучшем случае на равных, всё же лишняя тонна веса для истребителя – это очень много! Правда, «коты» обоих пород, что «дикие», что «адские», были прочными машинами с завидной живучестью – но не настолько, чтобы вынести залп пушек «фокке-вульфа», это было слишком даже на Восточном фронте для русских Ил-2. И янки на Тихом океане привыкли совсем к другому противнику с другой тактикой, ну не получалось здесь переигрывать на вертикалях, у немцев скороподъемность и пикирование были не хуже. Кроме того, немцев было больше, и они брали числом.
«Авенджеры» упорно рвались к цели. «Уайлдкеты», поняв, что в активном воздушном бою у них шансов нет, ушли в глухую оборону, лишь отсекая немцев, пытавшихся прорваться к бомбардировщикам. Где-то наверху кружились «хеллкеты», изрядно убавившиеся в числе, на них наседало вдвое большее количество «мессеров». И часть «худых» на самом верху не вступали в бой, высматривая зазевавшихся, тогда следовала молниеносная атака с высоты, и еще одна огненная комета падала в океан. Едва треть американских истребителей оставалась в строю, когда впереди на поверхности моря наконец мелькнули черточки вражеских кораблей. И понеслись навстречу трассы зениток и вспухли в воздухе черные клубки разрывов. «Авенджеры» с торпедами снизились к самой воде, с бомбами остались на той же высоте, пикировщики полезли вверх – и истребители не сумели прикрыть все три группы. И еще три «хеллдайвера» и четыре «авенджера» рухнули в волны, кто-то из «котов» пытались по уставу уйти в сторону, ведь нечего было делать истребителям под зенитным огнем, своих подопечных можно было встретить и после – и попали под удар немцев! И снова падали в море толстые горбатые самолеты, не их это был бой – ведь пилоты на эскортниках лишь числились истребителями. Да, они проходили в свое время полный курс боевой подготовки, но имели гораздо меньше практического опыта воздушных боев, чем настоящие истребители с «Интрепида».
Но свою задачу истребители выполнили до конца. До цели дошли десять «хеллкетов», семнадцать «уайлдкетов» – и семьдесят четыре «авенджера» и двадцать девять «хеллдайверов». То есть ударные эскадрильи сохранили три четверти своей силы. Теперь и для проклятого пирата Тиле настал черед платить по счетам!
Пилоты противолодочных эскадрилий не были трусами. Не их вина, что им пришлось сейчас идти в непривычный для них бой и с плохим оружием. Американские авиаторпеды Мк-13 мало того, что требовали сброса с малой скорости и малой высоты (сто узлов и сто футов), так еще были очень ненадежны, плохо держали глубину, часто не срабатывали даже при попадании. Только летом этого года появилась улучшенная модель Мк-13А, «ring-tailed», лишенная этих недостатков, ее можно было бросать с предельной скорости «авенджера» и восьмисот футов высоты. Но приоритет был за Тихим океаном и эскадрильями на больших авианосцах, противолодочники же, имея на борту комплект торпед «неприкосновенного запаса» на крайний случай, перевооружались в последнюю очередь – никому и в голову не приходило, что эскортники могут участвовать в эскадренном бою, особенно когда рядом целых трое «больших парней» класса «Эссекс». Зная об этой особенности своего оружия, большая часть «авенджеров» с малых авианосцев несла не торпеды, а бомбы, эта тактика была уже отлично отработана против подводных лодок здесь, в Атлантике – заход на цель с пологого пикирования, градусов тридцать, максимум сорок пять, и с высоты пятьсот футов сбросить «пачку» бомб, четыре штуки, с временным интервалом, заданным специальным прибором в зависимости от скорости самолета. Как минимум одно попадание было гарантировано… при отсутствии противодействия цели! Ведь даже когда U-боты этой весной стали при появлении самолета не идти на срочное погружение, а встречать врага огнем зенитных автоматов, пришлось вводить совместные группы «авенджеров» и «уайлдкетов»: истребители атаковали первыми, выбивая зенитные расчеты, затем следовала собственно атака. Еще этот метод применялся на Тихом океане – с успехом, если учесть, что основным средством ПВО японских кораблей был 25-миллиметровый автомат, скопированный с французского «гочкиса» образца еще 1930 года, с низкой скорострельностью из-за обойменного питания, плохой баллистикой и отсутствием какой-либо системы управления огнем. Но американские пилоты были храбры, самоуверенны, и горели желанием отомстить, почти никто из них не свернул с боевого курса.
Те, кто шел в Лиссабонский залив, отработали великолепно. Старый французский линкор не имел противоторпедной защиты, и двух попаданий хватило, чтобы «Прованс» лег на борт – глубина здесь была недостаточной, чтобы корабль затонул. Также был потоплен эсминец «Ле-Палм», два миноносца, один транспорт с десантом, другой с танками, так и не успев разгрузиться. На берегу не упустили шанс, американцы стали теснить лишенных поддержки французов назад к причалам. Но это была лишь половина дела.
Огонь немцев был страшен. У японцев даже на крейсерах, не говоря уже об эсминцах и прочей мелочи, не было ничего подобного «фирлингу», а также 37-миллиметровым автоматам, лишь их новейшие эсминцы «Акицуки», специально спроектированные как корабли ПВО, могли бы считаться достойным противником. А крупный японский калибр, 127 мм, числящийся универсальным, на деле не являлся таковым из-за низкой скорости наведения и опять же устаревшей СУО. У немцев же сейчас на «Шарнгорсте» и «Гнейзенау» 88-миллиметровые зенитки в ходе модернизации были заменены еще более мощными 105-миллиметровыми, эти пушки, в спаренных установках, стояли и на «Фридрихе» (бывший «Ришелье»), и на «Дюнкерке» со «Страсбургом», заменив там 130-миллиметровые универсалы в броневых башнях, слишком неповоротливые для зениток. И были «бофорсы», имевшие у немцев обозначение Флак-28. И шестидюймовые противоминные орудия немецких линкоров и «Цеппелина» стреляли по низколетящим торпедоносцам, и небезуспешно – три «авенджера» рухнули в волны, наткнувшись на этот огонь, опасны были не только разрыв и осколки, но и водяные столбы.
Не повезло итальянцам, обстреливавшим полуостров с запада и первыми попавшим под удар. Номинально их зенитная батарея была достаточно сильна, но вот с надежностью и качеством были проблемы. Результат: два торпедных попадания в «Литторио». ПТЗ не пробита, и линкор сохранил ход в двадцать пять узлов, вот только получить еще по торпеде в те же места крайне нежелательно. Одно попадание в «Литторио-Венето» – и еще многие клянутся, что видели, как две или даже три американские торпеды прошли под килем, не взорвавшись. Одно попадание в крейсер «Евгений Савойский», только что отремонтированный после боя у Сокотры – ну карма такая у корабля – и здесь всё гораздо серьезнее: еще одно боевое воздействие противника – и надо будет снимать экипаж. Одно попадание в эсминец «Берсальере» – потерял ход, дай бог дотащить до Гибралтара, если никто не помешает. Два бомбовых попадания в «Венето» – разрушены кормовой мостик и катапульта, пожар, но вроде не опасный. Горит крейсер «Сципионе-Африкано», крен на левый борт, взрывы. Тысячефунтовая бомба прямо у борта «Литторио», но, кажется, ущерба нет. И самолет вместе с бомбами едва не влетел в «Филиберто», рухнув буквально в десятке метров за кормой, взрывом у крейсера поврежден руль.
У французов, маневрирующих у входа в залив: одна бомба в «Страсбург», разрушения и пожар в надстройке, в целом же линкор сохранил боеспособность. Два попадания в крейсер «Гаррисольер» – опасности потопления нет, но повреждена одна орудийная башня и система управления огнем. Опять же как утверждают свидетели из экипажа, торпеда прошла под килем «Дюнкерка», не сработав. И большое количество близких разрывов и осколочных повреждений – вот только от них на «Могадоре» вышла из строя СУО, очень капризная была конструкция! И затонул лидер «Касссард», каким-то образом подвернувшийся под бомбу так «удачно», что прямо в артпогреб – взрыв, корпус разорвало надвое, причем почти никто не спасся.
Но главное сражение развернулись на правом фланге, где в открытом море находился немецкий отряд. Спрюэнс всё же остался верен тихоокеанской тактике, когда именно авианосец считался приоритетной целью: две эскадрильи с «Интрепида» – одна пикировщиков, вторая торпедоносная – ударили по «Цеппелину». Но и немецкие истребители были эшелонированы по высоте, они перехватывали «авенджеров», прижимающихся к воде, и крутились наверху на пути пикировщиков. По команде старшего группы, все уцелевшие «хеллкеты» рванулись в бой, отчаянно пытаясь отвлечь палубных «мессов». А противолодочные эскадрильи – простите, парни, но если главная задача не будет выполнена, то выйдет, что все, кто не вернется сегодня, погибли зря! Особенно трудно было тем, кто старался прикрыть торпедоносцев – на малой высоте «хеллкет» явно уступал немецким истребителям. Но всё же бомбардировщики прорвались!
«Цеппелин» получил четыре торпеды и почти десяток бомб, это было слишком много даже при хваленой немецкой живучести и высокой выучке команды. Авианосец горел и заваливался на борт, и палубные истребители, увидев это, входили из боя и тянули на последнем бензине к берегу, уже захваченному немецким десантом – но были и такие, кто продолжал атаковать, а после выбрасывался с парашютом. И их атаки, как правило, оказывались наиболее эффективными – по самолетам, выходящим из боя часто с повреждениями, потерявшими строй. Что еще страшнее, тут появились «мессера» 27-й эскадры, опоздавшие к началу, но совершенно свежие и с полным боекомплектом. И это было самое кровавое, как всегда на войне – преследование и избиение отступающих в беспорядке! Из девяноста «авенджеров» эскортных эскадрилий вернулись на авианосцы лишь семнадцать. Из шестидесяти «уайлдкетов» – тринадцать. На «Интрепид» пришли назад шесть «хеллкетов», семнадцать «хеллдайверов» и девять «авенджеров». Всего в итоге было потеряно сто шестьдесят самолетов – и некоторые из вернувшихся пришлось сбросить за борт, как не подлежащие восстановлению, другие нуждались в ремонте, и в экипажах были убитые и раненые. Немцы потеряли свой единственный авианосец – но палубная авиация соединения TF-52 утратила больше половины своего потенциала.
И это был еще не конец битвы.

Линкор «Фридрих Великий». 
21 ноября 1943 года, после боя 
За борт свешивалась доска. Из «аварийного леса», предназначенного для срочной заделки пробоин. Кок опорожнил вниз котел с камбуза, и вскоре в волнах мелькнул плавник акулы.
– Швайне! – сказал Тиле. – Ну что, сам прыгнешь, или тебе помочь?
Желтомордый японец, стоящий рядом, обнажил свою железку и вдруг коротко, без замаха, держа за рукоять обеими руками, ударил ближнего из американцев. «Полет ласточки» – когда человека разрубают наискось, от плеча к бедру. Тут же подбежали матросы, выбросили останки за борт, акулам. Палубу мыть не стали – значит, кровь здесь прольется сейчас снова.
– Свинья, не слышу ответа!
Хартману казалось, что это кошмарный сон. Что не на него сейчас смотрят и грозный адмирал-берсерк со своей свитой, и его, Хартмана, товарищи по эскадрилье, и свободные от вахты из команды, и эти желтомазые, и даже шестеро пленных янки, только что выловленные из воды. А он, Эрих Хартман, никакой не швайн, а Белокурый рыцарь, легенда и мечта рейха! Ведь нельзя же убивать его, человека, арийца, европейца, только за то, что ему, как и всем, дорога жизнь?
– Ты… – «берсерк» выплюнул слово из лексикона гамбургских матросов, – что, не знаешь, в чем смысл жизни палубного истребителя? Так я отвечу – сдохнуть, дважды, трижды, если потребуется – но не пропустить врага к своей палубе! Война, знаешь ли, тут иногда убивают! И если ты испугался сдохнуть в бою с честью – то сдохнешь с позором сейчас!
За что?! Я же не в кустах просидел весь бой, а на высоте, смотрел, как лучше ударить. И конечно, чтобы не попасть под удар самому! Когда прямо на меня шла целая орда американских «толстяков», он благоразумно отвалил в сторону – не самоубийца же он принимать бой против целой эскадрильи? А после я сумел всё же подловить одного, не из бомбардировщиков, а «хеллкет» замыкающей пары, янки даже не успел понять, откуда к нему пришла смерть! И потом, когда американцы уже удирали, там два «авенджера» шли парой, один явно подбитый, второй же отчего-то его не бросал. Они показались верной добычей, еще двоих на боевой счет – вот только лезть под их пулеметы не хотелось, стрелял издали. До чего же живучая машина этот бочкообразный самолет, ведь он, Хартман, никак не мог промазать, наверняка всё же попал! И добил бы – но черт принес откуда-то тех, из 101-й эскадры… хотя дать очередь у них перед носом – это моя добыча, не трогать! – наверное, был всё же перебор. Так ведь я и не собирался попасть, просто чтобы поняли! Но эти, вероятно, приняли меня за янки – пришлось спешно удирать самому, что стало с той парой торпедоносцев, я так и не видел. Но всё равно, я же дрался, и даже сбил сегодня одного! За что же?
И тип из министерства пропаганды тут же, с кинокамерой. Снял расправу с американцем, сейчас так же заснимет, как он, Эрих Хартман, ступит на доску или этот желторылый нашинкует его своим мечом? Меня, героя рейха – и кригс-комиссар смотрит, не возражая, и люди из СД! «Я не хочу умирать, не хочууу!!!»
– Танабэ-сан, – Тиле глянул на японца, – говорит, что в его стране с трусами поступают именно так. Даже с теми, кто искусен во владении оружием. Но что с того, если трус побежит от боя? Это хорошая традиция, и я думаю, ее было бы полезно ввести и в ваффенмарине.
Это же дикость! Какой-нибудь семнадцатый век! Мы же цивилизованные европейцы, а не азиатские дикари, дешево ценящие свою жизнь! Если «берсерку» так хочется кого-то убить, есть же вон те, американские унтерменши! Как смотрят, тоже радуются моему унижению, а ведь здесь, для поднятия боевого духа команды, должны стоять они, а не я! Я герой рейха, мой пример вдохновляет, что станет с арийскими боевым духом, если я умру так?
– Запомни раз и навсегда, «рыцарь», – при этом слове адмирал скривился, – если такое еще раз повторится, то тебе лучше не возвращаться. Прогуляешься до конца этой досочки, если, конечно, свои же при посадке не прибьют, так что можешь сам в воду прыгать – всё едино. А коли есть желание попасть в тёплые объятья американо-еврейских унтерменшей, сдаться и сбежать захочешь – то мне интересно, что они придумают персонально для тебя? После того, что мы им учинили, они сделают с тобой такое, что Танабэ-сан с его саблей покажется тебе добрым и любящим отцом. Так ты понял, как себя впредь вести, или сам сейчас прыгнешь, чтоб не мучиться?
Он сказал «впредь»?! Значит, его не будут сейчас убивать? Жизнь снова прекрасна – ну а вину легко искупить. Всего лишь сбить еще десяток унтерменшей! И эти смотрят, ухмыляются – ненавижу! Всех – и этих янки – лично бы поубивал! И желтомордого, и тех, кто завидует моей славе, и этого больного на голову адмирала! И обязательно отплачу, когда представится случай – ведь истинно германский рыцарь не прощает унижения!
Мори Танабэ читал это на лице Хартмана. Что ж, если этот презренный гайдзин решится перейти к делу, то проживет очень недолго. А всё же эти европейские гайдзины – презренный народ, хотя среди них встречаются такие великие воины, как Тиле-сан – но что это за порядок, когда нельзя тут же покарать труса? Хорошо хоть адмирал разрешил провести этот маленький спектакль, сценарий которого придумал он, Танабэ!
Всё было срежиссировано. Даже тот американец, попавший под его меч, не был случайной жертвой. В его взгляде угадывался воин, он не был сломлен и давал пример другим – ну, а вон те офицеры немецкого кемпейтай проявили явную заинтересованность в информации от пленных. Значит, надо было сломать волю янки, и лучший способ это сделать – убить одного из них у всех на глазах, причем выбрать самого сильного духом. И это вовсе не месть за непокорность, а знак уважения, даже оказанная честь достойному врагу: разве принять смерть от древнего клинка работы самого Мурамаса – это позор для идущего по пути бусидо?
Тем более что этот меч не пил крови уже давно. В последний раз это было под Владивостоком в двадцатом, и там были не воины, а русские крестьяне, даже женщины. Что делать – если Меч долго не вкушает крови, то он теряет свою силу. Может быть, очень скоро придется еще раз накормить его кровью этого белоголового гайдзина, который смотрит на него, Мори, как на злейшего врага. Не понимая, что ненависть туманит разум и лишает сил.
«Убил и не моргнул, азиат! – подумал Тиле. – Верно говорят, что у них жизнь стоит дешевле горстки пыли. Но мне нужно, чтобы все на борту поняли: отступать нельзя! Если я потерплю поражение, фюрер мне не простит… и высоко же тогда придется падать, как Редеру и Деницу! А для победы мне надо, чтобы все эти асы дрались как дьяволы, а не искали случая набить свой счет, плевав на остальное. Что мне твои триста сбитых, если янки с торпедами прорвались? И нет больше «Цеппелина»!»
Авиагруппу «Цеппелина» можно списать всю. Даже тех, кто, как было указано как раз на этот крайний случай, тянул до заданной точки на южном плацдарме, десантники должны были там подготовить полосу, но не было ни запасов бензина и патронов, ни ремонтной базы – просто место спасения, сейчас туда спешно шлют транспортные юнкерсы со снабжением и аэродромным персоналом, но ближайшие несколько часов рассчитывать на боеспособность группы не приходилось. Десятерых точно сбили над эскадрой, или прыгнули сами, израсходовав бензин – причем среди них двое японцев! Всё было так, как сказал еще до боя этот самурай: «Берегитесь, чтобы не было как у Мидуэя, отвлечетесь на избиение торпедоносцев – пикировщики прорвутся поверху», – и одна эскадрилья, и все пятеро японцев были там, на верхнем эшелоне. Кто ж знал, что этот «герой рейха» с позывным «Засранец» рванет в сторону, увидев американцев, идущих на него в лоб? А за ним и остальные – ну как же, если «лучший ас всех времен и народов», значит, и нам не грех – только японцы остались. Позор – желтомордые одни сражались с честью, когда бежали истинные арийцы! Но что они могли сделать впятером против двух эскадрилий? Только один из них после выпрыгнул, и еще этот их главный Мори Танабэ, когда всё уже завершилось, возник откуда-то рядом с «Фридрихом», посадил свой мессершмит на воду и ловко перебрался в плотик прежде, чем истребитель затонул. Отчего не прыгал – оказывается, железку свою спасал, без нее вернуться для желтолицых страшный позор, тогда надо после самому резать себе живот. Так зачем тогда с собой это таскать – говорит, духи предков, присутствующие в Мече, оберегают его и дают удачу в бою, о чем могут подтвердить те десять гайдзинов, кто никогда уже не осквернят этот мир своей никчемной жизнью.
– Что?! Мори-сан, вы один сбили десятерых?!
– Нет, Тиле-сан. Но насколько я знаю, в экипаж «авенджера» входят трое, в экипаж пикировщика двое. Два торпедоносца, пикировщик и два истребителя уничтожены мною в этом бою, на большее не хватило патронов и бензина. Ваш Ме-155 отличный самолет, и очень жаль, что иногда столь совершенное оружие попадает в руки труса.
И еще этот самурай просил лично отрубить голову недостойному! На что Тиле согласия не дал. Хотя у него не было сомнений в том, что Хартман заслужил это – но, черт побери, он же теперь «национальный герой Германии», что скажут в Берлине? И тем более чтобы он принял смерть от руки неарийца? Но устроить спектакль, чтобы Засранец оправдал свое прозвище перед всей командой – никто запретить не мог!
Что делать дальше? Строго говоря, задача выполнена – десант высажен успешно, вход в порт заблокирован, сами янки потопили это древнее французское корыто так, что фарватер почти закрыт – по крайней мере, доложить в Берлин можно и так. И никто бы не упрекнул его, адмирала Тиле, если бы сейчас он скомандовал отходить в Гибралтар. Но не было и запрета на продолжение битвы!
Сколько там в конвое «жертвенных барашков» – двадцать, тридцать тысяч? Тиле представлял, как они барахтаются в воде у борта, кричат и протягивают руки в надежде, что их спасут – унтерменши, цепляющиеся за свою жалкую жизнь! В последний раз, когда такое было у Бреста, Тиле чувствовал себя полубогом: стоя на мостике, он едва сдерживался, чтоб не хохотать, прыгать, махать руками, как дикарю у костра, на котором жарится его добыча. И он почти физически ощущал, как жизни этих существ за бортом, оставляя их тела, вливаются в него, наполняя энергией. Отказаться от такого было всё равно что смертельно проголодавшемуся встать из-за накрытого стола. Сколько еще не хватает до заветных ста тысяч?
Но никому об этом лучше не знать. Даже людям из «Аненербе». Пусть все считают своего адмирала непобедимым берсерком, жаждущим боя. Надеюсь, проклятый демон не оставит его сегодня своей непобедимостью? Ну, а когда он, Тиле, вберет в себя жизненную силу ста тысяч жертв – то уже демон станет играть по его правилам!
«А если я подчиню себе эту силу, кто сможет меня остановить? И место Редера будет уже тесно – всего лишь гросс-адмирал? Нет – Великий, Непобедимый и никогда не ошибающийся Вождь! Фюрер арийской нации Тиле – а отчего бы и нет? И демон у меня в услужении – если я сам не стану таким же сверхсуществом! Тогда рейх снова пойдет от победы к победе – и падите на колени, унтерменши, и на западе, и на востоке – может быть, тогда вас и пощадим! Фюрер – нет, настоящий живой бог на земле, которому будут приносить кровавые жертвы, сотни тысяч, миллионы недочеловеков – а он будет вбирать в себя их жизненную силу, становясь еще сильнее!
Но для этого надо – всего лишь – взять жизни еще нескольких десятков тысяч человекоподобных? Будет!
План не отменен с гибелью «Цеппелина». Ведь янки тоже понесли большие потери, и наверняка среди тех, кто ушли, тоже многие с повреждениями, да и все просто смертельно устали. Я же могу пока рассчитывать на поддержку 4-й, 27-й, 101-й эскадр с берега – их потери пока уточняются, но примерно десятка четыре самолетов, правда многих летчиков спасли. Но прикрыть меня в ста милях от берега смогут – а большего и не надо.
И бросить, наконец, в бой 6-ю и 100-ю эскадры! С потерями не считаться. Если в итоге будет победа – моя  победа! И мой, новый мир!»

Сто тридцать миль к западу от Лиссабона. 
21 ноября 1943 года 
Адмирал Спрюэнс мог похвалить свою прозорливость – ответный налет немцев последовал. И последствия могли бы быть тяжелыми – если бы удара не ждали.
От англичан уже поступала информация, что немцы имеют управляемые бомбы с высокой точностью попадания, именно так еще весной они потопили «Герцога Йоркского» и при штурме Гибралтара нанесли смертельные повреждения «Нельсону» и «Родни». Потому на перехват десятка больших двухмоторных бомбардировщиков (это были «дорнье» из 100-й эскадры) взлетела полная эскадрилья «хеллкетов». И шесть самолетов были сбиты, а оставшиеся поспешили удрать, сбросив бомбы в море. А если бы прорвались и не промазали?
Зато не промахнулись другие. Тройка необычно скоростных для своих размеров бомбардировщиков (Ю-188 6-й эскадры) с истинно гуннским коварством пристроилась в десятке миль за возвращавшимися после удара – спикировав затем на конвой, они сбросили бомбы и ушли на полном газу, без потерь. Эскортный авианосец «Коррехидор» получил попадание – только одна полутонка, но фактически гражданскому кораблю, лишенному брони, этого хватило – после пожара и взрывов, он затонул вместе с десятью «авенджерами» и четырьмя «уайлдкетами».
А главное, немцы успели хорошо рассмотреть и сфотографировать ордер конвоя и сопровождающей эскадры. И конечно же, зафиксировать координаты, курс и скорость цели. Также один из возвращавшихся «дорнье» прошел почти над «Алабамой» и «Саут-Дакотой» – и сумел избежать ожесточенного зенитного огня. И эта информация была без задержки передана Тиле, на борт «Фридриха», послужив последним, завершающим штрихом.
Если ты слабее, то у тебя одна лишь надежда – опередить, перехитрить, переиграть. В этом и состоял План.

Дж. Б. Олдендорф, адмирал ВМС США. 
Протокол показаний в сенатской комиссии по военным и морским делам, после сражения у Лиссабона 
21 ноября 1943 года 
Не отрицая своей вины в случившемся, заявляю, что если бы командиры на войне были наделены даром предвидения, война стала бы из искусства банальным ремеслом. И хотел бы увидеть критиков на моем месте в тот самый момент, располагающих всего лишь той информацией, которая имелась у меня, с такой же степенью достоверности!
Мной предоставлен полный отчет об всей фактической стороне дела. Если вам интересны мотивы, которыми я руководствовался, принимая то или иное решение… Начнем с того, что никоим образом не могу нести ответственность за разделение оперативного соединения TF-52 на два отряда: 52.1, в который входили «Нью-Джерси» и «Интрепид»; и 52.2, вверенный мне – «Саут-Дакота» и «Алабама»! Насколько мне известно, это решение было принято адмиралом Раймондом Спрюэнсом, моим непосредственным начальником, причем после уведомления о том по радио Штаба морских операций – без последующих возражений с его стороны! Основанием для него послужили доклады пилотов, участвовавших в атаке, а также данные воздушной разведки, проведенной после, и расшифровка перехваченных радиосообщений противника. Была достоверно установлена гибель авианосца «Цеппелин» и наблюдались торпедные и бомбовые попадания в другие корабли – и радиообмен врага свидетельствовал об отходе его сил к Гибралтару. Отмечу, что с военной точки зрения такое решение немцев казалось весьма оправданным. Так как авиагруппа «Интерпида» понесла большие потери, то было решено послать вперед быстроходный отряд, не связанный скоростью конвоя, для преследования и добивания противника – считая, что часть его кораблей ограниченно боеспособна и не в состоянии развить полный ход. Да все на эскадре горели желанием сквитаться с проклятыми гуннами за наших парней, погибших на «Элизабет»! И считали, что будет очень несправедливо, если им опять удастся унести ноги.
Да, мы знали, что авиации у нас на плацдарме практически не осталось, и прикрыть нас с берега нечем. Но мы прикинули: а сколько авиации должно остаться у немцев, после всех этих боев? Выходило, тоже не слишком много, и в подавляющем большинстве лишь истребители. В отчете это указано. И над нами барражировало звено «хеллкетов». Одиночек бы отразили – а массированного налета ждать не приходилось.
Да, мы получили после сведения от воздушной разведки о действительном положении противника. Но, во-первых, радиограмма была получена и расшифрована слишком поздно – когда мы уже обнаружили итальянскую эскадру и вот-вот должны были открыть огонь. Во-вторых, там сообщалось лишь о еще двух отрядах кораблей южнее, но не западнее – что не противоречило нашей уверенности на тот момент, что гунны удирают, а не выдвигаются для атаки. Тех нам было уже не догнать – но в наших силах было расправиться с той частью их сил, что перед нами. Черт побери, мы ведь отрезали им путь к Гибралтару, они должны  были принять бой!
И лично у меня не было сомнений в его исходе! После получения донесения от воздушной разведки о противнике в указанном квадрате, я попросил упомянутых выше истребителей – врагов в воздухе всё равно не было в данный момент! – провести доразведку. Враг был опознан как два линкора типа «Литторио», ну а репутация итальянцев известна по Средиземному сорок первого, считалось, что мы справимся с ними легко! И мы занимали чертовски выгодную позицию: берег там, с севера на юг, в тридцати милях южнее – Лиссабон, они шли на юг, а мы надвигались практически с запада, под прямым углом, и их опережали, в момент обнаружения был пеленг 45, дистанция 15 миль. Они просто не успевали бы проскочить у нас под носом – ну, а на севере им нечего делать, там ближайшая база – Эль-Ферроль, это вдоль всего португальского побережья! А уходить в океан для них было еще глупее, тут уж точно мы их перехватим. Тем более летчики обнаружили, что они прикрывают отряд своих «инвалидов», они дальше вдоль самого берега едва ползли, а кого-то даже тянули на буксире. В общем, ситуация была такая, что не принять бой было просто нельзя! И повторяю, не было на тот момент никаких доводов против.
Атаки их эсминцев мы не опасались. Днем, при отличной видимости и идеальном состоянии моря, волна балла в два, не больше. Это было бы самоубийство – впрочем, я на месте их адмирала всё же рискнул бы, чтобы «приоткрыть дверь», шанс был, хотя и самый малый. Но для этого надо было идти до конца, под огнем, стиснув зубы и не замечая, как рядом горят и тонут товарищи – нет, макаронники на такое не способны!
Мы резко пошли на сближение, а итальянцы замешкались, делая поворот. И мы успели сократить дистанцию до десяти миль. Уже можно было стрелять – но я решил выждать до восьми, чтобы не тратить впустую снаряды. Помня, что в море еще два отряда врага, и возможно, придется иметь дело и с ними. Ордер наш и противника был, как по схеме – «Саут-Дакота» и «Алабама», строем пеленга, «Балтимор» был впереди, сместился вправо с нашего курса, став почти перед «Денвером», а «Уичита» оставалась слева, и эсминцы все по четыре за каждым из крейсеров. Итальяшки же удирали на север – у берега хромали три подбитых (крейсера «Савойский», «Филиберто», «Сципионе» – идущий до того на буксире эсминец «Берсальере» затопили, сняв экипаж), ход у них был не больше пятнадцати узлов, мы же разогнались до двадцати четырех, и ясно было, что им не уйти. А главные их силы, «Венето» и «Литторио», имея по носу у себя, дальше от нас, «Горицию» с парой эсминцев. Два крейсера типа «Гарибальди» (это были «Гарибальди» и «Абруцци»), бывший их авангард, ставший арьегардом, удирали левее, вместе с четырьмя эсминцами, пристраиваясь в кильватер их фланговому прикрытию, малому крейсеру типа «Сципионе», («Помпео Магио») с тремя эсминцами. Ход их главных сил был примерно двадцать, но они шли змейкой, прикрывая подбитых.
Да, я решил поторопить события, послав крейсера вперед. Исключительно потому, что помнил о еще двух отрядах противника – и считал своим долгом закончить эту стычку как можно быстрее. Тем более положение благоприятствовало. Когда их линкоры начали очередной галс влево, так и напрашивалось вбить клин в образовавшуюся щель. Чтобы отсечь и добить калек – не тратя на них шестнадцатидюймовые снаряды.
Да, я предвидел, что крейсера окажутся на дистанции обстрела с линкоров. Но простите, итальянцы не были известны как меткие артиллеристы. Вы можете видеть на схеме положение на 13:15. Дистанция от «Балтимора», идущего головным, до переднего из подбитых – восемь с половиной миль. До «Венето» – девять с половиной. От «Саут-Дакоты» в этот момент до «Венето» было девять – что говорит о том, как сильно итальянцы уклонились к западу, и продолжали держать курс норд-вест. Это уже была дистанция прицельного огня, и я приказал начать обстрел. Наша стрельба была выше всяких похвал! Уже на пристрелке добились двух попаданий в «Венето»! В левый борт, ближе к корме – но как показали пленные, в главный бронепояс. А макаронники отвечали, но не по нам, а по «Балтимору». И это был чистый случай – в конце концов так попасть! Всего одно попадание – дальше им стало не до того.
Это ведь война! А на войне, случается, и убивают. И что – не посылать солдат в атаку? Пятнадцатидюймовое попадание в башню (вторую, носовую возвышенную) и критический пожар в погребе – но это была всего лишь случайность, как шальная пуля. И замечу, что выучка экипажа «Балтимора» была выше всяких похвал – пожар быстро погасили, хотя аварийная партия понесла большие потери. И при этом крейсер продолжал стрелять по врагу из всех стволов – кормовая башня и пятидюймовки! Именно его снаряды, а не «Денвера» потопили «Сципионе» – выловленные из воды пленные показали, что смертельные попадания были восьмидюймовыми. Да и огонь с «Венето» очень скоро прекратился – эсминец «Бенкрофт» наконец поставил дымзавесу, прикрывшую с запада, а в сторону берега стрелять это совершенно не мешало. Да, признаю, надо было сделать это в самом начале боя. Но кто ж знал, что макаронники сумеют так быстро попасть?
Дальше всё было рутинно-предсказуемо какое-то время. Мы догоняли итальянцев, накатываясь на них фактически строем фронта, курсом 350. Мы отжимали их линкоры в открытое море, чтобы наши крейсера сумели расправиться с инвалидами без помех. И они успешно делали эту работу, хотя на «Балтиморе» вторая башня вышла из строя окончательно, а в первой были серьезные проблемы. Но у итальянцев уже затонули «Сципионе» и «Савойский», один «Филиберто» еще держался, но весь горел. Минус три крейсера тоже отличный результат! Да и в их линкоры мы попали еще несколько раз, и «Алабама» тоже. На «Венето» был виден пожар, но хода он не сбавлял.
И тут итальянские линкоры довернули еще влево, даже не вест, а зюйд-вест! С нашей же стороны логичным было также взять влево, обрезая им корму – и огонь всем бортом! Дистанция быстро сократилась до семи миль. Считаю, что с их стороны это была не храбрость, а вполне разумное решение. Линкоры типа «Венето» имеют великолепное вертикальное бронирование, и в то же время никуда не годную артиллерию: разгар ствола и падение кучности происходит буквально в ходе одного боя! Следовательно, им выгоден именно бой накоротке, когда легче попадать, а броня держит. Согласен, что такое не в итальянском характере – но может найтись хотя бы один, и как раз тот, кто на мостике? Да и не было у них другого шанса – лишь попробовать прорваться мимо нас!
Да, как раз в этот момент, 13:55, мы получили вторую радиограмму. Требующую от нас всё бросить и спешить к конвою – авиаразведка доложила, что немецкий отряд, двигаясь на запад, уже находится в опасной близости от соединения TF-52.1. Но мы физически не могли это выполнить, взгляните на карту и схемы нашего маневрирования! Как раз в этот момент итальянцы были от нас по пеленгу 285, запад-северо-запад, почти между нами и конвоем! Мы могли выполнить этот приказ, лишь разбив их. Так что я ответил: «Полагаю свое место наилучшим для выполнения главной задачи».
Поначалу всё шло по-прежнему. Итальянцы промахивались – даже по падению их снарядов было видно, как садится у них меткость. И первое серьезное попадание было в «Венето», ход его заметно упал, был виден крен. И тут… Да, никто не ожидал от итальянцев такого – мог бы решиться разве что японский адмирал! – что они повернут еще, выходя нам на контркурс!
У меня нет другого объяснения этому их поступку, кроме отчаяния загнанной в угол крысы и трезвой оценки своей огневой мощи. Ведь пока с начала боя они добились всего двух попаданий – то, в «Балтимор», и еще одно, в «Алабаму», разрыв на бронепоясе, без последствий. А мы вогнали в них не меньше десятка снарядов – и только на сближении, в «Литторио», с моей «Саут-Дакоты» четыре! В 14:20 было попадание в барбет третьей башни «Алабамы». И как выяснилось позже, «Литторио» почти одновременно получил то же самое, но броня удержала, погреб не взорвался. Ну, а дальше попадания пошли одно за другим, дистанция быстро сокращалась! У итальянцев на обоих кораблях были видны пожары, у «Алабамы» выбило кормовую башню, мы тоже горели. На контркурсах нас бы быстро разнесло вдаль, но «Литторио» стал сильно терять ход, мы попали ему в машину. Это была, по словам матросов, «дикая резня в упор». «Алабама» кренилась на левый борт и села носом, у нас кормовая башня не стреляла – но итальянцы выглядели еще страшнее, было очевидно, что им не прорваться. У всех у нас в рубке не было страха, одно лишь ожесточение: еще немного, еще один снаряд в цель, и всё! Нам казалось, что сейчас итальянцы спустят флаги. «Литторио» едва полз, даже за шесть миль видно было, как он глубоко осел, наверное, принял уже тысячи тонн воды. И тут сообщение с «Алабамы»: пожар на корме всё не удается взять под контроль, огонь перекинулся в погреб! Нам досталось меньше, лишь не стреляла кормовая башня, остальные повреждения не критичны.
Но первым взорвался «Венето». В 14:55, уже когда расходились. Рвануло в носу, первая или вторая башня, или оба погреба сразу, с мостика и боевой рубки не спася никто, их адмирал погиб. Мы еще стреляли, и видно было, что «Литторио» совсем плох. А на «Алабаме» всё никак не могли справиться с пожаром! Отчего сразу же не затопили погреб? В предоставленных вам документах есть доклад механика «Алабамы», ему повезло остаться в живых. В момент попадания и начала пожара, корабль уже имел крен на левый борт и дифферент на нос, и это на циркуляции влево. Затопить погреб – это принять еще минимум около тысячи тонн воды (сам погреб и сопутствующие отсеки). Еще неизвестно, что было опаснее – после такого можно было просто опрокинуться! И контрзатоплением отсеков правого борта и кормы вопрос не решить – не хватило бы запаса плавучести. К тому же трюмный дивизион тоже понес потери, не хватало людей, часть оборудования была повреждена. Взгляните, там приведены все цифры и расчеты.
«Алабама» взорвалась в 15:10. Причем никто в нее в этот момент не стрелял. Эсминец «Саттерли» успел подобрать выживших, их было довольно много для такой катастрофы, почти две сотни, из более чем двух тысяч человек экипажа. Да, я знаю, что в Перл-Харборе погибших было всего две тысячи четыреста – но это же война! И макаронникам досталось больше. «Литторио» затонул в 15:30, у нас на глазах. Уже вне нашего обстрела – очевидно, так был избит, что все старания экипажа были бесполезны.
До того еще была атака их эсминцев. Девять вполне современных кораблей. Выпустили торпеды с предельной дистанции и бросились наутек. Мы наблюдали несколько попаданий пятидюймовыми в три эсминца и лидирующий их крейсер, но этого было недостаточно, чтобы сбить им ход. Одна торпеда всё же попала, но ПТЗ выдержало, корабль серьезных повреждений не получил.
Дальше бой стих как-то сам собой. Итальянцы смещались теперь к югу, и мы за ними, даже сумели подобрать с воды нескольких пленных с «Венето», после мы узнали, что «Бенкрофт» выловил и кого-то с «Литторио». От них мы и узнали подробности боя при взгляде «с той стороны», протоколы допроса перед вами. И там записано, что они никак не ожидали встретить нас – Тиле бросил своих союзников фактически как приманку.
В эту минуту, в 15:30, мы получили третью радиограмму. Где сообщалось, что немцы атакуют конвой и положение очень серьезно, TF-52.1 ведет тяжелый бой! Но нам очень мешал «Балтимор» – разделавшись наконец с последним из итальянцев, заставив его выброситься горящим на берег, крейсер сам получил два попадания в нос, и еще затопленные погреба носовых башен, осадка «свиньей», и переборки едва выдерживали напор воды – ход не превышал тринадцати узлов. И мы никак не могли его бросить – еще в 15:25 радары обнаружили групповую цель курсом прямо на нас – «хеллкеты» опознали два линейных крейсера типа «Дюнкерк» в сопровождении крейсеров и эсминцев. Бросить «Балтимор» означало бы просто убийство – и, снова соединившись в общий ордер, мы начали выдвижение к конвою. Французы следовали за нами, сохраняя дистанцию в пятнадцать миль, но до времени не решались атаковать.
Мы подошли к конвою не с северо-востока, а почти прямо с севера. Когда бой там вступил в свою кульминацию. И всё же успели к финалу!

Из протокола допроса капитано ди корвето Франческо Урбино, старшего артиллериста линейного корабля «Литторио» 
Мы совершенно не хотели воевать с американо , сеньоры! Но что мы могли сделать, имея рядом этих грубых и злых тевтонов? Представьте, когда мы стояли в Гибралтаре, этот варвар Тиле открыто нам угрожал! На совещании, где присутствовали наш адмирал и командиры кораблей, он прямо заявил, что надеется, что итальянский флот выполнит свой долг, иначе все виновные будут сурово наказаны: «И не надейтесь на заступничество вашего дуче, который сидит в Риме лишь постольку, поскольку наш фюрер его поддерживает»! Это возмутительно – разговаривать в таком тоне с офицерами флота дружественной страны!
Да, сеньоры, дома, в Италии, я не раз слышал от довольно высокопоставленных лиц, что наш дуче зарвался и следует его… вот только пока он друг фюрера, и немецкие войска стоят у наших границ! И если мы выступим преждевременно, они войдут и сделают из Рима Варшаву! Вот если бы вы, американцы или британцы, были поблизости… Кое кто у нас уже сожалеет, что мы помогли немцам захватить Африку и взять Суэц! А кто-то не стесняется говорить открыто, что и русские были бы приемлемым вариантом, ведь не свергли же они законных монархов ни в Румынии, ни в Болгарии? После авантюры, в которую втравил нас проклятый Гитлер и наш идиот дуче, в Италии не найдется семьи, где кто-то не был бы убит или изувечен – в подавляющем большинстве, на русском фронте, оттуда возвращаются лишь калеки и рассказывают страшные вещи. И немцы, конечно, мерзавцы – но очень может быть, они не врут, когда говорят нам: если русские придут, то сделают с нами то же, что варвары с тем Великим Римом!
Мы не хотели сражаться с вами, мы помним, как ваши добровольцы помогали нам в ту Великую войну! Но этот мужлан и варвар Тиле приказал нам обстрелять позицию вашей тяжелой батареи – той самой, которая подожгла «Прованс» – и еще одно место к северу, где, как нам сказали, предполагалась такая же замаскированная батарея. И мы сделали это чисто символически, чтобы не подвергаться репрессиям – ну какой вред могли нанести буквально пара снарядов, без всякой корректировки? Но прилетели ваши самолеты, тут уж нам пришлось стрелять, но ведь защита собственной жизни не может являться преступлением?
Ваши пилоты бомбили очень хорошо! Три наших крейсера и эсминец были повреждены очень серьезно, и едва ползли, а «Берсальере» вообще вели на буксире – когда вдруг появилась ваша эскадра! Мы не хотели открывать огонь – если бы вы прошли мимо, мы не выстрелили бы ни разу – но ваш флот повернул с явным намерением нас атаковать! А мы хотели всего лишь сохранить корабли для Италии, ведь кончится же когда-то эта война! Мы отвернули и стали уходить вдоль берега на север, в надежде, что у американского флота найдутся какие-то другие дела, и он оставит нас в покое. Я не знаю, что думал адмирал, может он хотел вести нас в Эль-Ферроль, или же после повернуть в океан и вернуться все-таки в Гибралтар и в Италию!
Нет, немцы ни о чем нас не предупреждали. Конечно, мы знали, что в Лиссабон идет ваш конвой, но нам не сообщали ничего конкретного, когда, какие силы при нем – мы ведь не имели здесь своей разведки, только то, что сообщали немцы! И мы совершенно не думали встретить здесь вашу эскадру! Офицеры «Литторио» открыто возмущались поведением наших немецких союзников, и даже называли это предательством. Но мы понимали, что нас обвинят в трусости, вздумай мы возражать, и скажут, что «солдат должен стоять там, где его поставили, и не бояться внезапной атаки врага». Мы хотели всего лишь спасти свои жизни. Эта война была нам совершенно не нужна!
И первые выстрелы сделали американцы – по нашим поврежденным кораблям! Это было не по-христиански – бросить своих товарищей – и мы ответили; так получилось, что едва ли не первый наш снаряд попал в ваш крейсер. В ответ и мы получили несколько попаданий, но броня пока держала удар. Хотя по числу стволов мы были равны, ваш огонь был гораздо более меток, и ведь говорил я этим тыловым болванам, чтобы партии снарядов, сдаваемых нам, были хотя бы подобраны по маркировке, с одинаковым отклонением по весу – но эти бараньи дети даже не почесались! Ваш флот не отставал, и попадания снарядов были часты, хотя пока не наносили большого ущерба, но повреждения множились, и было ясно, что вопрос лишь времени, когда нас добьют!
Я не знаю, чем руководствовался адмирал, скомандовав сначала поворот, а затем выход на контркурс, даже со сближением. Могу предположить, что он решил, что вы проявите благоразумие и уйдете с нашей дороги, ну а после мы будем приближаться к дому, пусть и с вашей погоней на корме! А может, в нем проснулась ярость древних римлян, когда ваши расстреляли и потопили последнего из наших калек, не способного даже ответить! Это правда, что на «Савойском» спустили флаг и подняли белый – но вы продолжали стрелять! Когда меня подняли к вам на борт, ваши матросы были очень злы и кричали что-то «за ублюдка Тиле», но мы-то не имеем никакого отношения к кригсмарине, итальянцы никогда не нарушали законов и обычаев войны!
Синьоры, я не немец, не эсэсовец, а добрый католик – и всего лишь делал свою работу. Я управлял огнем по кораблям, стрелявшим в меня. Если бы вы не стреляли, мы разошлись бы миром. И еще могу сказать в свое оправдание, что «Литторио» не вел огня по тому из ваших кораблей, который взорвался. Это была всего лишь случайность, неизбежная на войне! И наш флагман погиб точно так же и раньше – вместе с нашим адмиралом и большей частью команды!
Это был ужас, синьоры! Вблизи ваши снаряды пробивали нашу броню и взрывались внутри, превращая в кашу конструкции корпуса и людей. Одна из наших аварийных партий в полном составе погибла в затопленном машинном отделении, они просто захлебнулись, не успев выбраться наверх! «Литторио» сел почти по палубу, и затем, несмотря на все принятые меры, вдруг опрокинулся. Мне повезло в это время быть наверху, и меня не затянуло в воронку, но вся машинная команда и персонал погребов так и остались внутри корабля – могу засвидетельствовать, что не был отдан приказ им покинуть свои посты и подниматься наверх. Эсминцы стали было подбирать плавающих – но очень скоро прекратили это занятие и ушли, опасаясь ваших снарядов, от которых гибли наши люди в воде!
А после меня выловил ваш эсминец. И я сказал себе: Франческо, для тебя эта война наконец закончилась, и ты вернешься домой живым. Ведь вы же не расстреляете меня – как офицер итальянского, а не германского флота, я не совершал против вашей страны никаких военных преступлений.

Адмирал Тиле. Линкор «Фридрих Великий». 
Атлантический океан, западнее Лиссабона, 21 ноября 1943 года  
План трещал по швам. Он был построен на скрытности и внезапности – кинуть на отвлечение (и на убой) итальянцев – уж если на севере вот так приходилось посылать русскому Ужасу немецкие субмарины, так с чего здесь жалеть макаронников, которые даже не Еврорейх? И обходом по флангу, пока янки будут добивать потомков римлян (про американскую тактику «линкоры впереди» рассказывал японец), обрушиться на конвой! «Фридрих» связывает боем последний оставшийся там линкор, в то время как «Шарнгорст» устраивает бойню купцам, «Гнейзенау» присоединяется или помогает флагману, смотря по обстановке, «Зейдлиц» же отбивает атаки эсминцев. Но из-за этого проклятого труса выбыл «Цеппелин», который должен был обеспечить воздушное прикрытие! Да, у янки после того боя тоже должно остаться мало самолетов – но что делать с их разведчиками?
Летают постоянно. Уже два раза вызывали «мессеров» с берега, и они появлялись исправно – вот только и янки сразу становилось больше, и в воздухе завязывалась драка. И аглосаксы несли потери, ну не могли их «бочонки» на равных драться с Ме-109 – хотя во второй раз появились «хеллкеты», как назвал их Мори-сан, и тут туго пришлось уже немцам, общий итог воздушных боев, пожалуй, был всё же в пользу рейха – но что толку, если очистить небо от чужих самолетов так и не получалось? А значит, о скрытности не приходилось и мечтать, американцы будут готовы.
Оставалась еще надежда, что итальянцы сумеют продержаться хоть какое-то время. Иллюзий касаемо реальной боеспособности потомков римлян Тиле не испытывал – но надеялся, что они свяжут тот отряд янки, о котором доложил воздушный разведчик до того, как его сбили. Всё было так, как он ожидал: американцы поверили и выслали для преследования быстроходный отряд. И можно было навалиться на него всеми силами, и своя авиация с берега оказала бы большую помощь. Вот только на транспортах конвоя были десятки тысяч жертв! Которые должны были достаться ему, Великому Тиле.
Своя задача была у французов. Они изображали поспешный отход эскадры на юго-восток – ведь локаторы американских «либерейторов» фиксируют лишь цель, а не ее принадлежность? Еще с борта «Дюнкерка» вел передачу спешно пересаженный туда радист с «Гнейзенау», знакомым почерком и давно не сменяемым шифром. Ну и наконец, лягушатников, в отличие от макаронников, следовало поберечь, всё же они были Еврорейхом. Впрочем, расстояние и скорость позволяло им при необходимости вмешаться. Четыре корабля против двух (не считая мелочи) позволяло надеяться хоть на какой-то успех, даже с учетом «высокого» боевого духа итальянцев, гораздо худшей их выучки и качества оружия. Всё, что требовалось от них – это не дать янки быстрой и легкой победы. Кригс-комиссары получили строжайший приказ следить за боевым духом командиров и экипажей – так что французы не побегут из боя при первой же возможности, помня, что сражение – это еще не стопроцентная смерть, в отличие от гестапо.
Курс выхода на конвой был рассчитан так, чтобы ударить лоб в лоб. Стадо транспортов смешается в кучу, будет напирать, мешать своему же эскорту. Но янки знали – и успели изменить генеральный курс, повернув всем ордером. И выдвинуть вперед оба линкора: старый «вашингтонец», который вообще нельзя считать за противника, так, пол-единицы; и новейший «суперДакота» – а вот это было очень серьезно! Конвой открылся по пеленгу 320, курсом почти точно на восток, вместо того, чтобы атаковать в лоб, германская эскадра выходила ему на правую раковину (сектор справа-впереди).
Но между конвоем и германскими кораблями шел «вашингтонец». А главные силы янки были видны на севере, но тоже гораздо ближе транспортов – новый линкор, три крейсера, три дивизиона эсминцев.
За «Фридрихом» шел «Гнейзенау», не в кильватер, а правее. За ним таким же строем пеленга «Шарнгорст»; замыкал строй «Зейдлиц». Оперативное время 14:15. Двенадцать миль до «вашингтонца» (это был «Теннеси»). Можно начинать пристрелку – а заодно взглянуть, что такое французская артиллерия с немецкой командой. Полузалпами – по четыре снаряда. Тактика простейшая – быстро потопить и прорываться вперед, к конвою. Если сделать это быстро, янки не сумеют помешать!
Отлично! Уж на втором полузалпе накрытие, на третьем одно попадание! И еще одно! Кстати, пора и «Гнейзенау» вступить, пожалуй, он достанет до второго янки. Великолепно: первым же залпом одно попадание, на «супер-Дакоте» пожар! Тиле почувствовал радость – если такое начало боя, то что же будет в конце?
– Как на маневрах, – произнес Хюффмайер, командир корабля, также пребывая в отличном настроении («Наверное, уже мысленно примеряет Мечи к своему Рыцарскому кресту, – подумал Тиле. – Дубовые листья наш Фридрих уже получил за Брест»). – Кажется, мы выбили у него четвертую башню. Сейчас взорвется! А, черт!!!
«Фридрих Великий» задрожал от ударов по броне. «Нью-Джерси» наконец открыл огонь. Быстро пристрелявшись, добился подряд сразу нескольких попаданий – хорошо, что все пришлись в броневой пояс, на предельной дистанции выдержавший удар. И это было неприятно, хотя пока терпимо.
– «Шарнгорсту», обход слева, – приказал Тиле. – Надеюсь, герр Кранке не забыл. Всё как обговаривалось. «Зейдлицу» с ним – от него тут толку мало, от эсминцев отобьемся сами, а вот если он врежется в конвой…
Два замыкающих корабля покинули строй эскадры и на полном ходу устремились влево, почти точно на запад.
«Не отпустить ли с ними и «Гнейзенау» – нет, там у янки одни лишь легкие крейсера, для него не противники, а вот здесь он может мне помочь, пушки на нем не слабее моих. Вот только не попадает отчего-то. Черт, черт!!!»
Снова попадание с «Нью-Джерси» – на этот раз не в борт, а в надстройку «Фридриха». Вспыхнул пожар, первая шестидюймовая башня правого борта выведена из строя.
«А этот старый линкор впереди горит, принимая мои снаряды, но не уходит с пути! Он тоже стреляет, но дистанция всё же великовата, и у него работают лишь две башни из четырех. Да когда же он взорвется или утонет?!»
И тут со страшным грохотом будто обрушилось небо или крыша боевой рубки – отправив всех присутствующих в ней в глубокий нокдаун. Было полное ощущение, что весь отсек подняли и с силой встряхнули. Прямое попадание шестнадцатидюймового снаряда «Нью-Джерси» в рубку с правого борта.
– Герр адмирал!
Тиле пришел в себя. Очень болела голова, из ушей текла кровь. Вокруг была суета в тусклом свете аварийного освещения: кто-то стонал, кого-то куда-то несли. Часть оборудования и приборов была разбита, но броня выдержала удар. Увидев Хюффмайера, державшегося на ногах и даже отдающего команды, Тиле испытал облегчение – значит, руководство утеряно не было, бой управлялся.
– Доложите обстановку!
– «Гнейзенау» взорвался, герр адмирал! Попадание в погреб, носовые башни!
Может, кто-то и остался жив – хотя вряд ли. Вопреки распространенному заблуждению, взрыв погреба боезапаса не разносит корабль в мелкие куски – но причиняет такие повреждения, что потеря плавучести и остойчивости происходит очень быстро. И обычно нет времени выскочить наверх даже тем, кто не был ранен, контужен, оглушен, обожжен паром из лопнувших паропроводов. Те, кто остаются в задраенных отсеках, еще могут завидовать захлебнувшимся сразу. Впрочем, те, кто успел выпрыгнуть за борт, проживут немногим дольше – нет возможности подобрать их, оставшихся далеко за кормой, янки тоже будет не до того, разве что найдут кого-то после боя.
Так что – к дьяволу! Единственное, что можно сделать – это отомстить за них!
«Фридрих» хорошо держал курс, не получив пока серьезных повреждений, всё же французы сумели построить хороший корабль. «Теннеси» впереди горел весь, от носа до кормы, и на «Нью-Джерси» тоже видны были пожары. Время 15:00 – от начала боя не прошло и часа, всё еще впереди!
Судьба решила пока подыграть немцам. Шесть юнкерсов 6-й эскадры вышли на «Интрепид». «Хеллкеты» отработали великолепно, четыре бомбардировщика были сбиты, но авианосец получил попадание в палубу полутонной бомбой. Большого пожара не было, американцы извлекли должный урок из гибели «Монтерея» – всего лишь дыра в полетной палубе, несколько метров в поперечнике. Это могло быть исправлено в походных условиях, но на то требовалось время, и лучший из авианосцев на несколько часов лишился возможности принимать самолеты. Выпускать же теоретически было можно – катапультами, после чего они должны были садиться на эскортники. Проблема была в том, что для «хеллкетов» и «хеллдайверов» это было далеко не простой задачей, всё ж для них оптимальной была палуба побольше – и на борту эскортных авианосцев был малый запас торпед, причем старого ненадежного образца, Мк-13, а крупнокалиберных бомб не было совсем. Тиле не мог этого видеть, ведь «Интрепид» занимал место в ордере по другую сторону конвоя – но трудно было не заметить, что самолетов янки в небе заметно убавилось.
И начался бой на левом фланге, в хвосте конвоя. «Нью-Джерси» был связан боем с «Фридрихом», находясь к тому же к востоку от него, а у «Теннеси» были выбиты кормовые башни – и остановить прорыв к транспортам «Шарнгорста» и «Зейдлица» могли лишь «Санта Фе» и «Монпелье» – отличные корабли, нового проекта, недавно вошедшие в строй, но всего лишь легкие крейсера, с шестидюймовым главным калибром.

Адмирал Раймонд Спрюэнс. 
Линкор «Нью-Джерси» 
«Теннеси» горел. Старый корабль принял в себя не меньше двадцати попаданий, сам ни разу не поразив противника – но пока еще держался. Хотя стреляла лишь одна башня из четырех. Спасала, как ни странно, отличная баллистика вражеских пушек, высокая скорость их снарядов – попадания шли по настильной траектории, в борт и надстройки, причиняя страшные разрушения и пожары в небронированных частях, но броневой ящик «цитадели» по ватерлинии не был поврежден. Мачты и труба были снесены, но антенны уцелели – а скорее всего, матросы дивизиона живучести ползают там под огнем, соединяя порванные кабели, чтобы работали связь и СУО. И страшно было представить, какие там потери в экипаже.
«Но это война, – подумал Спрюэнс. – И ведь «Теннеси» был включен в состав соединения в последний момент, считалось, что его девятнадцать узлов безнадежно свяжут эскадру, а значит, он не примет участия в бою. Немцев считали дичью, а не охотниками, мы строили планы, как поймать Тиле, а не как отразить его атаку. Жаль парней – но если бы не было «Теннеси», все эти снаряды достались бы нам».
Бой поначалу всё же развивался успешно. Казалось, немцы сами лезут в капкан: впереди «Теннеси», в то время как «Нью-Джерси», пользуясь преимуществом в скорости, обходит справа, и эскадра Тиле оказывается зажатой в два огня с разных сторон, поврежденных добьют эсминцы, а хвост конвоя прикроют крейсера. Если же «берсерк» повернет влево, пытаясь обрезать конвою корму, то под удар «Нью-Джерси» сначала попадают слабейшие, «Шарнгорст» и «Зейдлиц», а после их расстрела и «Ришелье» с «Гнейзенау» не уйти. Американцы задержались с пристрелкой и успели даже получить, не слишком, но неприятно – но ответ был сокрушителен: «Гнейзенау» взорвался! И почти одновременно доклад: два последних корабля немцев уходят на запад. А «Ришелье» остается на прежнем курсе, не давая их преследовать!
Где этот чертов Олдендорф? Он должен был спешить сюда, на помощь, так быстро, как только может! Четыре линкора, из которых три новейших, против даже всех семи разнотипных и более слабых кораблей Еврорейха – победа была бы в кармане! Теперь остается лишь скорее потопить флагман Тиле и идти на выручку крейсерам. «Санта Фе» и «Монпелье» сумеют задержать противника, но ненадолго, два легких крейсера против линейного и тяжелого – это слишком разная весовая категория. Есть еще эсминцы – но шанс на успех дневной атаки слишком мал.
Кто там сказал, что планы живут до столкновения с врагом? Черт бы побрал этих гуннов, прорвавшихся к «Интрепиду»! В воздухе творится непонятно что – самолеты, поднятые с эскортных, пытаются атаковать гуннов, те огрызаются зенитным огнем, а еще появляются мессершмиты, и начинается свалка, что не добавляет хладнокровия пилотам – какой-то недоумок на «авенджере» умудрился отбомбиться по «Кросби». Как можно спутать эсминец постройки 1919 года с немецким крейсером? Теперь зенитчики стреляют, как кажется отсюда, почти по любой воздушной цели, оказавшейся в пределах досягаемости, не работает привычная по Тихому океану тактика – истребители в дальней зоне, зенитки над кораблями – слишком близко сошлись противники, прямо над палубами идет воздушный бой, и если артиллеристы боевой эскадры еще как-то отличают своих и чужих, то эскортники этому не обучены! По докладу, уже сбили четверых – не удивлюсь, если половина окажется своими. И этого проклятого «Ришелье» всё не удается разбить, а два других гунна уже стреляют по крейсерам!
Адмирал принимал доклады, представляя поле боя. И отдавал приказы, подобно шахматисту, передвигающему фигуры:
– «Теннеси» развернуться, полуциркуляция вправо, и на контркурс, идти на выручку крейсерам. А «Нью-Джерси» продолжить движение на юго-восток – если немец будет по-прежнему идти на конвой, то он подставит нам корму, где нет орудийных башен, мертвый сектор, и мы начнем бить его совершенно безнаказанно. Значит, он отвернет вправо от конвоя. И мы сделаем его, черт возьми!
«Ришелье» не отворачивал. Он мог бы уже достать до конвоя, но ему мешала дымовая завеса, поставленная эскортными кораблями. У гуннов не было хороших радаров, тем более связанных с СУО, он не мог стрелять, не видя цель. Теперь он развернул башни вправо, и «Нью-Джерси» начал получать попадания: в носовую часть – хорошо, что выше ватерлинии; в надстройки; в лоб второй башни – без пробития, но несколько человек были убиты и ранены осколками, отлетевшими от брони. Пожалуй, не следует отпускать «Теннеси» – подчинившись переданному приказу, старый линкор начал обратный поворот. Адмирал понимал, что у избитого корабля есть все шансы не пережить этот бой – но другого выхода не видел. Если немецкий линкор, управляемый взбесившимся маньяком-убийцей, врежется в строй транспортов, стреляя на оба борта из всего, включая зенитки, будет бойня, тысячи тел в воде, расстреливаемые и под винтами. Значит, допустить этого нельзя – любой ценой.
Одним из преимуществ американцев была безупречно работающая связь – с более совершенной аппаратурой и лучшей организацией. Спрюэнс знал, что там, за дымом, должна быть оперативная группа TF-52.7 – эскортный авианосец «Кроатан» и четыре корабля ПЛО, бывшие эсминцы еще той войны, те самые «четырехтрубники», за полсотни которых Америка приобрела у Британии все ее базы в Западном полушарии. По иронии судьбы, этим эсминцам, как и «Теннеси», так и не довелось повоевать тогда, вступив в строй уже в восемнадцатом – девятнадцатом году, а к этой войне они успели устареть. При переоборудовании в противолодочники, с них снимали два трехтрубных торпедных аппарата из четырех и часть артиллерии, взамен ставились новые зенитки и «хеджехоги» – но старички всё еще развивали тридцать узлов и могли дать шеститорпедный залп. А по левому борту «Нью-Джерси» разрезали волну легкий крейсер «Окленд» и восемь «флетчеров» – эсминцы постройки этого года, тридцать два узла и по десять торпед с каждого. И еще восемь торпед с «Окленда». Пока лишь приготовиться – Спрюэнс знал, что такое эсминцам атаковать днем линкор с еще не выбитой артиллерией. Ублюдку Тиле осталось до конвоя всего семь миль, меньше двадцати минут хода. И оставалась еще надежда, что удастся влепить ему хорошо, сбить ему окончательно ход, просто заставить отвернуть – и не кидать эсминцы в убийственную атаку.
Доклад с «Санта Фе» – крейсерам приходилось очень туго. «Нас рвут снарядами на куски, большие затопления и пожары. Если не будет разрешения на отход, через полчаса погибнем». Разрешения не будет. «Простите, парни, но за вами конвой!»
Что может произойти за полчаса? Например, разберемся с этим большим ублюдком. И подойдет наконец Олдендорф – если опоздает, сделаю всё, чтобы он предстал перед трибуналом, «президентский крестник». Тогда уже гуннам придется думать о своем спасении. А пирату Тиле болтаться на рее – он не заслужил, чтобы с ним обращались как с честным врагом!
И тут очередной немецкий снаряд попал в «Нью-Джерси» и разорвался где-то в глубине корабля. И доклад в ЦП – от сотрясения вышел из строя центральный автомат стрельбы, главный вычислитель. Башни перешли на резервный режим, по таблицам, что ощутимо снижало меткость и скорострельность. Шанс остановить пирата до того, как он ворвется в ордер конвоя, стал призрачным. Значит, эсминцы в бой, и «Америка надеется, что каждый выполнит свой долг».
Это было красивое зрелище – дивизион эсминцев в атаке. А навстречу им, с другого борта, от конвоя, рванулись «четырехтрубники». Уставная дистанция пуска торпед – две мили, максимум две с половиной, дальше уже нет никакой уверенности попасть, а с пяти миль не попадал никто и никогда. А для артиллерии – пять, это дистанция ниже средней, а две считается уже накоротке, промахнуться нельзя. Взорвался и затонул «Окленд», засыпанный градом шестидюймовых снарядов из бортовых башен немца, и в завершение получивший два попадания главным калибром. Единственной пользой было, что крейсер отвлек на себя большую часть огня, иначе доставшегося бы эсминцам. Погиб «Ишервуд», разорванный надвое прямым попаданием пятнадцатидюймового снаряда. Затонул «Рингголд» до выпуска торпед. Горящие «Фуллом» и «Хатчинг» свернули с курса, не решившись продолжать атаку. «Льюис», успевший дать залп, с трудом ковылял назад, кренясь на правый борт. На «Коттвее» была снесена за борт рубка вместе с мостиком и командиром, на ее месте бушевал пожар, угрожая погребам носовых орудий. Даже «Тейлор» и «Поттер», пострадавшие меньше других, имели по паре-тройке попаданий. Как ни странно, но «четырехтрубники» оказались более удачливыми, только один из них, «Кейн», был потоплен, остальные три, с разной степени повреждениями, благополучно укрылись за дымовой завесой, выпустив торпеды.
Шестьдесят четыре «рыбки» ушли к цели с двух сторон. Попали шесть. «Ришелье» имел хорошую ПТЗ, даже с такой экзотикой, как заполнение «резиновой пеной», «Эбонит муссе». Но – целых шесть торпед, причем две почти в одно место. Немец кренился, оседал носом и быстро терял ход. Ему было не до прорыва к конвою.
– Уважающий себя игрок спустил бы флаг, – подумал Спрюэнс, – и если этот сумасшедший не намерен, то тем хуже для него.
Следующий доклад, однако, не был так хорош. На левом фланге создалась чрезвычайно опасная ситуация. И надо было немедленно вмешаться, бросив здесь всё. Или ж добивать проклятого пирата – но тогда все усилия по спасению транспортов пошли бы прахом.

Эсминец «Эрбен». 
Записано через две недели в Норфолке… 
Мы не могли атаковать! Всего четыре эсминца, днем, при хорошей видимости, против линкора и тяжелого крейсера, не имеющих повреждений – это самоубийство, и ничего больше. Мы не добились бы ничего, лишь напрасно погубили бы корабли и людей. Потому мы держались поодаль и лишь смотрели, как дерутся наши крейсера. Им очень доставалось – и когда «Санта Фе» опрокинулся и затонул, «Монпелье» оставался на плаву каким-то чудом, накренясь и осев носом так, что палуба полубака почти вошла в воду. И оба гунна прошли мимо, к конвою, они почти ворвались бы в него, как волки в отару овец!
Из дыма навстречу выскочили эскортные миноносцы. На что они рассчитывали с их двадцатью узлами, не знаю – «Шарнгорст» играючи разделался с ними огнем носовых башен, я сам видел, как тонул минимум один, и еще несколько горели и поспешили скрыться в дыму. Но гунны приняли их атаку всерьез и, уворачиваясь от торпед, свернули вправо, сблизившись с нами.
И тогда я приказал: «Торпедная атака!» Просто потому, что нельзя было дальше смотреть, это было неправильно, надо было сделать хоть что-то. Нас встретили бешеным огнем, и «Джон Хенли» получил тяжелый снаряд, загорелся и отвернул. Слава богу, не погиб. А мы выпустили торпеды, дистанция от нас до гуннов была меньше трех миль, и им оставалось пройти не больше мили до стены дыма, за ней уже был конвой.
И ведь мы попали, сэр! Одна торпеда в «Шарнгорст», у самой кормы. И должно быть, мы повредили ему управление, потому что его понесло куда-то вправо, видно было, что он плохо держится на курсе. А второй гунн шел ему в кильватер и отчего-то не стрелял.
И тут за дымом взорвалось. Очень сильно, как солнце загорелось, и столб дыма вверх облаком. Пять тысяч тонн боеприпасов на «Леопольде» – нет, сэр, я не допускаю, что… Дистанция до транспортов была минимум пять миль! Да, сэр, теоретически это возможно, что на третьем «дальнем» режиме наши торпеды могли бы достать, но я приказывал ставить первый, скоростной! Сэр, а отчего вы считаете, что эту злосчастную торпеду не выпустили гунны? Насколько я знаю, у них даже на «Шарнгорсте» есть торпедные аппараты, они ведь и «Айову» топили так. Нет, я не допускаю, что на моем корабле могли перепутать установку режимов торпед. Примерное совпадение по времени ни о чем не говорит, это могло быть и случайностью! Ведь никто и никогда не попадал торпедой на дистанции свыше пяти миль, это общеизвестно! Нам и при желании было трудно попасть в этот злосчастный транспорт – а вот гунны вполне могли!
Ну, а после нас накрыло волной. Нет, не взрывной – а настоящей волной, как цунами. Нет, она была не «выше мачт эсминцев», как написал кто-то, но полубак нам накрыло, ударило очень ощутимо. Больше всего досталось подбитому «Хенли» – слава богу, что он и был дальше всех нас, мог бы и затонуть. А гунны скрылись в дыму, и мы больше их не видели – на этом наше участие в битве закончилось, сэр!
Виновным себя не считаю. Так как не доказано, что в «Леопольд» попала именно наша торпеда, а не выстреленная с того же «Шарнгорста» сквозь дым. Скорблю о погибших – но отчего отвечать за все должны мы?

И снова 21 ноября 1943 года. 
Линейный корабль «Шарнгорст» 
Адмирал Кранке впервые за бой пожалел, что у него нет торпед. Теоретически «Шарнгорст», одной из ипостасей которого было дальнее рейдерство, имел два трехтрубных торпедных аппарата. Однако это оружие годилось лишь для добивания врага в упор, а не для настоящего боя – не было не только СУО, но даже штатных расчетов, эта задача возлагалась на матросов зенитного дивизиона, естественно в свободное от основных обязанностей время. И запасные торпеды должны были храниться здесь же, на палубе, в стальных ящиках – иметь столь взрывоопасный и незащищенный груз на линкоре, ведущем артиллерийский бой, мог бы только сумасшедший. Потому аппараты стояли сейчас не заряженными, а торпеды к ним не принимались на борт с того самого весеннего похода. Но сейчас они пришлись бы очень кстати – с близкого расстояния, по «коробочке» транспортов!
Эти чертовы янки все-таки сумели хорошо попасть не только по своим! Торпеда в левый борт, ближе к корме – левый вал стал «бить», пришлось сбавить на нем обороты, и руль был заклинен, по счастью в положении «вправо», так что можно было управляться машинами, не сильно потеряв в скорости, но очень заметно – в поворотливости.
Было потоплено минимум два американских сторожевых корабля – затонули на виду у немцев. Еще на двух был пожар, причем на одном очень сильный – но янки ушли обратно в дым, остались на плаву или нет, неизвестно. И тут эти проклятые эсминцы, причем на них даже не сразу перенесли огонь, считая более опасными тех, кто мог сейчас вскочить из дыма. Эту атаку удалось отбить, но боже, что будет дальше, бой ведь еще не закончен!
И тут взрыв, на вид очень впечатляющий, даже сквозь дым. Слишком сильно для чьих-то погребов – неужели транспорт с боеприпасами? Затем пришла волна, как от большого океанского шторма, «Шарнгорст» зарылся почти по носовую башню. Однако малые корабли янки, бывшие к тому же гораздо ближе к месту взрыва, должны были пострадать куда сильнее! И если прикинуть дальность хода американских торпед – выходит, за дымом, совсем близко, жирная дичь, причем подраненная и беззащитная!
– Вперед! – с пафосом воскликнул Кранке. – Покажем унтерменшам истинную арийскую ярость!
И покосился на кригс-комиссара – отметил ли?
Ордер конвоя янки, по крайней мере на ближнем, правом фланге, сейчас больше характеризовался бы словом «куча» с эпитетом «беспорядочная». Злосчастный «Леопольд» шел третьим, предпоследним, во второй от края колонне, и когда он взорвался, соседям досталось тоже. Лишь два судна, шедшие ближе всех, затонули – но еще на нескольких были пожары, причем замыкающим в колонне был танкер, который горел очень сильно, выбрасывая огромные клубы черного дыма. Зато появление в непосредственной близости двух немецких тяжелых кораблей вызвало панику и полное смятие строя. Несколько десятков «купцов» на дистанции досягаемости даже средним калибром – ни один командир немецкого рейдера не мог мечтать о таком даже в «жирные годы»!
Но первой жертвой «Шарнгорста» на этой фазе боя стал не кто-то из торговцев, а «Кроатан». Эскортный авианосец, потерявший свою охрану в атаке на флагмана Тиле, не успел скрыться в дыму, но был потому, на взгляд Кранке, приоритетной целью, транспортам же было некуда бежать! Пеленг 90, дистанция три мили – от попаданий одиннадцатидюймовых снарядов на «Кроатане» взрывались самолетные боеприпасы, горел бензин. Затем, оставив позади пылающий авианосец (затонул меньше чем через час), немцы прошли перед конвоем, типичный «кроссинг Т», стреляя беглым огнем на левый борт, из всех стволов, включая зенитки. На «Зейдлице» вскоре закончились снаряды главного калибра, зато «Шарнгорст» свирепствовал, расстреливая транспорта. Однако же затонувших было на удивление мало, хотя на многих были видны взрывы и пожары от попаданий.
– Измените курс! – потребовал кригс-комиссар. – Мы проходим слишком быстро и далеко.
– Мы не можем управляться, – ответил Кранке, – и если потеряем скорость, трудно будет ее набрать. И это вы видите? Если нас догонят, я за наши головы и пфенинга не дам!
Он кивнул на планшет с нанесенной тактической обстановкой – по наблюдениям с КДП, с радара и по сообщениям с «Фридриха». «Нью-Джерси», оставив в покое избитый немецкий флагман, быстро шел курсом на север – прямо на них.

Линейный корабль «Страсбург». Адмирал Дюпен, командующий эскадрой Виши  
Чинов захотелось и славы. Забыл, дурак, что адмирал, в отличие от генерала, не посылает в бой, а ведет. Сидел бы на тихой тыловой должности, незаметной, но дающей все основания надеяться дожить до конца войны, кто бы ни победил! Нет, захотелось наверх – боже, оказывается, командовать эскадрой в бою – это совсем не то, что надрывать глотку на собраниях общества «Шарлемань»! Тогда немцы были на Волге – ну кто же знал, что Сталинград окажется для Гитлера тем же, что Москва для Наполеона! Год всего прошел, а русские уже на Висле, и любому ослу ясно, что немцы проигрывают войну! А наш маршал поступил как идиот – вместо того чтобы прицепиться к победителю, оказаться в обозе у побежденных – в обозе, на который накатываются ордой дикие русские казаки – такое лишь злейшему врагу пожелаешь! Хорошо, если они, как сто с лишним лет назад, просто промаршируют по Парижу и уйдут – стерпим, не впервые. Ну, а если поступят так же, как, по слухам, англичане – контрибуции, оккупация, отторжение территории? Гордым и свободолюбивым французам менять германское порабощение на славянское – не бывать этому никогда!
И выходит, что лучше всего, если бы во Францию вошли американцы! Если бы завтра янки высадились где-нибудь у Бреста или Гавра – вот только боже упаси тогда оказаться даже похожим на «берсерка» Тиле, которого, без всякого сомнения, при поимке немедленно вздернут на рею как самого последнего пирата! Значит, усердствовать в битве нельзя, да и страшно, в бою всякое может случиться, и лучше быть живым трусом, чем мертвым героем! Показаться, пострелять издали, и убежать, пока не догнали!
Вот только что с кригс-комиссарами делать, которых на каждом корабле по нескольку штук? Смотрят высокомерно и с подозрением, «братством по оружию» тут и не пахнет, всюду суют свой нос, высматривая измену – и имеют полномочия вплоть до немедленного расстрела любого, чьи действия сочтут изменническими. И если сейчас по подозрению в нерешительности и нелояльности тащат в гестапо чистокровных немцев – то что же они сделают с нами?
Значит, приказ будет исполнен. Но и только, ни в коем случае не проявлять неуместной инициативы – делать ровно столько, сколько укажут. И помнить, что самому остаться живым куда важнее, чем нанести кому-то ущерб!
Потому французская эскадра до времени тихо и мирно шла вслед за американцами, отходящими на запад. Янки тоже не горели желанием вступить в бой, и Дюпен был доволен. Ведь это не измена, а разумная осторожность – не подставляться под шестнадцатидюймовые снаряды, держаться в отдалении? Американцы отходят к конвою, там, может быть, и нам выпадет случай дать пару залпов – а там и ночь впереди, и полный ход назад, домой. Мы сделали всё, что могли – что еще вы хотите от нас?
Этот сумасшедший «берсерк» уже вступил в бой? Что ж, если его там потопят, не жалко – тогда для нас это будет законный повод отходить. Пока же отвечать на его радиограммы – спешим как можем! Ну, а что выходит не слишком быстро, так это военная необходимость. Надеюсь, что и американцы поймут и оценят то, что мы в них не стреляем.
Конвой открылся как-то внезапно. Облако дыма на горизонте, эскорт стремится закрыть транспорта. Канонада слышна далеко на юге. Судя по радиосообщениям, «Шарнгорст» выходит сейчас на тот, дальний фланг каравана! Преследуя янки, мы так и оставались с их левого борта позади – и сейчас подходим к конвою параллельным с ними курсом, но восточнее. Доклад – наблюдаем уход на юг американских крейсеров с эсминцами. Янки поняли, что мы не собираемся драться всерьез, и направляются против этих «бешеных гуннов»?
Адмирал был на мостике «Страсбурга». По одной весомой причине: этот корабль был гораздо лучше бронирован, чем «Дюнкерк», считавшийся однотипным. И ход у обоих одинаков: под тридцать узлов, так что удрать успеем всегда! И еще Дюпен благоразумно послал второй линкор вперед – если что случится, так не со мной! Крейсера «Гарисольер» и «Марсельеза» держались по флангам, но позади траверза, «Могадор» с двумя эсминцами выкатился вперед, левее строя эскадры – подальше от пушек «Саут-Дакоты».
И когда вокруг «Дюнкерка» вдруг встали высокие водяные столбы, первой мыслью Дюпена был даже не страх, а удивление и возмущение. Зачем – ведь мы же, кажется, договорились? Неужели янки не поняли, что мы не хотим с ними воевать? Проклятый дым – из-за него не заметили резкий отворот «Саут-Дакоты» влево, и «Дюнкерк», выскочив из-за края дымзавесы, оказался в опасной близости. Он тоже пытался повернуть, но было поздно, 406-миллиметровые снаряды с такой дистанции пробивали двадцатидвухсантиметровую броню, как картон. Попадание, еще, еще – тут только опомнившийся Дюпен скомандовал к повороту – тоже влево, на курс 90. Зрелище американского линкора, идущего прямо на него и ведущего огонь из носовых башен, было ужасным – хорошо, что янки, пристрелявшись по несчастному «Дюнкерку», не стал менять прицел. «Страсбург» уже уходил на восток самым полным, когда горящий «Дюнкерк», далеко уже за кормой, взорвался и опрокинулся. Что ж, если американцы начали воевать сами, они не обидятся, если и мы немного постреляем в ответ?
Конвой шел в трех милях параллельным курсом на восток. Строй транспортов был плохо виден из-за дыма. Да сколько же его тут? Эскортной мелочи, наверное, с полсотни, и все нещадно дымят! Дюпен приказал открыть огонь, и вроде бы вдали были видны попадания и пожары, но докладов о потопленных не поступало. А идти на юг, имея на фланге быстро накатывающуюся с запада «Саут-Дакоту» – ищите других дураков!
«Страсбург» полным ходом убегал на восток, опережая конвой. Вскоре почти прямо по курсу была замечена крупная цель, в которой опознали тяжелый авианосец. Гонка за такой дичью была оправданной – а то кригс-комиссар уже неодобрительно косится – черт его знает, какой доклад напишет по возвращении, вдруг обвинит, что не стали сближаться с конвоем? Добыча, однако, оказалась резвой, ход у «эссексов» был отличным, а на «Интрепиде», увидев за кормой вражеский линкор, механики выжимали из машин всё – сократить дистанцию никак не удавалось, хотя несколько снарядов со «Страсбурга» легли накрытием, а один или два вроде бы и попали! Затем справа, у конвоя, на параллельном же курсе был замечен второй авианосец, меньшего размера, и тихоходный, Дюпен приказал перенести огонь на него. После пары залпов эскортный авианосец «Сэнгамон» вспыхнул как свечка (спасти корабль не удалось, затонул через полтора часа – что было очень ощутимой потерей, так как с ним погибло двенадцать «хеллкетов»). А «Интрепид» тем временем удирал, растворялся в наступавших сумерках на северо-востоке. Зачем его сопровождение, четыре эсминца, решились на самоубийственную атаку против линкора и двух крейсеров, было непонятно, их расстреляли, как на полигоне, один эсминец потоплен, два уходили с пожарами. Но одна торпеда всё же попала в «Марсельезу», и это было очень серьезно, ход крейсера сразу упал до восемнадцати узлов.
А сзади неотвратимо надвигалась «Саут-Дакота», следуя тем же курсом, что и французы. Рисковать ради одного неудачника всеми прочими кораблями, а заодно и собственной головой? Адмирал Дюпен был благоразумным человеком!

Линкор «Фридрих Великий» («Ришелье») 
Только что здесь был эпицентр сражения! И бой не закончился, нет – но ушел куда-то в сторону. Кранке на «Шарнгорсте» добрался наконец до конвоя – и французики, как соизволили доложить по радио, тоже вышли на него, с другой стороны. Сейчас там начнется такое – тысячи беспомощных унтерменшей в волнах! – вот только его, Тиле, пока адмирала и будущего фюрера, там нет! Неужели проклятый демон и это предусмотрел, сегодня поддержав не его, а кого-то другого?
В голове до сих пор звенело, он всё же сильно ударился, когда прямо в рубку попал снаряд. Но в то же время адмирал чувствовал бешеную энергию, наполнявшую его, ощущение себя почти что богом. И очень хотелось кого-нибудь убить – пусть даже кого-то из этих медлительных бестолочей рядом! Любого – кто посмеет встать на его пути!
«Фридрих» еще держался. Конструктивная защита у линкоров типа «Ришелье» была едва ли не лучше, чем у более поздних «Айов» янки. И германский флот всегда славился образцовой борьбой за живучесть – в нижних отсеках матросы аварийного дивизиона по горло в воде ставили упоры, подкрепляя переборки, заливали цементом разошедшиеся швы, тянули шланги, откачивая воду – пожары были уже потушены, машины работали исправно. Пожалуй, был реальный шанс дотянуть до берега – ведь сумел же «Зейдлиц» в ту войну после Ютланда, страшно избитый огнем британских сверхдредноутов, приняв семь тысяч тонн воды, дойти всё же до базы? Но это значило, что он, Тиле, уже никогда не сможет быть с демоном на равных. Ведь другого такого случая – войсковой конвой в прицеле – может и не быть!
Туда поспешил новый американский линкор. А «вашингтонец» остался всего в четырех милях, даже не стреляет, лишь стережет нас. Солнце уже на закате, скоро будут сумерки. Хватит ли еще на последний бросок к конвою – и когда он, Тиле, вберет в себя жизни еще десятков тысяч низших особей и станет с демоном на равных, что ему какие-то янки?
Так ведь и демон легко не сдастся, не уступит! Пытаться взять его под контроль во время боя – это, пожалуй, перебор! И всё же не хватит там «жертвенных барашков» до заветной сотни тысяч! И доклад механика – после всех повреждений, едва можем держать двенадцать узлов, и то под вопросом. И доклад старшего артиллериста – снарядов главного калибра осталось едва по десятку на ствол. Когда «Нью-Джерси» вернется, мы уже не сможем с ним драться, несколько залпов, и всё!
– Мы возвращаемся, – сказал Тиле. – Идем домой. Курс 120, к Гибралтару.
Был соблазн дать несколько залпов по обнаглевшему «Теннеси». Но нельзя – чтобы не остаться совсем безоружными, если догонит более опасный противник. На северо-западе продолжался бой, «Шарнгорст» стрелял по транспортам или янки по «Шарнгорсту»? А «Фридрих», неуклюже развернувшись, отползал прочь, скрываясь из виду на темной стороне горизонта.
Доклад: в воде плотики и люди в спасжилетах. Судя по месту, с потопленных эсминцев – «Гнейзенау» погиб гораздо дальше к югу. Демон решил кинуть подачку – их там едва сотня, но всё же лучше, чем ничего. Янки тщетно пытались отгрести в сторону, чтобы не попасть под винты, трассы зенитных автоматов рвали в клочья плотики и тела, ну а в завершение кок вывалил за борт котел с помоями, хотя акулы и без того должны были появиться, почуяв кровь в воде, но разве помешает?
Странно, но Тиле испытал то же самое чувство через несколько часов, когда в море хоронили погибших. Неужели демон не различает кровавые жертвы, и ему всё равно, с какой они стороны?

Подводная лодка U-1505 
Геройствовать надо в меру – ну зачем покойникам слава и награды? А поскольку наукой установлено, что рая и ада нет, то корветтен-капитану Шнее было глубоко наплевать, что скажут о нем после смерти – умереть трусом или героем, по большому счету, разницы никакой. Однако суеверие не есть вера – и Шнее искренне беспокоился, что потопив столь жирную цель, он исчерпал лимит удачи, отпущенный на этот поход, и маятник готов качнуться обратно. Так что не рисковать, и выбирать лишь верные цели! И если бы не кригс-комиссар, можно было бы и найти причину вернуться домой!
Но когда акустик доложил: цель одиночная, сильно шумящая, быстроходная, пеленг 190, – Шнее решил, что судьба посылает ему еще один сладкий кусок. Судя по изменению пеленга и шуму – линкор или крейсер, идущий полным ходом. И без охранения – шума винтов эсминцев рядом нет.
Хотя это мог быть и кто-то из своих. Как раз на этот случай особым приказом субмаринам запрещалось заходить южнее широты сорок. Но навигация – это наука неточная: в процессе накапливается расхождение между истинным положением корабля и счисленным, и устраняют ее периодически обсервацией по звездам, по радиомаякам, по визуальным ориентирам. Что для подводников проблематично. Так что это более чем вероятно мог быть «Шарнгорст» или «Цеппелин» (о гибели единственного немецкого авианосца Шнее еще не знал), выходящий из боя.
А кригс-комиссар уже тут, рядом. И стопроцентно заявит о трусости и нерешительности, если уклонюсь от атаки. А потопить своего – это по завершении похода гестапо и расстрел однозначно. И как свою шкуру спасти?
Пока – сближаемся с целью. И если не удастся – я не виноват! Честно сделал всё, что мог, но не вышло – и это даже комиссару должно быть понятно. Судя по пеленгу, курс цели – восток, почти перпендикулярно нашему, там же побережье милях в шестидесяти – вроде янки там делать нечего, а вот «Шарнгорст» вполне мог быть послан обстрелять что-то, или просто уйти на юг, прижимаясь к берегу. Дистанция пока велика, по оценке уровня сигнала. И тут цель повернула на север, на нас – пеленг почти не меняется, зато шум быстро возрастает!
U-1505 шла навстречу. Если удастся на контркурсах сойтись вблизи, в перископ можно опознать, кто это. Хотя наверху уже солнце село – но всё же различить можно. В перископ пока ничего не было видно. Затем акустик доложил: пеленг смещается вправо, цель поворачивает к западу. Что для своего было бы странно, хотя мало ли какой мог быть расклад в бою, какая там тактическая обстановка, кто победил и с каким счетом?
А, к дьяволу! Моторы – на полный. Но не дольше чем на четверть часа, чтобы батарею не разрядить. Может быть, нам этих четырех миль для визуального контакта как раз и не хватает! Акустик докладывает: цель близко! Всплыть под перископ, сбавить ход. Вот он, черный силуэт на расстоянии мили, пожалуй даже меньше. Шесть торпед в носовых готовы, ждут приказа, и ракурс удачный – вот только кто это? Высокий борт, маленькая надстройка посреди, орудийных башен не видно – авианосец? Что делать авианосцу янки без эскорта – а вот на «Цеппелин» это было бы похоже. И он скоро выйдет из положения для стрельбы, у нас заряжены электрические «угри», ими вслед быстроходной цели стрелять бесполезно. Хотя у «Цеппелина» надстройка-остров большего размера и сдвинута к носу, а у этого точно посреди корпуса? К дьяволу всё – залп!
Промазать было сложно – авианосец шел хоть и быстро, но постоянным курсом, упреждение можно было рассчитать даже вручную, не то что автоматом стрельбы. Четыре взрыва, четыре попадания из шести! Авианосец еще двигался, но резко сбавил ход и кренился на правый борт. Антенну поднять – если это всё же наши, то должны радировать в штаб на заданной волне! Нет, в эфире чисто. Множественные шумы винтов на юге, пока еще далеко – эсминцы! Успеем еще уйти – а пока рассмотрим поближе, кого поймали!
Авианосец горел и кренился. U-1505 подошла к нему на пять кабельтовых, и Шнее тщательно рассмотрел жертву в перископ – от сердца отлегло, точно не «Цеппелин»! Это что ж выходит, я – единственный подводник, потопивший уже два американских авианосца – у Нарвика и еще вот этот? (про «Йорктаун» Шнее еще не знал). Дубовые листья с Мечами к моему Рыцарскому кресту! А пока надо удирать – сейчас янки здесь всё море перепашут локаторами и глубинками. А командир их эскорта точно пойдет под трибунал.

Адмирал Спрюэнс. 
Линкор «Нью-Джерси» 
Слава Господу, немцев с французами удалось отогнать! Потеряно всего девять транспортов, но еще полтора десятка имеют повреждения и пожары, причем на некоторых очень тяжелые, можем до Лиссабона не дотянуть. И среди них «Джон Горнсби», перевозивший войска – два попадания одиннадцатидюймовыми с «Шарнгорста», не затонул каким-то чудом, что там с людьми, страшно представить! Погиб «Монпелье», почти со всем экипажем. С эсминцев докладывают, он держался хорошо, когда гунны уже ушли и появилась надежда, что крейсер удастся спасти – ведь так будет по справедливости, если бы не он и «Санта Фе», немцы ворвались бы в конвой как волки в овчарню! – но десяток одиннадцатидюймовых попаданий – слишком много для легкого крейсера. «Монпелье» всё больше садился носом, а когда вода закрыла полубак, вдруг перевернулся, до того как был отдан приказ «оставить корабль», отчего такое число жертв. «Теннеси» избит сильнее, чем в Перл-Харборе, большие потери в экипаже – и очень может быть, корабль и восстанавливать не станут, дешевле обойдется списать в лом. И этот чертов «Балтимор», которым Олдендорф оправдывает свое бездействие – ползет со скоростью десять узлов, медленнее, чем транспорта, как гиря на ногах уже всей эскадры, а ведь в сражении у конвоя не сделал ни одного выстрела, и куда лучше было бы, прикажи Олдендорф его затопить, сняв команду, еще там, после боя с итальяшками, и идти к нам на выручку полным ходом!
Теперь еще и «Интрепид», удирая от французов, растерял свой эскорт и был атакован субмариной! И ему на помощь пришлось послать последние боеспособные эсминцы. Что критично: «берсерк» отползает в свое логово, виден еще на радаре, к юго-востоку, и можно было бы его догнать, добить, и его самого привезти в Норфолк в кандалах – жалко, что не в железной клетке, как когда-то поклялся перед боем сделать со своим врагом какой-то европейский адмирал. Но если немцы развернули здесь завесу подлодок, то запросто можно и «Нью-Джерси» погубить! Олдендорф передает, что на «Саут-Дакоте» заканчивается боезапас – и что тогда будет, если вернутся французы и «Шарнгорст»? Положим, немцы тоже должны растратить снаряды, но «Страсбург» почти не стрелял, у него должны быть полные погреба!
И если я прав, то сейчас мы пойдем сквозь строй подлодок. И нам потребуются все силы, чтобы отбивать их атаки. И пройти надо быстро, уже началась темнота, а с рассветом конвой должен быть разгружен. Только что передали – «Интрепид» затонул. У меня осталось всего пять малых, эскортных авианосцев с ополовиненными авигруппами, причем «хеллкеты» погибли все, на «Интрепиде», «Монтерее», «Сэнгамоне» – а «уайлдкеты» немецким истребителям не противники. С рассветом на нас навалится вся немецкая авиация, сколько ее осталось. А самолеты у них лучше японских – впрочем, тут и японцы есть, радисты слышали переговоры по-японски во время воздушного боя, и на немецкой частоте! Японские морские летчики на немецких самолетах – большей угрозы и представить трудно! Только что мы шли, уверенные в своей победе. Теперь, если мы допустим еще одну оплошность, нас перетопят всех.
Я отвечаю перед президентом и Америкой за те десятки тысяч американских парней, которые я должен в безопасности доставить в Лиссабон. Потому сожалею, но приказа преследовать Тиле не будет. Пусть пока живет, мерзавец, виселица ему будет гарантирована.
До Лиссабона осталось всего шестьдесят миль. Или целых шестьдесят – в зависимости, что у нас на пути.
И боюсь, что «Нью-Джерси» уже не повезет нашего президента на встречу с русскими. По возвращении – если вернемся! – то встанем на ремонт. Надеюсь, что немцам досталось побольше – и Тиле еще с месяц не будет нас беспокоить.

Север Португалии. 1 декабря 1943 года 
Эрих Хартман снова радовался жизни. Быть национальным героем – дело не только приятное, но и весьма полезное. Ведь подвиги, совершаемые героем, выгодны и для его начальства, а вот его гибель – совсем наоборот!
На востоке был ад. На востоке и севере Испании – американские бомбардировщики, вдрызг разнеся аэродромы, переключились на железнодорожные станции, мосты, автодороги, 301-я истребительная эскадра несла тяжелейшие потери, почти как на русском фронте. Неуютно было и над плацдармом, американцы закопались в землю и вели бешеный зенитный огонь – после прибытия того проклятого конвоя, снарядов им хватало. И в воздухе всё еще появлялись их истребители, не только прилетевшие из Англии, но и базирующиеся где-то здесь. Несколько мест, откуда они вроде бы взлетали, перепахали бомбами – без результата. И где-то среди них был и тот проклятый русский ас – хотя Хартман очень надеялся, что его уже сбили.
После той безобразной сцены на борту «Фридриха», что устроил ему «берсерк», Эрих испытал еще больший ужас, когда узнал, что их группу – то, что от нее осталось – перебрасывают на север, где и был замечен русский. Южный плацдарм был уже практически уничтожен, но на севере у Порту американцы упорно сопротивлялись – говорят, у них там командует генерал, прошедший еще ту войну, успел организовать там едва ли не линию Мажино в полевом исполнении, прорвать оборону быстро никак не выходит, к тому же впервые за всю операцию уже немцы стали испытывать трудности со снабжением, амриканский воздушный террор по дорогам принес свои плоды, к тому же часть дивизий спешно выводилась на Остфронт, где русские вторглись в Восточную Пруссию и угрожали Кенигсбергу. В итоге, хотя до Порту на некоторых участках фронта осталось пятнадцать километров, преодолеть их немцы не могли – ну а на союзных испанцев надежды было мало.
Бывшая авиагруппа «Цеппелина», сократившаяся до двух эскадрилий, занимала полевой аэродром совсем недалеко от океанского побережья. В штабе здраво рассудили, что палубным пилотам привычнее летать над морем – и оттого главным занятием была охота за транспортными самолетами, «Дугласами» и летающими лодками. Это было Хартману по душе – тем более что в первые дни янки иногда появлялись в воздухе днем, и что может сделать транспортник, даже вооруженный пулеметной башней, против четверки «мессов», внезапно свалившихся из-под облаков? Имея сверхострое зрение, Хартман замечал цель издали даже в сумерках, а один раз и ночью, при свете луны. Пять сбитых Си-47 и «каталин» всего за одну неделю, а сколько будет еще?
Проблему с русским асом Эрих отчасти решил, переговорив с кригс-комиссаром. Точное содержание разговора так и осталось в тайне, но после комиссар объявил всем летчикам группы, что их боевой товарищ Эрих Хартман – это национальное достояние Германии, и если с ним что-то случится, это будет не просто пятном на репутации группы, но и предметом расследования гестапо. Так что Хартман, вылетая в составе четверки или восьмерки, надеялся, что от русского аса его будут прикрывать, не жалея себя – русский может промахнуться, а гестапо нет.
В тот день было всё как обычно. Они взлетели еще в темноте, чтобы с рассветом быть над морем, имея шанс поймать припозднившийся транспортник. Как бывало не раз, Хартман первым заметил цель: «Дакота», Си-47, курсом на Порту. Всё было так просто, что стало уже надоедать: доворот, выход в атаку, сейчас этот янки полетит в воду горящей кометой. Здесь, на высоте, уже было светло, и потому Хартман сразу заметил какое-то движение справа и выше. На него летел остроносый истребитель в характерном русском камуфляже.
«Один на четверых, и атакует – подумал Хартман – если это не самоубийца, то ас, тот самый! Откуда они узнали, что я здесь – у них тоже есть разведка, наверное, и этот транспортник был приманкой? И он как бешеный, будет прорываться ко мне, любой ценой, не думая о своей жизни – иначе его расстреляет НКВД за невыполнение приказа, так рассказывали нам на Остфронте. Может, он и погибнет после – но меня убьет! А я не хочу, не надо, жизнь прекрасна, зачем мне эта лотерея!»
Эрих Хартман всё же был отличным пилотом с быстрой реакцией. Крикнув: «Уходим!» – он свалил мессершмит в пике и включил форсаж. Ему хотелось сейчас лишь оказаться как можно дальше от своего убийцы.
Выровнявшись над водой, он мчался так несколько минут, выжимая из мотора всё. Боялся оглянуться и увидеть, что русский гонится за ними. «Только не меня, ведь позади еще трое, более удобные цели, сбей хоть кого-то из них!» Он мчался, пока не услышал по радио голос Шмидта, ведущего второй пары:
– Мы уходим в океан, что мы там забыли?
Эрих наконец решился посмотреть назад. Русского, к счастью, нигде не было видно, зато все трое его звена были налицо. Что они подумают о причинах бегства, Хартмана беспокоило мало – зато сам он остался жив. И в следующий раз будет намного более осторожен – даже увидев одиночный транспортник, сначала тщательно осмотреть небо, не прячутся ли где-то «охотники за охотниками». Неужели он забыл Орел, июнь месяц, когда его подловили именно так?
Самое паршивое, что до аэродрома они не долетели. На форсаже бензин расходуется быстрее в разы, назад хватило лишь дотянуть до берега, а там садиться на первую попавшуюся площадку. Хартман отделался ушибами, но фельдфебель Экерт, ведомый второй пары, погиб. И самолеты были сильно побиты.
Но это, на взгляд Хартмана (доложившего, что вел бой с целой эскадрильей американских палубных истребителей), было самой малой из неприятностей. Ведь не признают же виновным его, национального героя?

То же место и день 
Немцев было четверо. Целых четверо или всего четверо – против него одного. Хотя можно не лезть в бой – похоже, немцы еще его не заметили. И облака рядом.
– Su-ka-blyad’… – сквозь зубы сказал Джимми. Несколько дней назад он не мог бы и помышлять принять бой с четырьмя. Но всё, что было прежде, сейчас казалось ему бесконечно далеким, будто прошли не дни, а годы.
Для начала, ему очень повезло с техником. Впрочем, техников на этом аэродроме было явно больше, чем самолетов. Стив Белью был мастером своего дела, а еще – веселым и общительным парнем, и главное, он, казалось, совершенно не замечал, что Джимми чернокожий. Что было немыслимо для истинного белого американца.
– А я не американец, – ответил Стив. – Мы за океан в девятьсот двенадцатом приехали, я совсем мальцом был. За лучшей долей. Билеты на пароход третьим классом купили уже, и так вышло, что пришлось следующим ехать, чтобы всей семьей. А тот, первый пароход, на который мы не попали, назывался «Титаник». И мамка, узнав, назад хотела, мол, бог нам знак дает – а батя ей: «Геть, дура! Чем малых, – меня то есть и двух братиков еще, – кормить будем?»
В тот, самый первый день, они сделали три вылета. Армейские на плацдарме с утра обрывали телефоны, требуя прикрытие с воздуха. Их эскадрилье дали квадрат в сорок миль, и велели сбивать всех встречных гуннов. Джимми получил позывной «Иван» – очевидно, из-за красных звезд на своем самолете. В первый вылет наткнулись среди облаков на четверку ФВ-190, те уклонились от боя, и парни приободрились – выходит, кто-то боится и их тоже! Затем заметили десятку «фоккеров», неспешно разворачивающихся над линией фронта, атаковали удачно – один стал падать, другой задымил, остальные тут же сбросили бомбы, и удирать пришлось «киттихокам». Затем сбили Джека, вот только что они летели восьмеркой среди чистого неба – и вдруг пара «мессеров» свалилась на них сверху, обстреляла и ушла на предельной скорости, гнаться было бесполезно – но истребитель с девяткой на киле беспорядочно кувыркался вниз, без дыма и пламени, и Джек даже не пытался выпрыгнуть, наверное был убит сразу.
Во второй вылет они, снизившись, увидели большую змею немецкой колонны, ползущей через перевал. Джимми доложил, с земли приказали атаковать. Они прошли на бреющем и прочесали дорогу из пулеметов. Гуннам хорошо досталось – идя на второй заход, Джимми видел несколько пылающих машин. Он высадил весь боезапас, и тут появились «мессы» – удачно, что после гибели Джека все очень внимательно смотрели по сторонам, и кто-то вовремя заметил рой приближающихся точек, на вид совсем не страшных. И Джимми заорал: «Уходим!» – было не до геройства, патронные ящики у всех были если не пусты, то близки к этому, а немцы явно горели желанием поквитаться – но облака были рядом, нырнуть в них было делом нескольких секунд.
В третий раз им подвесили по три пятисотфунтовых бомбы, целью была немецкая кампфгруппа, наступающая от Авейру. Танки! «Если они прорвутся, то через пару часов будут здесь, – сказал майор, отчего-то бледный. – И тогда, парни, вам некуда будет садиться». Самолеты еле ползли. Джимми снова ошибся в расчетах и долго кружил в облаках, пытаясь сориентироваться, а замыкающее звено, Гек с Дилом, так вообще где-то потерялись. Потом Дил вышел на связь, он заметил танки, назвал ориентиры. И почти сразу же раздался крик Гека: «Я подбит! Гунны!» Джимми с парнями рванули туда.
Сначала они увидели ленивые пыльные хвосты на земле – это шли танки. Шли в сторону моря. Наверняка это была та самая кампфгруппа. Бомбы бросали с пологого пике, попала ли в цель хоть одна, в дыму и пыли не было видно. Дил больше не отвечал, наверное тоже был сбит. Не успели они набрать и пять тысяч футов, появились гунны. Две четверки «мессеров» с разных сторон. Джимми скомандовал уходить в облака – он трезво оценивал свои возможности. Слава богу, облака к вечеру стали гуще.
Возвращались поодиночке, на разной высоте, в сумерках. Джимми отпугнул пару охотников, пытавшихся атаковать Энжа, который пришел первым. А потом приполз и Дил, у него отказало радио – разбило осколками. Их бы послали и еще, но стемнело. А Джимми так устал, что уснул прямо в кресле у капонира. В то время как Стив и другие техники спешно латали их самолеты – мелкие повреждения, пробоины от осколков и пуль, были почти у всех.
Утром их подняли затемно, немцы вели артподготовку, значит, вот-вот должны были появиться их штурмовики. Они пробарражировали почти два часа, гунны так и не появились. Потом их самих отправили на штурмовку. С земли стреляли много, и Джимми подумал, вот Стиву снова будет работа – но не сбили никого. А затем появились «мессера», на этот раз не свалились сверху, а выскочили из-за горы – пара, затем еще одна. Дил загорелся, прыгнул. Но и один «сто девятый» тоже попал Джимми в прицел и устремился к земле с хвостом черного дыма, оставшаяся тройка рванулась вверх, в сторону солнца, и быстро пропала из виду. А когда Джимми уже решил, что немцы сбежали, они появились сразу с двух сторон, восемь с одной, восемь с другой. И снова им повезло удрать – немцы были опытными бойцами, если бы догнали, посбивали бы всех. И зенитный огонь в этот раз был точнее – Бак не дотянул до аэродрома, сел на вынужденную, слава богу на своей территории.
И так день за днем. Господи, кто из великих сказал, что трудно в учении, легко в бою – никакой учебный бой не может сравниться с настоящим! Но Джимми недаром был лучшим, уже после второго дня он заметил, что устал меньше, хотя нагрузка была такая же. А еще он вдруг заметил, что видит  весь бой – замечает и понимает маневры, свои и противника! Раньше он умел управлять своим самолетом – теперь же у него стало получаться управлять эскадрильей!
Четвертый самолет Джимми сбил легко, это был бомбардировщик, «Хейнкель-111», с испанскими опознавательными знаками. А вот с пятым пришлось повозиться, и это было страшно – вспоминая тот бой, Джимми уверен, его убили бы тогда, если б не Стив.
С механиком он разговорился вечером второго дня – и сам он устал меньше, как уже было сказано, и самолет был почти целый, повезло. Кажется, он спросил тогда Стива, откуда он, поляк или чех, судя по акценту? А Стив усмехнулся: «Полтавские мы, но дом совсем не помню, ну совсем малый был, только отец рассказывал. Язык немного знаю – оттого меня даже в Россию посылали, зимой в Мурманске был, самолеты сопровождал, передавал и обучал их техников. Такие же «киттихоки», только русские воевали на них совсем по-другому. У нас вот предписано мотор держать на таких оборотах, и боже упаси превысить – до войны за нарушение инструкции можно было и под штраф попасть, и даже в тюрьму, за ущерб армейской собственности. А русским что, самолеты не их, истраченное – изношенное дядя Сэм возместит – и они регулятор подкручивали, так что обороты всё время были повышенные, нет, не форсаж, ты что, тут и впрямь, пять минут, и клинит – но заметно сверх номинала. И еще облегчали самолет: или пару пулеметов снимали, ну у тебя и так уже версия «Эль», четыре ствола вместо шести, или заправляли бак не до конца. В итоге выходило, что «киттихок» с любым «мессером» не только на равных, но даже превосходство имеет. Но моторесурс от этого сгорал по-страшному, бывало, один хороший воздушный бой – и движок в переборку, ну а пара боев – меняй мотор совсем!
– А сделай мне так! – попросил Джимми. – Если меня собьют завтра, так мотор с самолетом вместе сгорит, что толку с моторесурса?
– Бутылка виски, – ответил Стив, – и сделаю.
Еще Стив зачем-то учил его русским словам. Слова были звучные, непонятные, говорить их надо было свирепо, резко – наверное, крутые ребята эти русские! Еще Стив даже пытался петь русские песни, которые он слышал в Мурманске – но получалось плохо, «тут гитара нужна, а не банджо, музыкальный инструмент принадлежал одному из тех, кто тут до вас были, теперь ничей, когда имущество делили, никто не позарился». А слова песен, в вольном переводе с русского, Джимми понравились: «Двое против восьми и десять вылетов в сутки, я истребитель…» и что-то еще.
– Русские говорят: «Ты должен сделать», – рассказывал Стив. – Тебе ставят задачу, исходя из высших соображений, и ты обязан ее выполнить. Сумел при этом еще и остаться живым – хорошо. Погиб – что делать. Погиб и задачу не выполнил – ну, хоть попытался, как мог. Даже награды не жди – ты ведь делал, что должен! Жестоко выходит – не знаю, сумел бы я так.
Только немцам от такого еще страшнее. Двое против восьми – а пятеро против восьмидесяти не хочешь? А ведь было такое, русские конвой прикрывали и знали, что выходить из боя нельзя!
В том бою, на следующий день, их было двое, а немцев шестеро. Джимми крутился, как угорь на сковородке, закладывая такие виражи, что в глазах темнело – его бы точно сбили, если бы Стив не отрегулировал мотор «по-русски», а так он каким-то чудом успевал увернуться за миг до того, как трасса прошивала то место, где он только что был. То и дело в прицеле мелькали хвосты с крестами, но Джимми не всегда успевал дать очередь. Зато он орал, как учил Стив, и плевать, кто его сейчас слышит:
– Urrody! Umrri, padla! Jo-ba-na-vrot! – рычал, произнося звук R не так, как французы, а как грызущиеся собаки.
Один раз он попал хорошо – немец вспыхнул и начал разваливаться прямо в воздухе. И еще двух зацепил – судя по тому, что они поспешили выйти из боя. И тут оставшиеся немцы, хотя их было всё еще трое против двоих, не выдержали и тоже отвалили. Гнаться за ними было бессмысленно – стрелка бензиномера неумолимо ползла к нолю, только-только хватало добраться до дома. Чак был сильно побит, садился на брюхо – хорошо, что остался жив и не покалечен. А Джимми почувствовал гордость – выходит, в бою он стоит троих немцев?
Хотя, наверное, это были у немцев не самые лучшие бойцы. Когда майор сказал, что по данным разведки, на нашем участке фронта воюет немецкий суперас, Джимми стало страшно: если русские так умеют сражаться, как рассказывал Стив, то каким же должен быть ас, сбивший три сотни русских? «Мне против него – всё равно что на ринге драться с самим Джеком Демпси, убьет в первом раунде одной левой и даже не вспотев». Одна надежда, что скорость «подкрученного» Р-40, как успел убедиться Джимми, не уступала таковой у «мессеров» и «фокке-вульфов». Ну, а уклониться от боя с таким  врагом – это совсем не трусость, а разумная осторожность.
И вот майор вызвал Джимми и сказал: надо встретить транспортный самолет с ценным грузом. По времени, он не успеет сесть до рассвета – и спроси что полегче, отчего там задержались с вылетом. После того конвоя ни одно судно не вошло в порт – слишком велики потери, да и запасов, тогда доставленных, пока хватает. А самолеты прилетают каждую ночь – и слава богу, у гуннов здесь пока не замечены истребители-ночники. Но иногда случается, что кто-то попадает и на светлое время. «Надо, парни – если этот транспорт дойдет, награды всем обещаю».
В эскадрилье оставалось два исправных самолета и четыре пилота. И девятнадцать сбитых немцев на общем счету – лишь те, факт падения которых установлен достоверно. Джимми решил лететь один – в конце концов, задача казалась простой. От точки встречи до аэродрома, где садятся транспорты, лететь не дольше десяти минут. А немцы не очень любят летать над морем – тем более что  делать там их сверхасу? Ведь если он охотник, то пойдет туда, где легче встретить жирную дичь, как, например, группы В-17, регулярно летающие бомбить испанскую территорию. Ну, а Джимми со своим подопечным тихо и незаметно проскользнет в стороне – никаких подвигов, лучше вообще не ввязываться в бой.
Но незаметно – не получилось. Четверо немцев будто ждали в условленном месте. И уже заметили «дуглас», собираясь атаковать.
Еще неделю назад Джимми бы и не вмешался – «а что я могу сделать?» Он не знал, что за груз на борту этого Си-47, и чем он так ценен. Теперь же он чувствовал больше злость, чем страх. Пожалуй, есть шанс и защитить свою собственность, и уцелеть самому. Бить на скорости сверху и делать «качели», как учили еще в школе – вроде бы этот прием против немцев себя не оправдал, так ведь и самолет у него сейчас более быстрый и легкий! А значит, есть шанс сыграть с этими «мессами», как с японцами. По крайней мере стоит попытаться, чтобы было по-русски. Сделай всё, что должен и в силах твоих – и пусть бог и удача рассудят, достаточно ли этого, чтобы выжить.
Джимми довернул самолет и толкнул штурвал от себя. Отвернуть было уже нельзя. Удастся ли зацепить одного, а то и двоих – и уж атаку немцам он точно сорвет. А пока эти будут с ним разбираться, транспортник успеет уйти, берег уже рядом, своя земля. О том, что будет, если один из немцев окажется сверхасом, Джимми предпочитал не думать. Кажется, он кричал что-то по-русски, как учил Стив – проклятия или молитвы, какая разница?
Заметили! Но вместо того чтобы разомкнуться, уходя из прицела, а затем взять его в клещи, немцы вдруг метнулись прочь, все четверо. Это было настолько невероятно, что Джимми даже оглянулся, ожидая увидеть за собой целую эскадрилью «лайтнингов». Но небо было пустым, если не считать одинокого транспортника, удирающего к берегу на максимальной скорости. Опасаясь подвоха, Джимми не стал гнаться за немцами, а занял позицию выше и позади «дугласа», бешено крутя головой, чтобы не пропустить охотников, готовых ударить и исчезнуть. Больше всего он боялся, что немцы сейчас, наверное, орут по радио о своей неудаче, и если груз такой важный, бросят в бой «тяжелую артиллерию», появится кто-то вроде того сверхаса, и тогда придется умирать, потому что удрать будет ну очень неправильно. Но за оставшиеся минуты ничего не произошло.
И когда самолет уже катился по полосе, Джимми почувствовал покой и умиротворение, как в церкви. И удовольствие от хорошо сделанной работы.
А ведь у него уже пять сбитых на счету! Значит, он может считать себя асом, пусть пока без приставки «супер»?

Встреча в Рейкъявике. 
Из кн. Эллиот Рузвельт. 
Его глазами (альт-ист.) 
Отправляясь во время войны за границу на какую-нибудь конференцию, отец желал иметь при себе человека, которого он хорошо знал и которому доверял, – по возможности кого-нибудь из членов нашей семьи. Я не хочу дать этим повод думать, что отец недостаточно знал своих официальных советников или не доверял им; но только в обществе своих сыновей он чувствовал себя действительно свободно. С ними он мог разговаривать, как бы размышляя вслух. Мне чаще, чем братьям, удавалось быть его адъютантом.
Как адъютант отца я в большинстве случаев присутствовал на совещаниях военного, политического и дипломатического характера, в которых он участвовал. Я сочетал при этом обязанности секретаря, курьера и протоколиста. В этом полуофициальном качестве я имел возможность слышать, как договаривались между собою, официально и неофициально, представители всех воюющих союзных держав. Я видел Черчилля, Сталина, Молотова, генералиссимуса Чан Кай-ши и его жену, членов Объединенного совета начальников штабов, генералов и адмиралов, командовавших всеми театрами военных действий и представлявших все роды оружия, Смэтса, де Голля, Жиро, Гопкинса, Роберта Мэрфи, королей Египта, Греции, Югославии и Англии, эмиров и шахов, султанов и принцев, премьер-министров, послов, министров, халифов, великих визирей. Я встречал их у входа, провожал к отцу, присутствовал при беседах с ними, а потом отец делился со мной своими впечатлениями.
А когда кончались долгие дни совещаний, когда уходил последний посетитель, мы с отцом почти каждый вечер проводили перед сном несколько часов наедине, обсуждая события прошедшего дня, сравнивая свои впечатления, сопоставляя наблюдения. Отец относился ко мне с таким доверием, что рассказал мне о результатах своих переговоров со Сталиным даже до того, как сообщил об этом своим начальникам штабов и министрам. Между нами сложились хорошие, близкие, товарищеские отношения, и он, мне кажется, не только любил меня как сына, но и уважал как друга.
Таким образом, я присутствовал на этих конференциях, с одной стороны, как официальный адъютант президента, а с другой – как ближайший друг человека, который играл ведущую роль в обеспечении единства Объединенных наций. Именно как друг я был поверенным самых затаенных его мыслей. Он делился со мной заветными мечтами о всеобщем мире, который должен был наступить вслед за нашей победой в войне. Я знал, какие условия он считал решающими для обеспечения всеобщего мира. Я знал о беседах, которые помогли ему сформулировать эти условия. Я знал, какие заключались соглашения, какие давались обещания.
Теперь, по прошествии многих лет, я берусь за перо, чтобы рассказать, чем руководствовался отец, принимая то или иное политическое решение. Какие были его планы, нацеленные на величие Америки, рассчитанные на много лет вперед – и не вина отца, что он не дожил до их практической реализации, вызывавшей нередко совсем другой результат. Но помыслы его были чисты, и я хочу рассказать вам о них.
В Рейкъявике в ноябре 1943 года отец и Черчилль встретились второй раз. Первая их личная встреча, как я уже написал, состоялась в августе 1941, недалеко отсюда, возле Ньюфаундленда, на борту корабля ВМС США, о ней я подробно рассказал в главе про Атлантическую хартию. Но я вынужден здесь упомянуть про те события еще раз, так как речи Черчилля в Рейкъявике были настолько пронизаны идеей соблюдения духа и буквы Хартии, что при беглом прочтении создается впечатление, эта встреча была продолжением предыдущей, тем более что отец на ней был немногословен, а говорил в основном британский премьер.
– …согласно Второму и Третьему пунктам Хартии, любые изменения границ и политического строя европейских государств после первого сентября 1939 года могут быть признаны законными лишь с одобрения авторитетной международной конференции, созванной после окончания этой войны. А не по воле кого-то, пожелавшего захватить территорию или установить марионеточное правительство явочным порядком. Единственно законный путь – это плебисцит народов тех стран, при условии свободного волеизлияния и пропаганды – для наблюдения за этим должны быть допущены наши представители, а в особо оговоренных случаях и наши войска! И перед Сталиным следует поставить вопрос о включении в этот список Прибалтийских государств, Бессарабии и Галиции – Первый пункт Хартии позволяет мне надеяться в этом вопросе на помощь Соединенных Штатов!
– …чтобы предложенные русским взаимные обязательства не вступать в сепаратные переговоры и требовать исключительно безоговорочной капитуляции Германии, не ограничивали нам пространство для политического маневра, следует принять для нас, что это условие теряет силу, если речь идет не о Гитлере, а о новом демократическом правительстве Германии – чисто юридически сторона-то сменилась? Конечно, русских об этой казуистике предупреждать не следует. Сказанное относится и к случаю, если еще до свержения Гитлера эмиссары этого будущего демократического правительства выйдут с нами на связь.
– …мы должны успеть встать перед русскими стеной на Рейне, Эльбе или даже Одере! И сказать им: «All right, вы хорошо поработали, русские парни, а теперь идите по домам! Будете хорошо себя вести, может быть мы и позволим вам немного округлить свои границы».
– …ну какие моральные обязательства могут быть у нас перед тем, кого мы собираемся стричь и использовать? Русские же сейчас играют для нас роль наших сипаев, аскари, пушечного мяса. Веря, что сражаются за себя и свой интерес – но так уж вышло, что в данный конкретный момент он совпал с нашим, ну зачем нам еще один конкурент – я про Германию говорю. И сейчас нам важно, чтобы русские шли в этом до конца – а не пытались заключить мир с Германией.
– …согласно Седьмому и Восьмому пунктам Хартии, мы можем вместе требовать от СССР полного роспуска своего флота и армии после окончания этой войны.
И так далее о том же. Он был истинный оратор – но я подумал, что еще и неплохой писатель, журналист: его язык, образы, сравнения были достаточно хороши.
– Истинный тори старой школы, – проворчал отец, когда мы остались одни. – К его несчастью, он немного опоздал родиться. Такая политика привела Британию к величию в восемнадцатом и девятнадцатом веках, но совершенно не подходит для века двадцатого. Для него высшая истина – завоевать, покорить, присоединить, чтобы над владениями Британской империи по-прежнему никогда не заходило солнце. Но мир меняется, и мне страшно представить, что будет, когда он начнет проводить свою политику не в колониях, а в Европе.
Я уже слышал про задуманный Черчиллем план «Евробритания», он казался мне подобием недавней Версальской системы. Огромная контрибуция, изъятие колоний, военные ограничения, даже оккупация вражеской территории длительное время после войны – то, чему была подвергнута Германия в 1919-м, теперь, по замыслу британского премьера, предназначалось для всех европейских стран, поддержавших Гитлера в этой войне. Чисто по-человечески этот план вызывал у меня отвращение своим откровенно грабительским характером, если тогда унижение и разорение Германии всего через четырнадцать лет привело к торжеству фашизма, то что же будет теперь, когда еще большему ограблению и унижению подвергнется значительное число стран и народов Старого Света?
– С экономической точки зрения такая политика разорительна и для Британии, и для мирового хозяйства, – сказал отец. – Вот доклад о положении в Британской Гамбии. Средний заработок туземного рабочего – один шиллинг и девять пенсов, это меньше пятидесяти центов – не в час, а в день! А еще грязь, болезни, огромная смертность… И средняя продолжительность жизни у них – двадцать шесть лет! С этими людьми обращаются хуже, чем со скотом – даже рабочий скот живет дольше! И так повсюду в Африке и Азии – при природном богатстве, множестве плантаций, рудников, железных дорог, настоящей европейской цивилизации на вид, хорошо живется только белым колонистам и нескольким туземным князькам. А удел всех остальных – нищета, болезни, невежество. Ты знаешь, что индусы так и называют одно из времен года – сезон голода? Вот британская политика – самая жестокая эксплуатация Индии, Бирмы, Малайи – выкачивать из этих стран все их богатства и не давать им ничего взамен – ни просвещения, ни приличного жизненного уровня, ни нормального здравоохранения – лишь самый минимум всего, чтобы туземцы не умирали с голода и могли работать! Так стоит ли удивляться, что результатом будет безудержное накопление горючего материала, способного вызвать пожар войны?
Я пожал плечами. Не так давно, и о том еще не забыла наша американская читающая публика, и наши, и европейские газеты злословили по поводу одного торгово-кредитного соглашения, заключенного нашей страной: «В Гватемале, на деньги гватемальцев и руками гватемальцев построили плантации и рудники, чтобы брать себе богатство Гватемалы, и железную дорогу, чтобы всё это вывозить – и так составили контракт, что гватемальцы еще и остались должны, до конца этого века». И просочившиеся в газеты слова отца про никарагуанского диктатора Сомосу: «Он сукин сын – но наш сукин сын», – и еще там было продолжение, не получившее огласки: «Потому что благодаря ему наши американские избиратели имеют на столе дешевые бананы. А я как американский политик несу ответственность прежде всего перед ними. Что же до этой средневековой жестокости, то это, конечно, ужасно – но для того господь и придумал границы, чтобы у нас не болела голова от творимого на той стороне».
– Ты не понял, – сказал отец, – это не филантропия, не благотворительность! А выгодное вложение капитала, которое требует благоприятных условий. Конечно, в самом начале строгости не избежать, и я как помощник морского министра ни разу не усомнился, посылая нашу морскую пехоту, чтобы прекратить беспорядки и грабежи в какой-нибудь банановой стране. Но нельзя и дальше править жестокими мерами, выживая все соки – просто потому, что нищий раб не будет работать с усердием, не будет покупать наш товар, и требует затрат на вооруженную стражу, чтобы избежать бунта. Очень многие британские колонии или являются убыточными, требуя от метрополии бо льших затрат, чем приносимый ими доход в казну, или сохраняют прибыльность именно за счет жесточайшей эксплуатации местного населения, терпение которого имеет свойство кончаться. Отчего в Индии с таким восторгом встретили Чандру Боса и пошли за ним? И этот твердолобый тори не имеет иного плана, кроме как усмирять мятеж химическим оружием, «даже если Индию придется после снова заселять». Боюсь, что результат будет обратный – вспомни историю Мадагаскара, Индокитая, да и недавних Риффов. А теперь представь, что будет, если он попробует подобную политику – силой выжимать все соки – проводить в Европе? Думаю, лет через пять его будут проклинать еще больше, чем Гитлера – а британским войскам придется бросать участников нового Сопротивления в концлагеря. А теперь вопрос: что в это время будет с американским капиталом? Если рынки сбыта будут пребывать в таком состоянии. С какой стати мы должны нести убытки ради британского интереса?
Я спросил отца, неужели нельзя объяснить это британскому премьеру? Который, при всех своих недостатках, очень опытный политик и умный человек. Отец усмехнулся.
– Это всё равно, что Саймона Легри из «Хижины дяди Тома» убеждать в выгоде гуманного отношения к своей же рабочей силе. Я пытался доказать нашему дорогому Уинстону, что часто прибыльнее быть не рабовладельцем с кнутом, а добрым дядюшкой, раздающим печенье. Потому что всё потраченное вернется с прибытком. Он даже не понял, ответив: «А если они всё сожрут, а работать не захотят?»
Отец часто был откровенен со мной, как бы обкатывая свою будущую речь, или даже свое собственное понимание проблемы. И наш разговор как-то незаметно сместился на картину будущего мира, который настанет после этой войны.
– Это будет совершенно новый мир! – сказал отец. – В котором не будет войн, эта станет последней. Мир довольных потребителей, а не рабов. И для Америки это будет не благотворительность, а чертовски выгодное предприятие – представь, как если бы французы, индусы, русские покупали исключительно американские товары. А если эти товары произведены на заводах, находящихся в той же Франции, Индии, России, но принадлежащих нам – так это еще выгоднее, нет затрат на транспорт. Вот отчего мне миллион долларов, вложенный в экономику той же Франции, кажется гораздо более выгодным, чем такой же миллион, полученный в качестве контрибуции. Не ограбить чужую страну, а прибрать к рукам контрольный пакет ее хозяйства, торговли и промышленности – и стабильно стричь прибыль, как шерсть с овец. Войны, милитаризм – фи! Можно будет тем же европейцам распустить свои армии за ненадобностью и оставить лишь полицейские силы. Зачем воевать – если все не больше чем поросята, довольно хрюкающие у нашего корыта? Всецело зависящие от нас – но не ненавидящие, а бесконечно благодарные нам, когда мы щедрой рукой отсыпаем им корм!
Я вспомнил слова британского премьера. Если есть поросята, то обязательно найдутся и серые волки, да и в любом стаде не одни агнцы, но и козлища будут непременно.
– Уинстон – великий военный вождь, – сказал отец, – но в мирное время он абсолютно непригоден. Однако он еще послужит нам на первом этапе. Да, мы добрый пастух для нашего стада – однако если появятся волки, пастух сразу станет суровым охотником с тяжелым ружьем. В будущем новом мире не будет войн, но будет выражение нашего неудовольствия несогласным. Ради будущего спокойствия и порядка, придется применять силу, особенно поначалу. Но без излишней жестокости – мы же не Гитлер с его «планом Ост», зачем нам трупы вместо потребителей? Не война, но ограниченная акция в виде десяти тысяч «летающих крепостей» на один вражеский город – а после ультиматум: вы считаете себя в состоянии войны с нами и получаете то же самое еще и еще, пока не вбомбим вас в каменный век – или сразу садитесь за стол переговоров? Цель оправдывает средства – если посчитать число жертв таких ограниченных акций (причем все они не с нашей стороны) и потери в полномасштабной войне, подобной этой. И вот тут нам нужны англичане – даже новейшие В-29 не долетят с нашего побережья с возвратом до большинства европейских столиц – но с британских островов легко достанут и до Урала. А может быть… если умники сделают Бомбу, это сразу решило бы проблему!
Я знал о программе, которая позже стала известна всему миру под именем «проект Манхеттен». В ноябре 1943 он казался весьма далеким от завершения – неясно было, удастся ли сделать Бомбу вообще? А если удастся – то какова будет ее мощность? Стоимость? Масса и габариты? После неудачных экспериментов и огромных затрат без видимого результата, даже у некоторых участников программы исчезала вера в успех – но отец всегда относился с огромным уважением к науке и техническому прогрессу, видя в них инструмент решения многих насущных задач.
– Если бы удалось сделать Бомбу, как обещали, мощностью в тысячи тонн тротила! Тогда, имея несколько эскадрилий бомбардировщиков, можно поставить на колени любую страну, заставить принять наши условия, а если нет, то принудить капитулировать в первый же день, без ужасов мясорубки Вердена или Сталинграда! И это превосходство чрезвычайно легко удерживать: просто объявив, что любой, кто ведет работы по созданию этого бесчеловечного оружия – это враг человеческой цивилизации, готовящий новую мировую войну – а значит, Америка не потерпит, и в случае непринятия нашего ультиматума, немедленно нанесет удар! Если мы получим Бомбу, то не будут нужны армии – достаточно иметь несколько эскадрилий в ключевых точках земного шара, чтобы при необходимости достать до любых координат! И полагаю, что тогда любой недовольный трижды подумает выступить против – с риском за это без всякого предупреждения получить Бомбу на один из своих городов! Я надеюсь, что умники сдержат обещание дать результат хотя бы к сорок шестому!
Мы не знали тогда, что уже выпустили из бутылки джинна. Если верить русским, которые позже всегда будут твердить, что их атомная программа была ответом на наш «Манхеттен». Я часто спрашиваю себя, что было бы, если бы отец узнал? Можно ли было избежать атомного противостояния, если убедить русских, что наше оружие не направлено против них? Знаю, что у отца были мысли относительно британцев, влившим в наш «Манхеттен» свою программу «Тьюб-Эллой» – создать что-то вроде Объединенных миротворческих сил, кто единственно и будет распоряжаться этим ужасным оружием – с сохранением производства Бомб единственно в Америке, но с включением нескольких британских высших офицеров в состав штаба этих сил. Может быть, и можно было как-то договориться, скооперироваться с русскими, развеять их непонятное и фанатичное убеждение, что мы делали Бомбу исключительно против них. Но теперь бессмысленно рассуждать, могло ли быть иначе!
– Я не думаю, что будет много недовольных, – сказал отец, – мы же не собираемся никого грабить и убивать, для обывателя любой страны наш новый мир будет весьма комфортен. Ведь вкушать «хлеба и зрелищ», как в древнем Риме, куда легче и приятнее, чем куда-то стремиться? А герои всегда в меньшинстве перед толпой. Вот зачем нужна демократия – толпой управлять гораздо легче. После ужасов этой войны, вряд ли европейцы и русские захотят великих свершений – если мы предложим им помощь с условием, не затрагивающим интерес обывателя, а напротив, ему выгодным? Например, отменить воинскую повинность – да и вообще отказаться от армии, кроме сугубо полицейских сил, доверив нам поддержание мирового порядка? Передать нам свою промышленность, свои финансы, свою науку – если мы сохраним рабочие места? Доверить нам место за штурвалом, самим взяв роль пассажиров – ведь так гораздо спокойнее, чем быть ответственными за что-то? Надеюсь, нам удастся превратить всех этих французов, германцев, русских, индусов в единую массу, электорат – наш электорат. И без всякого насилия с нашей стороны и сопротивления с их – усмирять недовольное население – это не только дорого стоит, но и лишает нас рынка, «бунтовщики не покупают наш товар».
Я представил, и мне стало страшно. Мир сытых, довольных, ни к чему не стремящихся и ни о чем не беспокоящихся… поросят, а не людей!
– Ты не понял! – сказал отец. – В новом мире будут и ученые, и инженеры, и солдаты – и просто беспокойные, с огнем в душе, кто хочет нового. Но это будут наши  люди – американцы. Именно они составят экипаж корабля «планета Земля», они будут его штурманами, рулевыми, механиками, да и просто матросами – а пассажирам, согласись, лучше не лезть к штурвалу! Впрочем, отчего бы не взять на службу в наш  экипаж и достойных отдельных представителей иных наций? Если же кто-то не согласится – будет жаль. Ничего личного – но анархии на мостике быть не может!
Я спросил отца:
– Так мы собираемся указать Сталину на его место? Или переговоры будут пока еще дружественными?
– Дружественность того, кого используешь – это очень ценный ресурс, – ответил отец, – даже Черчилль, при всем его уме, этого не понимает. Что для друга сделаешь много больше, чем для врага. И чем дальше русские будут считать нас союзниками, тем выгоднее для нас. Хотя русских я бы охотно нанял для грязной полицейской работы – у них хорошо получается воевать на суше. Бомбардировки устрашат цивилизованного противника – но грозить ими толпе голых негров или индусов? Химическое оружие будет тут более эффективно – но боюсь, что и оно полностью проблемы не решит. И вот тут пригодятся храбрые русские парни, чтобы они вместо американских парней погибали за становление нового мирового порядка в джунглях какого-нибудь Индокитая. Да, так будет – когда мы научим и заставим их полюбить нас.

Лазарев Михаил Петрович. 
Полярный. Первое декабря 1943 года 
Погода мерзейшая. Воспринимаешь ее именно как таковую – и это хорошо. Значит, переходим понемногу к мышлению мирного времени, когда ясное небо уже не воспринимается как угроза авианалета. После Нарвика, насколько мне известно, Северный флот боестолкновений с немцами не имел, и появления противника не предвидится, офицеры уже шутят, скоро на мирные нормы выслуги перейдем. Хотя в штабе прорабатывают планы будущих наступательных операций – дальше освобождать Норвегию или Шпицберген занять.
Пока же занимаемся текущими делами и боевой учебой. Сформирована Нарвикская военно-морская база, туда перешел дивизион «эсок», бывшие тихоокеанцы, С-51, С-54, С-55 и С-56, которая здесь пока не стала Гвардейской, но Краснознаменной успела – за пять потопленных транспортов. А еще тральщики, катера, авиация. И бывшие немецкие батареи числятся в строю – помня их судьбу в иной истории, тут особо была оговорена сохранность техдокументации, а после помощь нашим артиллеристам, так что семь шестнадцатидюймовых стволов охраняют подходы к Нарвикскому порту. И говорят, что на островах там до сих пор болтаются «робинзоны» – одиночки и мелкие группы из состава немецких гарнизонов или американского десанта – но думаю, что это треп, не тропики ведь, в наших широтах на подножном корму столько не выжить.
Конвои идут по расписанию. Поначалу очень опасались «двадцать первых» субмарин – но больше их в наших водах ни разу не замечали. То ли у немцев их мало, то ли боятся нас. Потому «Воронеж» и стоит в Полярном в готовности, но в море не выходит, заряд реактора и ресурс механизмов решили поберечь для наиболее важных дел. Честно говоря, скучаю по Северодвинску и моей Анечке, оставшейся там. И «большаковцев» тоже нет сейчас с нами, воюют вроде бы где-то на Висле. А мы стоим, ждем – после расскажу, чего. И вроде бы по завершении вернемся на зиму в Северодвинск – оказывать научную помощь и служить наглядным пособием для изучения. Поскольку те две лодки, что стоят на стапелях Севмаша, хотя и называются «613-й проект», но имеют с тем, что мы знаем под этим именем в иной истории, лишь самое общее сходство – скорее это импровизация на тему нашей информации, отдельных черт «типа XXI», и даже нашего «Воронежа» (касаемо судовых систем, электрооборудования – не копия, конечно, но влияние есть). И первейшее внимание уделено снижению шумности – если расчеты верны, то для этого времени «613-е» вполне заслужат прозвище «черных дыр в океане», не обнаруживаемых акустикой. И это лишь первые ласточки, предсерийные лодки, чтобы получить опыт, внести изменения. Каковы же будут полноценные доатомные субмарины нашего флота?
А что могут лодки, опережающие свое время, сделать с кораблями этой войны, мы видим у Португалии, где «двадцать первые» немки потопили два американских авианосца. «Ютланд этой войны», – эта фраза какого-то их журнала недалека от истины – и по кровавым потерям обоих сторон, и по хаотичной бесплановости сражения, и главное, по результату. Флота Еврорейха по сути больше нет, четыре линкора и авианосец погибли, и заменить их нечем. Американцы потеряли линкор, три авианосца, три эскортных авианосца, три легких крейсера, с десяток мелочи, и еще злополучный «Балтимор» по пути в Англию был торпедирован подлодкой, оставлен экипажем. А когда конвой пытался войти в порт – тут сведения очень обрывочные, союзники сообщают, цедя сквозь зубы – один из транспортов в темноте налетел на затопленный французский линкор и сам полузатонул, окончательно блокировав фарватер. И пока янки осторожно и медленно пропихивали транспорта, как через игольное ушко, пока ставили к причалам – а разгрузочное хозяйство было в значительной части выведено из строя немецким десантом, к тому времени уже уничтоженным – наступил рассвет, и появилась немецкая авиация, и немцы успели вытащить артиллерию на берег, а их танки уже врывались в Лиссабон с севера. И наверное, Спрюэнс был абсолютно прав, приказав остаткам конвоя идти в Порту – ну а тот десяток транспортов, что всё же встал к лиссабонским причалам, в конечном счете лишь пополнил список немецких трофеев и пленных. Южно-португальский плацдарм потерян, генерал Фридендол капитулировал с остатками 5-го американского корпуса – тактически сражение окончилось победой немцев. Ну, а по стратегии – вопрос!
Ведь в нашей истории ноябрь 1943-го – это битва за атолл Бетио, Тарава. Сражение, где против японского гарнизона в четыре тысячи человек при четырнадцати береговых орудиях (самыми крупными среди них были четыре восьмидюймовых, образца русско-японской войны), авиацией и флотом обороняющиеся не располагали совсем, американцы бросили двенадцать линкоров, семнадцать авианосцев (в том числе шесть тяжелых, пять легких, шесть эскортных), двенадцать крейсеров, шестьдесят шесть эсминцев и две десантные дивизии, больше тридцати тысяч солдат с плавающими танками, перевозимыми на тридцати пяти транспортах! В ходе четырехсуточного сражения остров был взят, гарнизон полег весь, в плен были взяты лишь один офицер и шестнадцать солдат, американцы же потеряли убитыми и ранеными свыше трех тысяч человек, весь атолл был буквально перепахан снарядами и бомбами. Это сражение считается этапным в цепи тихоокеанских баталий, «от острова к острову», к победе – Тарава, Иводзима, Филиппины, Окинава.
Здесь же, решительный штурм атолла Тарава выродился в какую-то «разведку боем». Или аналог рейда на Сен-Назер в сорок втором – пришли, постреляли, высадили ограниченные силы (хотя и превосходщие численностью японский гарнизон раза в два), понесли потери, погрузились на корабли, отошли. Слишком много взяла Атлантика – «Айова», «Алабама», «Лексингтон», «Йорктаун», «Интрепид», «Белью-Вуд», «Монтрей», повреждены «Нью-Джерси», «Саут-Дакота», «Банкер-Хилл». А с меньшим перевесом американцы не воюют. Копят силы – весной поднимет флаг «Миссури» и еще то ли три, то ли четыре, точно не помню, авианосца типа «Эссекс». То есть, с одной стороны, американцы уже дали японцам передышку в лишние полгода – и если учесть, что тут Япония имеет с Еврорейхом прямую и регулярную связь, один конвой уже прошел и вернулся, и собирается следующий – то Тихий океан обещает стать для американцев еще более кровавым. С другой же стороны, флот Еврорейха выбыл из игры, и война в Атлантике обретает привычный вид сражений в основном с субмаринами, а линейные и авианосные эскадры могут быть переброшены на Тихий океан. И всё возвращается на круги своя, только с задержкой на полгода – год, и вместо «Айовы», «Алабамы», «Лексингтона» и «Интрепида» у янки в бой пойдут еще более мощные «монтаны», у нас так и не вступившие в строй, и «мидуэи», не успевшие повоевать.
А как же Спрюэнс, всё ж флотоводец и боевой адмирал, допустил такие потери? Так ведь не приходилось в иной истории американцам сражаться против связки берег – авиация – подлодки – линейная эскадра и при примерно равных силах! Аналогом Лиссабонского сражения в нашем мире мог бы быть удар по японской метрополии – не в сорок пятом, а в сорок третьем, когда японский флот еще не уничтожен и авиация не выбита – и навстречу американцам с берега взлетают сотни самолетов и выходят «Ямато» и «Мусаси», развертываются флотилии субмарин. И результат вполне мог быть примерно таким же.
Так что сижу, пишу доклад для Кузнецова – анализ Лиссабонской битвы. И еще одно дело будет сегодня, можно сказать, политическое. Наш «жандарм», старший майор, простите – уже комиссар госбезопасности третьего ранга товарищ Кириллов и раньше нам по-дружески пенял, что мы к союзникам относимся едва ли не хуже, чем к немцам. Но поскольку в поступках своих мы неукоснительно следовали приказу и линии товарища Сталина, на эти настроения внимания обращали мало, лишь советовали придержать языки. А образ мыслей наш, оказывается, тихо проникал в массы. Ладно видяевцы, с нами общающиеся ближе всех, так, оказывается, во всей бригаде подплава уже разговоры ходили, что англо-американцы – это такой друг, что с ним никаких врагов не надо – и не только в подплаве. И после того как чуть было до стрельбы у нас с англичанами не дошло – это когда мы наш трофей из Нарвика вели – так экипажам эсминцев тоже рты не заткнешь, такое началось! И наши, из экипажа гвардейской «моржихи», знаменитой на весь СФ, добавляли: «А мы что говорили, правду ведь, британцы спят и видят, как оттяпать себе, что плохо лежит, чего вы еще хотите от нации воров и пиратов. Да ведь они сами слухи распускают, что после войны Архангельск им отойдет в концессию, в уплату за ленд-лиз!» В итоге их матросов у нас стали просто бить, поодиночке и толпой – и хорошо еще, что большая часть флота успела перебазироваться в Норвегию, а в Полярном и Мурманске остались лишь тылы. Тут уже обеспокоилось командование флота, и к его чести, предпочло действовать не репрессиями, а убеждением.
Партсобрание, политинформация или просто доклад по текущему моменту – называйте как хотите. В клуб собрали большинство смутьянов – в основном с «Воронежа», Щ-422, «Куйбышева», «Урицкого», но был тут народ еще их многих экипажей и береговых подразделений. А со сцены выступал наш комиссар Елезаров, которому сказали: «Твои начали, ты и выправляй!»
Начал Григорьич с того, что фашистская угроза никуда не делась, и гитлеровский зверь, хоть и сильно побитый, опасен по-прежнему. И не может быть к немцу никакого снисхождения:
– Это нам, товарищи, везет, что мы тут уже как в тылу, а газеты все читают, как в Польше еще один концлагерь освободили, так там были целые рвы трупов, а немногие живые на скелеты похожи, и это были наши, советские граждане, угнанные в фашистскую неволю, и пленные, кто по малодушию руки поднял в бою! Так что нет и не может быть к фашистам пощады и жалости!
– А что же вы их гэдээровцами иногда называете, причем со снисхождением, товарищ капитан первого ранга, что это такое?
– А это, когда мы их победим, не будет больше никакого их поганого рейха, а станет Германская Демократическая Республика, строящая социализм под нашим руководством. И жить там будут исключительно гэдээровцы , потому что никому другому, всякой мрази, кто против дела Маркса – Ленина – Сталина, мы вообще на свете жить не позволим! Сегодня будущие гэдээровцы на наших стройках трудятся, порушенное восстанавливая – ну, а с любым фрицем, который против тебя с оружием, надо, как товарищ Симонов писал: «Сколько раз увидишь, столько и убей». И ясно с этим! Еще вопросы по этой части?
Теперь с англичанами (и американцами, поскольку один черт, то или это). Верно считаете, что дружбы у нас с ними нет и быть не может – так ведь они и не друзья нам, а союзники, то есть враги наших врагов! И хрен они против нас сговорятся, поскольку никогда не решат меж собой, кто в Европе будет главным – перегрызлись они насмерть, и лишь когда кто-то сдохнет, драку прекратят. А значит, чем больше фрицев союзники поубивают, или хотя бы отвлекут – тем легче нам! А потому никаких ссор между нами и ними, пока не кончится война с фрицами, быть не должно! Тем более это лишь главарям их, капиталистам и банкирам, будет новая война нужна, уже с нами, поскольку наш социалистический строй для них как нож острый самим своим существованием. А с их пролетариями нам делить нечего – и помните, что они воюют здесь против того же фашистского зверя, что и мы.
– В сорок первом так же верили: «Эй геноссе, я арбайтен». А если завтра их главные буржуи прикажут, эти английские пролетарии против нас пойдут воевать?
– А вот не факт. Фотография в газете – подлинная, не постановка: английские рабочие провожают с завода танки «Валентайн», сделанные по советскому заказу. На танках надписи: «Stalin», и по лицам собравшихся видно, что в большинстве они рады, что Красная Армия фашистов бьет, которые еще недавно Лондон бомбили! Конечно, когда их главборов Черчилль прикажет, и пропаганда заработает, мозги промывая – может, и пойдут. Вот только это пока еще вилами на воде писано – а с немецкими фашистами мы воюем уже сейчас! И не забудьте, что напал на нас Гитлер потому, что к войне мы не были готовы. А если теперь будем готовы, то не найдется дураков на нас напасть! И потому наш долг, каждого на своем месте, делать всё для повышения обороноспособности СССР. Будут тогда английские и все прочие бандиты рядом кругами ходить, как тогда у Нарвика, но начать войну не решатся, увидев, что мы сильнее!
И так далее, еще часа полтора. Старался наш Григорьич, как красный комиссар Гражданской перед революционными матросами. Всё ж был у него талант оратора – не учили этому в позднесоветские времена, когда утвержденную выше речь по бумажке читали. Сыпал цитатами не только из классиков марксизма, но и из выступлений Сталина – неужели наш главполитработник добросовестно весь «Краткий курс» прочитал? Закончилось, как водится, за здравие нашего дорогого и любимого Вождя – и я аплодировал вместе со всеми. Почему? Да потому, что в этом времени у меня ощущение появилось занятости действительно нужным делом. Ну, а кто в будущем станет меня попрекать, если в этой реальности таковые заведутся, «нехай лесом идут», как любит говорить наш старший мичман Сидорчук.
А среди всяких неудобных вопросов, которые задавали в процессе и после не только краснофлотцы, но и комсостав, по счастью не было одного. Который уже по окончании и наедине задал Григорьичу наш мех, Серега Сирый:
– Так значит, закончилась война за выживание Отечества? И началась – за его интересы, в послевоенном мире.
Именно – за интересы! Поскольку зачем мы ждем в Полярном, знают кроме меня даже в нашем экипаже лишь Григорьич, Петрович и командиры БЧ. «Товарищ жандарм» категорически предупредил: пока молчок, даже самым надежным своим – помня о недавней истории с алмазами. В этой истории, вместо встречи в Тегеране, который здесь ну очень опасное место, намечается «саммит» Сталина, Рузвельта и Черчилля то ли в Ленинграде, то ли в Москве – и прибудут заморские гости в Мурманск по воде. Интересно, на чем – в нашей истории Рузвельт в Касабланку на «Нью-Джерси» пришел, а уж у англичан для Первого лица что-то меньше линкора – просто несолидно. И вроде даже, как сказал мне Головко, заявлены были «Нью-Джерси» и «Кинг-Георг» – вот только первый из них после Лиссабона во временно нетоварном виде, чем заменят? И линкоры тоже тонут, и очень хорошо – «Айова» тому пример, которую мы, считай, и не трогали, ну почти – немцы справились сами. Тогда отсутствие немецких субмарин в наших водах – это затишье перед бурей, а когда пойдет эскадра с двумя правителями на борту, выпустят на нее целую волчью стаю породы «двадцать один», и ведь шанс будет кого-то утопить, судя по тому, как они у Португалии отметились!
А нам это совсем не надо. Рузвельт и Черчилль, конечно, сволочи – но с ними хоть дело иметь можно. А если придет какой-нибудь бешеный – Трумен, слава богу, помре уже, волею господа бога и товарища Судоплатова, так например, генерал Макартур в президенты полезет, тот самый псих и отморозок, который в нашей истории всерьез предлагал Китай и Корею атомными бомбами забросать. Или сенатор Маккарти – кто там у них самым ярым антисоветчиком был, вот не помню я их значимых фигур в политике, не интересовался никогда! Но говорят же – даже черт знакомый лучше незнакомого. Так что пусть поживут Вожди, сколько им предназначено. Мы обеспечим!
Тем более что инструмент у фрицев один, и известный – подводные лодки. В их линейное сражение после лиссабонской мясорубки верится с трудом. А авиация не достанет – именно под маркой обеспечения безопасности гостей наши из Нарвика продвинулись на юг до Буде, теперь лететь фрицам придется далековато, да и летная погода на Севере в это время года редкость. Но вот штук пять-шесть «двадцать первых» на такое дело найти могут.
Так что нам ожидается работа: сбегать до острова Медвежий, границы нашей зоны ответственности, там встретить гостей, конечно же не показывась, и обеспечить ПЛО. Затем точно так же обратно – и идти в Северодвинск. Белое море замерзло уже, ну так нас ледоколом протащат.
И что там моя Аня сейчас делает?

Анна Лазарева. Северодвинск. Этот же день 
Этот американец подсел ко мне за столик в «Белых ночах». Сначала сидел чуть поодаль, я подумала, кто-то из преподов здешней Корабелки, их из Ленинграда столько приехало совсем недавно, что всех я еще не знаю. И лицо его мне смутно показалось знакомым, вроде видела где-то, но вспомнить не могу. А так мужчина вполне приличный на вид, лет сорока, в штатском костюме с галстуком. Нет, в принципе против такого знакомства ничего не имею – для тех, кто не замужем, и если человек хороший. Но не с иностранцем же – это себя надо не уважать! Ведь ясно, что серьезных намерений тогда быть не может – а поматросить и бросить ищите своих дур!
А он к официантке обратился, по-русски, но с заметным акцентом. И указывает на мой столик, просит что-то передать. Визитная карточка – это у них в приличном обществе так знакомиться принято. И что мне с этим делать? На меня уставился, ждет ответа.
Вообще-то «Белые ночи» – это лучшее заведение здесь. И в смысле порядка тоже – если что, патруль появится через минуту. И знают тут меня очень хорошо – в моей воле устроить этому типу проверку документов и установление личности, пару-тройку часов в холодной. Вот только сильно подозреваю, что это не флирт, а совсем другое. Уж больно всё тихо – англичане после истории с Беннетом никак себя не проявляют, и мистер шимпанзе из госпиталя вышел, но ведет себя тише воды ниже травы, исправно кушает дезу, что ему скармливают. А так быть не должно – значит, процесс идет, вот только мы не видим. Так что стоит разобраться подробнее.
И тут я опускаю взгляд и читаю имя на визитке. Вот это номер! Этого человека здесь быть не должно, ну не приезжал он в СССР, разве что много позже. На известном фото он уже старый, с сединой и бородой – вот почему я сходство уловила, а не узнала. Но здесь-то он что делает? Ленка, стерва, хотя бы предупредила, через нее ведь все документы на приехавших иностранцев проходят – а впрочем, она же не знает ничего, для нее это лишь имя в списке. Сама виновата, надо было внимательнее прочесть! И патруль звать как-то неудобно – зачем нам международный скандал?
Вообще-то он в той истории считался другом СССР, «прогрессивно мыслящим». И в работе на ЦРУ и ФБР замечен не был. В эту войну же, вспоминаю его биографию на компе, вот запомнилось: «Участвует в боевых полётах бомбардировщиков над Германией и оккупированной Францией. Во время высадки союзников в Нормандии добивается разрешения участвовать в боевых и разведывательных действиях, встаёт во главе отряда французских партизан численностью около двухсот человек, бои за Париж, Бельгию, Эльзас, прорыв «линии Зигфрида», часто оказывается на передовой впереди основных войск». В Англии он с сорок третьего – а что, вполне мог заинтересоваться, что у нас происходит. Вот только на меня ему кто указал? Или всё ж случай, если по биографии, он четыре раза женат был – вот не понимаю я этих «творческих и духовно богатых»: стало неинтересно, разбежались, с другими сошлись. Не любовь это, а черт знает что! Не нужен мне никто, кроме моего Адмирала – и даже этот, если ухаживать начнет, неприятностей получит, несмотря на имя! Но всё ж интересно, что ему от меня надо? Когда-нибудь своим детям расскажу, как беседовала с самим…
– Миссис Лазарева?
Значит, знает. И кто же ему на меня указал?
– Простите за беспокойство, в этом городе я проездом, в Ленинград. И один мой друг в Лондоне советовал мне обратиться к вам, отрекомендовав вас как «самую влиятельную особу, которая может там решить любую проблему, или напротив, вам проблему создать». Могу ли я просить вас о небольшом интервью, если, конечно, вы располагаете временем?
Так спрашивайте, мистер.
– Что вы хотите узнать?
Только боюсь, что вы обратились не по адресу. Если вы ищете на свою голову приключений как в осажденном Мадриде, то вам для начала следует поспешить в Ленинград, там вам расскажут очень много такого, что ваши добропорядочные читатели поседеют. Затем вам следует проехать по освобожденной советской территории, взглянуть и послушать, что творили там фашисты. И в завершение, может быть, вам не откажут и в поездке на фронт – увидите, чем эта война отличается от той, вам знакомой. Ну а тут глубокий тыл, где не падают бомбы, не рвутся снаряды, здесь не происходит ничего интересного для вас.
– Мне интересны не события сами по себе, а люди. Сюжет лишь раскрывает психологию персонажей. Мне казалось, что я хорошо узнал русских – по Испании. Теперь я вижу, что это не так.
– Отель «Гавана»?
– Нет, это место называлось «Флорида». Ваши называли меня товарищ Эрнесто . Не «дон», как было написано в каком-то журнале, для республиканцев это было бы, наверное, так же, как для вас «благородие». Кроме Мадрида, была еще Барселона – чтобы написать, надо было видеть своими глазами.
– А герою вы, конечно же, дали некоторые свои черты? Американского профессора, ставшего партизаном-подрывником. Три последних дня его жизни.
– Не знал, что эта вещь издавалась на русском.
– Я прочла на английском. Попала случайно в руки.
– И как вам?
– С правдой написано, – отвечаю, – всё как у нас в сорок первом, когда партизаны только начинались: и анархия, и умения мало. Вот только у вас и на той стороне тоже люди, со своей правдой. А у нас фашисты – вроде чумных крыс, которых и давить надо, без всяких сомнений. И еще, у вас в книге бессмысленно всё – зачем мост взрывали, зачем разведку вели. Только трупы с обеих сторон единственным результатом – и общая идея: «Какое ужасное дело война!»
– Я прежде всего о людях писал. Как человеком остаться. И смысл найти, ради чего жить.
– Общую цель лишь бог знает, если он есть, – говорю я, – а смысл здесь и сейчас, чтобы Победа. Как в песне, что вы слышать у нас могли: «Одна на всех, мы за ценой не постоим». И это справедливо – ведь победа общая, за всех, и значит, ты свою и жизнь, и любовь, и всё другое хорошее спасаешь, после – всё уже приложится.
– Понимаю. Это и есть русский фанатизм.
Я кручу в руке визитку. На которой написано: «Эрнест Миллер Хемингуэй, писатель и журналист».
– Вы, мистер Хемингуэй, читали Льва Толстого? Как он писал про исход из Москвы, что под французами оставаться нельзя не потому, что плохо, а именно нельзя! И что иначе будет – не по правде. Это ведь только у нас, русских, слово «правда» обозначает и истину, и справедливость. Фанатик – это, скорее, изувер, «пусть тысячи людей сгорят ради идеи». А у нас это просто черта, которую переступать нельзя. Нельзя иначе, и всё, потому что так быть не должно.
– А вам приходилось видеть войну вблизи?
Я ответила не сразу. Пила молча горячий чай, смотрела на собеседника. Он, при всей прогрессивности, ведь всю жизнь именно Цель искал. Первая его книжка, про «потерянное поколение» в Париже двадцатых, утратившее смысл жизни. А самое лучшее, что ты напишешь, на мой взгляд, это про старого рыбака – пусть пойманную рыбу акулы съели, но ты боролся, искал, не сдавался. Не поймешь ты, хоть уже знаменитый – чтобы Цель была, надо при социализме жить, когда завтра непременно будет лучше, ну если только всякие гады не мешают, как эта война – и когда это «лучше», ты видишь, от твоего труда прямо зависит. Видела я это – от пятилетки к пятилетке, а как мы после Победы заживем, если про опасность знаем, и никакой перестройки  надеюсь, не будет. Жизнь улучшать, не для себя, для всех – это та подлинная Цель, за которую и умереть не страшно. Но буржуазному писателю этого не понять!
– Я мог бы держать пари, что вы воевали, миссис Лазарева. В Испании мне приходилось видеть тех, кто заглядывал в лицо смерти на передовой – и поверьте, их не спутаешь с тыловыми. Даже с теми из тыловых, кто обвешается оружием и говорит очень воинственные речи. Не спрашивайте, как – чисто по ощущениям. Но мне достаточно было взглянуть, чтобы определить: этот солдат, этот нет. И я никогда не ошибался.
Ну что ж мистер, слушай мою историю – может, в свой роман вставишь. Конечно, я рассказала ему не всё, а лишь в рамках моей официальной биографии.
Еще два года назад была студенткой, Ленинградский университет. Лето сорок первого, в деревню к родне – и тут немцы. Они нас, русских, вообще за людей не считали, так что одна дорога была – в лес, к партизанам (ну не рассказывать же про Школу, дядю Сашу и минское подполье). Чем занималась – да по-разному: и разведать – на женщину внимание меньше обращают, и на связи работала, еще до войны зная радиодело, и винтовку в руки брать приходилось – как еще одна героиня того вашего романа, только к врагу не попадала, на последний случай гранату берегла. Повезло, не убили, даже не ранили ни разу – теперь, как партизан нет, вся наша земля освобождена, здесь служу, при штабе, вот и вся моя история. Одна из многих – вы у Фадеева прочтите, теперь про них вся страна знает, ну а мне не повезло.
Он слушал очень внимательно. Переспрашивал, записывал что-то. Эх, придется мне после дяде Саше рапорт писать – и подробно вспоминать, а что я такого рассказала, и думать, а не принесло ли это вред? Так я, повторяю, ничего и не говорила кроме того, что здесь и так известно – ну, партизанка бывшая, устроилась сейчас в штаб. А польза точно есть – вдруг он что-то вроде «Колокола», но уже про наших партизан напишет? И весь мир будет это читать!
Ой, дура, а вдруг это не Хемингуэй был, а представившийся им какой-нибудь майор американской разведки? Ну, это проверить просто – во-первых, документы есть, сейчас же у Ленки узнаю, есть ли это имя в списках прибывших. А во-вторых, думаю, наши сумеют оперативно найти кого-то, кто знал того, настоящего, по Мадриду, и устроить встречу. И если это не он, то можно и арестовать: «Вы не тот, за кого себя выдаете», – а может, немецкий шпион?
Или другое может быть: писатель Хемингуэй настоящий, но кто-то там сообразил, что тайна людей с «Воронежа» важнее конструкции самого корабля! И кто лучше справится – правильно, не офицер морской разведки, а психолог, писатель, начинавший в свое время полицейским репортером. Не пытаться украсть чертежи, а подбивать мостики к людям – ну, вроде я ничего такого и не рассказала! Неужели он на разведку работает? Хотя могли его и просто попросить по-дружески – встретиться, побеседовать, свое мнение составить. А он мог и согласиться – союзники ведь, и ничего шпионского выяснять не надо?
Остаток дня писала отчет. Сдала дяде Саше, тот быстро просмотрел и спрятал в сейф, сказав лишь:
– Посмотрим, что из этого выйдет. Писатель Хемингуэй, по первой проверке, настоящий, действительно здесь проездом в Ленинград, аккредитован при… впрочем, тебе это знать пока рано. Но если получится, еще один канал передачи нужной нам инфы на запад развернем.
Не поблагодарил, но и не отругал – и на том спасибо!

Э. Хемингуэй. Красный снег. Роман написан в 1945-м, в СССР издан в 1947-м (альт-ист.) 
Утренний рассвет озарил черное пятно сожженной деревни, которое казалось страшным и чужеродным на фоне сверкающего розового снега. Посреди стоял совершенно седой человек и о чем-то шептал. Он уже понял, что произошло, хотя по-прежнему отказывался в это верить. Всех – и детей, и женщин, и стариков – согнали в церковь, подгоняя выстрелами. Потом подожгли и церковь, и все дома. И ушли – а он вернулся и увидел всё это. Увидел и запомнил. Они могут ходить только по дорогам, не зная леса и болот. Он может ходить там, где хочет, потому что это его край, его Родина. Их очень много, а он один. Он найдет таких же, как он, и неизвестно, кого станет больше. Они хорошо вооружены. У него тоже припрятана винтовка, есть и патроны. Они пришли убивать. Ему не впервой охотиться на обезумевших от голода и крови волков. Вместо красных флажков на снегу будет кровь – их кровь. Бог простит. А не простит – значит, не простит, придется жить с грехом на душе.

И снова Анна Лазарева 
Вечером на тренировку в «Север». Три раза в неделю по полтора часа – это совсем не много, у «песцов» из учебного отряда осназа СФ побольше. Но, как сказал дядя Саша, поддержание тела в тонусе повышает общую работоспособность и укрепляет ум: «Так что считайте это не повинностью, а элементом боевой подготовки, в рабочее время и за казенный счет». Хотя занимаемся там не только мы – есть группы и для флотских, и даже для заводской молодежи (эти – добровольно, по желанию), как на довоенный Осоавиахим.
А ведь прав мистер Хемингуэй, никогда я уже той, довоенной веселой и доброй Анечкой не буду! Тогда я тоже училась: и стрелять из винтовки и нагана, и с парашютом даже прыгала – но всё это было как бы понарошку, хоть и говорили нам: «Будь готов к труду и обороне», – но не думала я, что буду убивать врагов. А теперь на тренировке мне замечания делали – не так резко, ты же своего партнера так изувечить можешь, аккуратнее, не фашист же перед тобой! Я и стараюсь, вроде получается. Удары не так страшны, никогда, наверное, у меня не получится рукой кирпичи разбивать, как сам Смоленцев показывал – а вот при проведении приема, если перестараться, сложный перелом или разрыв связок обеспечен, это на всю жизнь можно инвалидом стать!
Уход с линии атаки. Скользящий блок, сразу же переходящий в захват. Отвлекающий, расслабляющий удар. И сразу провести прием.
Уширо-тенкай, маэ-тенкай – вот не привились у нас наши названия, не выходит по-русски коротко и ясно! И тренеру привычнее – Смоленцев сильно занят был, так что большинство занятий с первым составом тех, кто сами сейчас инструктора, вел Логачев. А у него система своя. Если у Смоленцева главное – это «комбо», связки ударов, подсечек, захватов, отрабатываемые до автоматизма, то у Логачева в основе более простые, базовые элементы, сначала удары ногами и руками, как «артподготовка», и после переход к болевому захвату прямо в стойке. Что сильно отличается от того, чему учили нас в школе, там даже стойка была скорее борцовской, фронтально, ноги широко расставлены, и руки в стороны, и схватка большей частью проходила в партере, на земле. А тут стойка под сорок пять, или даже боком, и руки по-боксерски. Причем, что ценно, движения хорошо накладываются на работу ножом, штыком, прикладом, даже против двоих-троих противников. Ну, а наша система была приспособлена к взятию языка и снятию часовых, «а других задач, чтобы без оружия, у вас и не будет, товарищи курсанты». Что правильно – если, пытаясь снять часового, махать ногами, так фриц крикнет, и всё!
Так что «северный бой», строго говоря, не является для нас оружием. Ну, если только научиться, как товарищ Смоленцев – показывал он нам, что может сделать безоружный против патруля. Две деревяшки-«ножа» из рукавов, длинный скользящий шаг с разворотом – и удары в сонную артерию, полосующим по горлу, и последнему в печень колющим, настоящим клинком пробило бы насквозь. Как нам показалось, меньше секунды времени на всё – никто из бойцов полка НКВД, игравших роль патрульных, к бою изготовиться не успел.
– Это вам урок тоже, – говорит Смоленцев, – один из вас должен был на дистанции быть и готов стрелять в случае чего. Хотя, – добавил он, – я бы и тут справился, вот так… – тут он откуда-то нож достал, настоящий, не деревянный, и кинул. И нож прямо в яблочко вонзился – на деревянном щите, для того поставленном, и дистанция была шагов в пять.
Ну, чтоб так научиться, десять лет тренироваться нужно! Но кое-что и мы можем. Главное же, это идеально учит в любой ситуации не зевать. Ну и конечно, это уже лично для меня и моих «стервочек», отличная физподготовка – как я прочла, в будущем у женщин это фитнес называется, для идеальной стройности фигуры. Так сказал же товарищ Сталин, что красота – это закрепленное в памяти совершенство (думаю, фантаст Ефремов что-нибудь новое еще напишет), ну а для всего живого это здоровье и способность к движению, так я понимаю, «Лезвие бритвы» прочитав.
Наконец, упали-отжались, тренировка закончена. И освобождаем зал – сейчас следующая группа придет, а «Север» не резиновый. В душ – мальчики направо, девочки налево. И – домой. Ленка с подружками направо, по Первомайской, тут наше общежитие (где мы английскому Ромео алмазы продавали) рядом совсем, рукой подать. Я тоже иногда с ними, всегда место найдется – но чаще иду в нашу квартиру, на территории «бригады строящихся кораблей» – это за западными воротами завода, за Торфяной. Четыреста метров всего пройти, через пустырь, тут уже дорожки натоптали, а кое-где и аллеи проложены, парк тут и в другой истории после войны был, и здесь намечается.
Темно уже. В прошлом году в это время снег лежал, а сейчас что-то мокрое с неба падает и навстречу летит. Ветер, как здесь говорят, «вмордувинд», довольно сильный, так в лицо и сечет. Открываю зонтик – да, вид у меня откровенно не пролетарский, а впрочем, благодаря вкусам наших потомков, поставкам от мистера шимпанзе и даже тому труду товарища Сталина, у женщин здесь военная форма и телогрейки решительно не в ходу, все стараются быть нарядными, по мере возможности. Даже обувь на мне – «берцы», сшитые уже здесь, по подобию тех, что у Смоленцева, и то отдаленно похожи на те высокие ботинки на шнуровке, какие дамы в начале века носили. А мундир я с того дня не надевала, как мой Адмирал в море ушел – если тогда я еще иногда перед его кабинетом сидела, изображая секретаршу, то сейчас меня по службе лишь свои видят, и так знающие, кто я. Его слова помню, что я как барышня серебряного века, на какую-то Лизу Боярскую похожа – это его знакомая из будущих времен? А Ленка про «барышню» услышала однажды и подхватила – хотя сама она тоже случай не упускает покрасоваться. И другие мои «стервочки», и даже заводские, на нас глядя.
И вдруг тревога толкнула – уже знакомое ощущение «взгляда в спину». Еще не убийственного, через прицел, а оценивающего, как тогда, с Беннетом, но гораздо сильнее. Оглядываюсь, вижу какую-то фигуру одиночную, шагах в тридцати сзади. Для пистолета слишком далеко, особенно при такой погоде и видимости, а враг с автоматом или винтовкой здесь – это уже немыслимое, до первого патруля. Слежка – а зачем, и так ясно, куда я иду, в двухстах шагах ограда завода, еще столько же вдоль нее влево – проходная. А там не только охрана, но рядом может оказаться и патруль!
Продолжение истории с нашим Ромео? В то, что он захочет мстить за свою дурочку-джульетту, верится слабо. С ним, кстати, встретились еще раз, обменяли алмазы на барахло – что у них груз был уже наготове, удивляться не приходится. Наверное, британцы и мистер шимпанзе – это одна шайка, информацией обмениваются. Тем более что товар, женские тряпки, аксессуары к ним, отрезы материи, в большинстве даже не английские, а американские – может быть, шимпанзе и одолжил? Но получается, что с самого начала собирались не только про Джульетту узнавать, но и на меня выходить? Или считали, что я точно что-то знаю? Но это точно не Беннет, фигура не похожа, и рост ниже.
В обычную уголовщину не верится тоже. Преступность в Молотовске, конечно, есть, много на завод понаехало всякого народа, но все давно знают, что связываться со «стервочками» и кто с ними дружит – опасно. Было в сентябре, Катерину нашу ограбили, ударили и сумку отняли. Так тех резвых и наглых помимо милиции и УГРО, как положено, еще искали совместно НКВД и наша «тимуровская команда» из «Севера». Отчего НКВД – ну как же, нападение на сотрудницу в военное время! – а когда поймали, после всех законных процедур, уступили на время «песцам» в качестве макивар, чтобы ставить удар в полную силу на живой цели, уворачивающейся и сопротивляющейся. Ну, а после в Норильск, как они там работать будут с отбитыми внутренностями, их проблемы. И еще пара случаев была – в общем, теперь хулиганы и грабители здесь с модно одетыми женщинами предпочитают не связываться, а вдруг на «стервочку» попадешь, выйдет себе дороже. Что имело еще один результат – заводские тоже стали стараться быть нарядными, ну а так как модный товар часто не продавали, а вручали в завкоме передовичкам, производительность труда женской части коллектива заметно возросла.
Может, просто прохожий? Нет, это чувство никогда еще меня не обманывало, и в оккупированном Минске, и после, в лесу. Да и должна уже ночная смена на завод пройти. Пытаюсь прибавить шаг, ветер навстречу, зонтик рвет и пальто надувает парусом. Браунинг с собой, вот только спрятан далеко, надо было муфту взять, в нее даже ТТ отлично ложится – не видно, и палец на курке – но неудобно вместе с зонтом, тем более в ветер, расслабилась я непозволительно, вот дура! Резкий порыв вдруг выхватывает у меня зонтик и несет прочь. За ним бежать или к проходной? А преследователь уже рядом.
– Ну куда же вы, фройляйн Бауэр? Или как тебя там по-настоящему?
Вот уж кого не ждала тут встретить, так эту сволочь! Из моей минской жизни, там я Анна Бауэр была, документы на фольксдойче, имя оставили мое, чтобы не путаться. Но этот-то как здесь оказался, и не под конвоем?
– Со мной, значит, тогда не захотела, «славянский швайн, во мне арийская кровь, герр майору скажу»? А сама, значит, большевистской шпионкой была, вот сука, мне за тебя после, как ты сбежала, в гестапо морду били. Хорошо, разобрались, что ни при чем. И сейчас я горбачусь, а ты чистенькая ходишь – так за всё платить надо, тварь!
И бьет меня ножом в грудь. Я даже не заметила, как он его достал! Но у меня после тренировки сработал автопилот, и мышцы еще были в тонусе. И мы отрабатывали как раз этот прием!
Уширо-тенкай (ну не звучит наше «разворот на сто восемьдесят, назад»). Как Логачев со мной бился, не ногу сначала выставлять, и уже на нее вес тела, а сразу закрутить себя волчком на опорной ноге. Одновременно руки накрест, на атакующую руку, протягиваю его вперед, так что мы вообще оказываемся плечом к плечу, с линии атаки ушла, своей левой ему меня не достать. Движения корпусом, его вес и инерция, много сильнее, чем рукой – «чтобы удержать, ваш противник должен быть Геркулесом». Но если он сейчас развернется даже на месте, без зашагивания, простой «тенкай», то вырвет у меня свою вооруженную руку – тут полагается мне сделать еще шаг вперед, чтобы вывести его из равновесия, рука протянута вперед и вниз, ноги не успевают, я вместо этого делаю тенкай, тащу его не вперед, а вбок, в принципе, то же самое, успеваю перехватить за кисть руки, и уже мае-тенкай вокруг его головы, да как можно резче, болевой на запястье – и он летит наземь, на спину, и прежде чем успевает опомниться, я делаю еще один зашаг, вокруг его головы, не ослабляя захвата, он переворачивается мордой вниз, а рука вытянута назад и вертикально. Теперь нажать вниз, со всей силы – кажется даже, слышу, как рвутся сухожилия в запястье, а плечо выходит из сустава, это, наверное, адски больно, и он дико орет, срываясь на визг, затем резко обмякает, сознание потерял от болевого шока. Вынимаю из его ослабевших пальцев – не нож, как мне показалось, а арматурный пруток, заточенный как штык от мосинской винтовки. Всё заняло времени много меньше, чем этот рассказ.
Много позже и Смоленцев, и Логачев мне пеняли – что приемы сочиняются не просто так. Тенкай вместо шага – и противник имел бы шанс после, когда ему крутишь кисть, коротко дослать клинок вперед, ткнуть острием бы хватило. А что сработала в «уро», а не «омотэ», уход за его спину с линии атаки, а не самой отбрасывать его руку влево, это правильно, когда он заметно крупнее и тяжелее, ну если только совсем на опережение, самое начало атаки поймать. Ну а дальше – мы на тренировке отрабатывали, его руку обернуть и провести подмышкой, и переход на конвоирование – вставай и иди, куда прикажут, но я ему уже руку свернула напрочь.
Удерживая его левой, правой достаю пистолет. Жутко неудобно и холодно, ветер насквозь продувает, расстегнутое пальто забрасывает выше головы. Делаю шаг назад, дважды стреляю в воздух – может, услышат? Если нет, тогда придется этого, как очнется, самой вести. Ой, холодно как!
Услышали. Двое бегут, от завода. Окликают, я отвечаю, меня узнают – ребята из полка НКВД. Быстро объясняю им, что случилось, показываю заточку, они нагибаются над этой тварью, хотят вздернуть на ноги, но прежде я с размаху бью того ботинком в лицо. Он хрипит что-то:
– Легко бить лежащего, сука?
– Это тебе за то, что зонтик потеряла, – отвечаю, – будет тебе сейчас хуже, чем в гестапо. А мне о тебя руки марать противно!
Теодор Троль. Или пан Троль, как он сам себя предпочитал называть. Или «т. Троль», как он расписывался – отчего-то так, с маленькой буквы. Мелкий гаденыш, на столь же мелкой должности в Минской управе, очень любящий порассуждать о диких русских и культурной Европе, по его словам, русские непригодны даже в рабы – из-за своей лени и тупости. Весь какой-то склизкий, скользкий, угодливый до отвращения, особенно перед немецкими господами.
Именно поэтому, как выяснилось, он и был здесь расконвоирован. Попался нашим в Белоруссии (сбежать не успел), но ни в чем серьезном не был уличен, срок получил мизерный, всего пять лет на стройках народного хозяйства, здесь из кожи вон лез в лояльности перед администрацией, выпячивая свою образованность, отчего и получил место учетчика в рабочей бригаде. Стоп, это всё равно должность подконвойная, как он за воротами и вне казармы оказался? «Так он был, как говорят, подай-принеси, всякие поручения у начальства исполнял». Нарушение внутреннего распорядка?!
Да, устроил же дядя Саша всем, кому надо, веселую ночь! Вот как у него получается – не кричит, даже голос не повышает, а страшно! Несколько человек должностей лишились, а кого-то даже арестовали «до выяснения» – оказалось, пан Троль не один такой был, и выходит, явные враги имели возможность свободно перемещаться по секретному объекту, собирать шпионскую информацию и передавать ее вовне, и конечно же, вредить. А отчего, собственно, этот Троль проходил по уголовной статье, если он предатель? И кто это решил, что уголовным – меньший надзор и большая свобода, уже полгода как отменены «классово близкие», или кто-то не в курсе про новый Кодекс?
Зам дяди Саши Воронов тоже тут. И я тихо в углу сижу, за секретаршу – учусь, как дядя Саша сказал. Ну, а пана Троля в это время допрашивают, сам он решился или по чьему-то наущению – и спрашивают жестоко, закон об особых методах воздействия к таким, как он, никто не отменял! Воронов после доложил, что как следователи ни старались, следов заговора не выявили. А зная пана Троля, ни за что не поверю, что он стал бы вести себя, как партизан в гестапо, не выдав никого. Вот отомстить по-подлому, незаметно – на него было очень похоже. Мелкий гаденыш – но убить ведь мог вполне! Если бы не тренировка…
– Ну а этому – вышак? – спрашивает дядя Саша. – По закону, нападение на сотрудника НКВД, в военное время.
Я мстительно усмехаюсь.
– Не надо, дядь Саш! Можно его «мешком» сделать – пусть советской науке послужит?
«Мешками» товарищ Сирый, а с его подачи и наши атомщики отчего-то называли подопытных медицинского отряда «арсенала два». Что это такое, знали лишь посвященные – но ходили слухи, что это страшнее и Норильлага, и даже «вышки».

Из протокола, подшитого к делу 
Да, пан следователь, знаю я этого человека. Отчего не знать, если наш городок, как большая деревня, всё на виду? А с этим говнюком мы, считай, в соседних дворах росли. Все его так и звали – за то, что когда его бить хотели, он начинал, вы не поверите, дерьмом швыряться, и откуда он брал его, в карманах, что ли, таскал? За что бить – так он трусоват был, вороват, и всегда по-подлому норовил, а после ржал в лицо – обманули дурака, ну а я умнее!
Еще не нравилось, что он высокородного из себя корчил. Показывал всегда, что нам не ровня – якобы у него родители при царе в Петербурге жили, то ли из благородиев, то ли из образованных. Но у нас его папаша работал счетоводом у пана Микульского и был на вид как все. Его в сороковом НКВД арестовало, что с ним после стало, не знаю, а мамаша еще раньше умерла. А этот сразу от отца отрекся – еще как в тридцать девятом ваши пришли, так он сразу активистом заделался, «за Ленина, за Сталина» орал, на всех собраниях. И даже подписывался всегда перед именем «т.» – «товарищ». А по пьянке говорил – вот было у него, как выпьет, так что на уме, то и на языке: «Завтра я в комсомол вступлю, а затем и в партию, вы все мне будете в ноги кланяться и называть «пан секретарь»!»
Но что-то у него не сложилось с комсомолом, а тут война и немцы. Так он сразу полицейскую повязку надел, ходил с ружьем и говорил: «Поймаю партизана или москальского парашютиста, немцы сразу старшим полицаем сделают!» Но не поймал никого – не было тогда у нас никаких партизан. Да и были бы, не поймал – он же настолько тупой был, что уже при немцах расписывался с буквой «т» в начале, сообразить не мог. А после как-то исхитрился в Минск перебраться – «карьеру делать», как он говорил.
Да, еще стишки писал, что-то там про «коммунячьи орды, визга впереди, убегают в Азию, им пинка дадим», «мы костер из марксов дружно разожжем, мерзость коммунячью вылечим огнем». И очень обижался, когда кто-то не восторгался, сразу в драку лез.
Один раз после на побывку приехал важный весь, в кожаном пальто и начищенных сапогах, серебряные часы в кармане, дорогие сигареты курит – и хоть бы угостил! Я ему: «Здорово, Федька!» – а он мне в морду с размаху: «Что гавкаешь, пес, я культурный европеец, а не славянское быдло, не Федька Сруль, а пан Теодор Троль!»

А. И. Солженицын. Багровые зеркала. 
Изд. Нью-Йорк, 1970 (альт-ист.) 
Свобода – это высшая ценность, высшее право человека. Пусть лучше погибнет весь мир – но восторжествует свобода. И всякий, кто мыслит иначе – тот не человек, а быдло, достойное лишь рабского ошейника.
Так говорил мне мой сосед по лагерному бараку. Лишь будучи арестованным, я нашел единомышленников, узнал по-настоящему, какие люди еще есть в нашей несчастной стране – и величайшее преступление сталинского режима, что эти творческие личности, подлинная элита нации, гнили за колючей проволокой, вместо того чтобы занимать самые высокие посты. День тяжелой и бессмысленной работы, под окрики конвоя и издевательства уголовной сволочи – и лишь после отбоя мы могли, собравшись в углу, вести беседы на самые высокие философские темы. Наиболее частым моим собеседником был… назовем его П. – очень может быть, что этот человек еще жив и страдает, в заключении или нет: СССР весь, как одна огромная тюрьма. Истинный русский интеллегент старой школы, вся вина которого состояла лишь в нахождении на оккупированной территории во время войны, был брошен за это в лагерь, в разлуке с семьей. И супруга его, полностью разделяющая его убеждения, разделила с ним и его судьбу. В те судьбоносные годы они вместе вели дневник, который отобрали при аресте – однако же П. помнит оттуда каждую строчку. Я позволю себе, также по памяти, привести здесь некоторые записи:
«22 июня 1941 г. Неужели же приближается наше освобождение? Каковы бы ни были немцы – хуже нашего не будет. Я страстно желаю победы любому врагу советской власти, какой бы он там ни был. Этот проклятый строй украл у нас всё, в том числе и чувство патриотизма. 
24 июля 1941 г. Бомбят, а нам не страшно. Бомбы-то освободительные. И так думают и чувствуют все. Никто не боится бомб. 
11 сентября 1941 г. Я составил цельную и продуманную теорию насчет большевистских фикций. Будет жалко, если эта теория умрет вместе со мной. Только бы свободы дождаться… Ведь сколько в России умных и талантливых людей, таких как я – и сколько литературных, художественных, музыкальных, философских шедевров дожидается своего часа! Сколько высокодуховного хлынет в мир, как только совдепия падет! Неужели это время почти уже пришло? 
18 сентября 1941 г. Немецкие самолеты сбрасывали пропагандные листовки. Какое убожество, глупость, вульгарный язык, какая бездарность! «Мчатся в небе мессершмиты, сокрушать совок. Пусть бежит усатый в Англию, уж приходит срок! Уж по трупам комиссаров панцеры ползут, жиды-оккупанты в панталоны ссут». Кошмарное впечатление – неужели немцы похожи на то, что о них говорит советская пропаганда? Наверное, это большевики, чтобы скомпрометировать немцев, под их марку выпустили листовки! 
19 сентября 1941 г. Свершилось. ПРИШЛИ НЕМЦЫ! КРАСНЫХ НЕТ! СВОБОДА! 
18 ноября 1941 г. Морозы уже настоящие. Население начинает вымирать… У нас уже бывают дни, когда мы совсем ничего не едим. Надоело всё до смерти. Немцы в подавляющем своем большинстве народ хороший, человечный и понимающий. Но идет война, коммуняки упорно сопротивляются – и даже хорошие люди нередко делают ужасные вещи! И всё же мы рады бесконечно, что с нами немцы, а не наше дорогое и любимое правительство. 
26 ноября 1941 г. Продали мои золотые зубы. Зубной врач за то, чтобы их вынуть, взял с меня один хлеб, а получил я за них два хлеба, пачку маргарина и пачку леденцов, и полпачки табаку… 
31 января 1942 г. Число умирающих возрастает с каждым днем… Говорим очень слабыми голосами. Всегда на одну и ту же тему: какова будет жизнь, когда немцы наконец победят и закончится эта проклятая война. Пока пишем идеальный план устройства государства, программы народного образования, землеустройства и социальной помощи – стараюсь предусмотреть все случаи жизни. 
Но всё же, если бы сейчас пришел к нам какой-нибудь добрый волшебник и предложил бы нам перенестись в советский тыл, где довоенная жизнь и белый хлеб, и молоко, и табак, и всё прочее, или сказал бы, что и до конца дней наших будете жить вот так, как сейчас, я, моя жена и дети, без сомнения, выбрали бы второе. Лучше голод, чем советская власть! »
Отчего же был упущен уникальный шанс сделать несчастную Россию – свободной и счастливой? Ведь среди русского народа было много людей, кто мог бы восстать, и коммунистическая власть не устояла бы, особенно в первый год, когда всё висело на волоске. Но немецкая политика была поразительно близорукой, «зачем усложнять, если довольно нашего фельдфебеля» – и русские люди, лояльные новой власти, или никак не использовались, или получали мелкие административные должности. А сотни тысяч бывших красноармейцев, попавших в плен – очень многие из-за нежелания сражаться и умирать за сталинский режим! – были бессмысленно загублены, вместо того чтобы создать из них армию Новой России! А ведь, как рассказывал П., «мы надеялись, что очень скоро образуется русское правительство, временное, конечно, отчасти из представителей интеллигенции, отчасти из русских эмигрантов, начнет формироваться армия, и внешняя война перейдет в гражданскую. Немцы будут только давать оружие и поддерживать авиацией, которую нельзя создать скоро». Но Гитлеру были нужны лишь новые земли для Великой Германии и бессловестные рабы. Тем самым был упущен исторический шанс раз и навсегда покончить с русским большевизмом!
Причем часть вины в этом лежит и на нашем несчастном народе. Да, война часто излишне жестока и несправедлива – но после нее настала бы совсем другая жизнь! Если немцы не желали сделать шаг навстречу, значит, нам надо было, в смирении, сделать два. Даже если ты и твои родные неправедно пострадали – подумай, что немецкая жестокость – это не более чем временный эксцесс, в отличие от большевистской, основополагающей и постоянной. Далеко не все партизанские банды создавались парашютистами из НКВД. Ты хочешь мстить за свою семью, друзей, односельчан? Но подумай, кому конкретно ты отомстишь – скорее всего, совсем другим людям, пусть и одетым в такие же мундиры. И если тебе удастся после убежать в лес, в ответ сожгут еще одну деревню – если и там найдутся свои мстители, это приведет лишь к тому, что маховик жестокости будет раскручиваться всё сильнее!
И если мальчишки из «Молодой Гвардии» просто не думали, кто ответит за их безумное геройство – то образ партизана-героя стал высочайше одобренным образом советской пропаганды! Вопреки общепринятому в цивилизованном мире, что воюет лишь армия, а население не сражается, как бы оно к войне ни относилось. И любой, взявший оружие, но не носящий мундир – преступник, независимо от всех прочих обстоятельств. Партизаны были не героями, а преступниками – потому что каждый выстрел из леса в «оккупантов» убивал возможность диалога, конструктивного сотрудничества с победителями. Что еще укрепляло немцев в их изначально ошибочном отношении ко всему русскому народу как к нации подлых бандитов.
Был один островок в этом море безумия – Локотская республика. Территория, размером превышающая Бельгию – и юридически независимое государственное образование, союзник рейха! У нее был флаг – российский триколор. И суверенная власть – когда немцы полностью возложили именно на нее, а не на свои комендатуры, все государственные функции, как обеспечение порядка, сбор налогов, снабжение проходящих частей вермахта продовольствием, охрану немецкой собственности и грузов. И эта власть была отнюдь не пришлыми «варягами» – среди руководителей Локотской республики были бывший председатель райисполкома, председатель колхоза, директор мастерской, главбух райпотребсоюза, директор школы – в общем, целое собрание бывших коммунистов, весьма статусных в СССР людей! Благодаря их усердию, республика стала стремительно развиваться и восстанавливаться, работали крупные промышленные предприятия – кожевенный, сахарный, спиртовой заводы! – открывались школы, больницы, даже театр. По заверению немцев, население здесь жило лучше всех территорий, оккупированных вермахтом – при том, что исправно выполняло все поставки по требованию германских властей. Такого оживления и расцвета творческой и интеллектуальной жизни, такого подъема Локоть никогда не видел в своей истории ни до сорок первого года, ни после войны!
Но пришел Сабуров, офицер НКВД, особист разбитого батальона, и с ним первоначально было девять человек. Всего через три месяца он командовал отрядом из трех сотен партизан, и это еще не имея никакой связи с Москвой. А через полгода в его отряде было уже больше тысячи. «Тащ командир, возьмите к себе, а то поборами задавили, житья нет», – глупцы, сменявшие сиюминутную выгоду на будущую свободу! Ведь в Локотской республике было сделано то, что больше нигде – отменены колхозы! Земля, скот, рабочий инвентарь были розданы в личную собственность, причем с учетом отобранного в 1917 году – если бывший владелец мог предъявить свидетелей или бумаги. Конечно, германское командование, испытывающее в то время большие трудности под Москвой, возложило значительную повинность по поставке продовольствии и теплых вещей на республику в целом – тем самым бежавшие в лес перекладывали свою ношу на соседей! – но эти трудности были сугубо временными, и безусловно, победившая германская сторона даровала бы Локтю щедрые послабления и привилегии, и можно лишь мечтать, какой Швейцарией  стала бы эта территория, если бы не Сабуров и местечковый эгоизм.
Кровавые подвиги Сабурова после надолго запомнят Галиция и Польша, где его «прославленное» соединение, по заслугам переформированное в дивизию НКВД, искореняло «бандитизм». Но первым преступлением этого генерала-партизана, за свои заслуги награжденного Сталиным Золотой Звездой, был захват города Локоть и убийство Воскобойникова, законно избранного президента Республики. И главным итогом того налета партизан стало падение доверия немцев даже не конкретно к Локотской Республике, просуществовавшей еще год с лишним, а к самой идее русского самоуправления, отныне воспринимаемого ими как «партизанский заповедник». А жители Белоруссии, Брянщины, Полесья, ставшие безвинными жертвами германских зондеркоманд, должны благодарить Сабурова, что им не довелось жить как в Локте.
Русский характер – к своей беде, не видеть, что завоевание более культурной нацией есть благо для нации менее культурной – один лишь Достоевский вложил в уста своему Смердякову гениальное прозрение! Партизаны 1812 года, с вилами выходящие на большую дорогу, виновны в том, что немцы сто с лишним лет спустя видели в нас варваров, не признающих законов войны. Так же как краснодонские «молодогвардейцы», воспетые Фадеевым, уже виноваты, что к нам станут относиться как к дикарям в войне будущей. И отчего вместо германцев в этой войне нашим противником не был народ англосаксонской расы, с давними традициями Хартии Свободы, всё тогда могло быть совсем иначе!
Я призываю Америку, как самую сильную нацию, вершителя судеб мира, не повторять ошибок Гитлера! Нельзя воевать с русскими, как с единым целым! Сначала разложите, разделите их изнутри, умелой политикой и пропагандой. Найдите опору в дружественном вам слое, прежде всего интеллегенции, которая в советской реальности лишена всего, она станет вашим верным союзником и проводником ваших идей. И берите себе всё, оставьте нам лишь нашу маленькую швейцарию – по месту компактного проживания русского народа – скажем, в радиусе сто – двести километров от Москвы. Этого хватит для сытого проживания истинно духовного русского народа, хранителя давних традиций и культуры. А судьбой прочих миллионов быдла можете распорядиться по собственному усмотрению, хоть выморив в резервациях, как своих индейцев.
Ведь лучше жить в малом числе на малой территории, но в свободе – чем быть рабами в огромной жестокой Империи, где «служение», «тягло», почитается выше прав и интересов отдельной свободной личности!
Я призываю вас, не тяните! Помните, что каждый день в нашей несчастной стране умирают истинно великие люди, так и не дождавшиеся освобождения. В лагере я знал еще одного, русский самородок, поразивший меня своим талантом, глубиной и остротой своих суждений, у него было готовое, свое, оригинальное мнение на каждый поставленный вопрос. И такого человека, на мой взгляд достойного быть депутатом Государственной Думы (если этот орган власти, существующий при последнем царе, будет когда-либо воссоздан) сталинские палачи не просто гнобили в лагере, а использовали в бесчеловечных медицинских экспериментах, необратимо подорвав его бесценное здоровье, а после кинули умирать доходягой  – открыто говоря: «Ну когда же ты подохнешь, на свободу тебе всё равно не светит».
Звали его Теодор Троль. Я призываю вас, народы Америки и всего свободного мира, придите и оккупируйте нас, чтобы спасти если не самого Троля, то таких, как он!

Зенгенидзе Георгий Артемьевич, профессор Военно-медицинской академии, главный рентгенолог РККФ   
«Всё началось с пакета, доставленного спецкурьером. Что вам известно о влиянии гамма– и нейтронного излучения на живой организм? Какие есть меры профилактики и лечения вредных последствий? Жду от вас подробный доклад», – подписи: член ГКО Берия, нарком ВМФ Кузнецов и последним – начальник Главного медицинского управления флота. А такие приказы положено исполнять точно в срок и без обсуждения.
Известно было очень мало. Всё же основные интересы науки тех лет лежали несколько в иной области, рентгеновское излучение – это совсем другое, а гамма-лучи, не говоря уже о нейтронах, были большой экзотикой, и мощного искусственного источника их просто не существовало. Ранняя смерть многих ученых, занимающихся исследованием радия и ему подобных минералов, позволяла предполагать, что эти лучи оказывают чрезвычайно вредное влияние на биологические объекты – но в настоящий момент эта проблема беспокоила лишь немногих энтузиастов межпланетных полетов, читавших труды Цандера и «Звезду КЭЦ», то есть такого отдаленного будущего, что в суровое военное время не стоило о том и говорить. И Георгий Артемьевич честно изложил на бумаге всё, известное науке, отправил ответ в Москву и благополучно забыл бы о нем за кучей насущных проблем.
Забыть не дали. В Киров, куда была ВМА эвакуирована из Ленинграда, прилетел сам Лаврентий Палыч Берия, причем именно по душу профессора Зенгенидзе. Никакого неудовольствия скудостью доклада однако не проявил, а сначала разговаривал вроде бы ни о чем, как о деталях биографии Георгия Артемьевича, без всякого сомнения известных всемогущему главе госбезопасности. Будто присматривался, изучал в личной беседе, что за человек. И наконец сказал:
– Было бы лучше, если бы вы, товарищ Зенгенидзе, в ответ на мой запрос прислали бы мне вот это. Только, простите, сначала подписку о неразглашении. И вы всё забудете, если решите мое предложение отклонить!
Предложение, не приказ? Это становилось даже любопытным. Георгий Артемьевич открыл папку со штампом «Сов. секретно», и через минуту забыл обо всем на свете. Этого просто не могло быть – никто в мире, насколько известно, не продвинулся настолько в радиобиологии, чтобы получить такую информацию, с количественными расчетами, данными биохимии, клинической картиной наблюдений. По крайней мере, этого точно не было до войны – и казалось невероятным, чтобы кто-то сумел совершить такой скачок за два года!
– Откуда это?
– Вы откроете, Георгий Артемьевич. Если примете мое предложение возглавить работу по этому направлению. Очень перспективная работа, имеющая огромное значение для СССР. Вот только, простите, с секретностью высшей пробы. Так что с мировым признанием – придется подождать. И очень может быть, что надолго – по причине огромного оборонного значения.
– Простите, товарищ нарком, странно слышать это про медицину, спасение человеческих жизней. Я приму ваше предложение, но мне хотелось бы знать подробнее.
– Георгий Артемьевич, вы слышали, что при распаде атомного ядра теоретически можно извлечь огромное количество энергии? И несколько килограммов атомного вещества может заменить эшелон цистерн с нефтью? Так вот, это не фантастика Беляева, такие работы активно ведутся в Америке, Германии и у нас. Но оказалось, что при работе атомного котла возникает губительное излучение, крайне опасное для всего живого – больше того, под его воздействием посторонние материалы – и самого «котла», и окружающей среды – сами начинают излучать. В то же время некоторые вещества, как, например, свинец, сталь, бетон, это излучение ослабляют. Эту проблему будут решать товарищи физики, вам же будет другая задача – что делать с людьми, которые уже получили опасную дозу? Как их лечить – и возможно ли какими-то мерами, например медикаментозными, снизить восприимчивость организма к излучению? Я предлагаю вам место ответственного за медико-биологическую часть советского Атоммаша. Поскольку сам я отвечаю перед Правительством СССР и Коммунистической Партией за весь атомный проект целиком.
– Когда приступать к работе? И я так понял, что все бюрократические формальности будут улажены?
– Уже улажены, Георгий Артемьевич, только подписать. Первой вашей задачей будет собрать эффективную и надежную команду, кого вы берете с собой – пока что медицинскую часть программы тянул по сути один человек, который, кстати, и дал мне это Наставление, что вы прочли – но он не может взвалить на себя полностью эту нагрузку, поскольку у него штатных обязанностей хватает – корабельного врача.
– Корабельный доктор написал то, о чем не знаю я?
– Георгий Артемьевич, когда вы включитесь в работу, то узнаете еще очень много нового. И полу чите ответ на ваши вопросы – естественно, на те из них, на которые мы можем вам ответить. А пока – распишитесь здесь и здесь.
Молотовск поначалу не показался профессору центром науки – даже старая Вятка (она же Киров), выглядела поприличнее. Молодой промышленный город, вроде Магнитки или Кузнецка, жилые кварталы при огромном заводе. Холод, снег, полярная ночь – всё больше напоминало теплолюбивому Зенгенидзе нижний круг Дантова ада, где томятся казнимые предатели (он еще не подозревал, насколько окажется прав). Тут был Кораблестроительный институт, уже развернувшийся до размеров полноценного филиала той, ленинградской Корабелки, но не наблюдалось никакой медицины, за исключением обычного госпиталя. Однако, разместив гостей даже не в общежитии, а в квартирах нового дома на улице Полярной, дальше их повезли куда-то от берега и завода, вдоль путей узкоколейки. За окнами мела метель, горели редкие фонари.
– На Второй Арсенал, – сказал капитан ГБ, встретивший и сопровождающий группу, – там теперь будете трудиться, товарищи ученые. Автобус ходит, как в мирное время – впрочем, для вас выделен и отдельный транспорт от места жительства, туда в восемь, обратно в шесть.
Высокий забор с колючей проволокой поверх, блестящей в лучах прожекторов (значит, новая совсем). Широкая полоса вокруг, где между рядами колючки ходят патрули с собаками. Несколько бетонных дотов, зенитные батареи, бетонный КПП с пулеметами, больше похожий на крепость – а весь объект на укрепрайон, способный при необходимости выдержать и нападение, и осаду. И строительство продолжалось: уже по эту сторону периметра были видны коробки новых корпусов, ближние к дороге были почти завершены.
– Тесновато становится, – сказал капитан. – Хотя там, дальше, будет не производство, а жилье. Для вас – отсюда до железки квартал «литер А», за железкой в плане «литер Б». Пленные немцы в три смены работают – как завершим, к весне вас сюда переселим.
Территория внутри довольно большая – несколько цехов и мастерских, котельная, склады, казарма охраны, еще пара домов, похожих на жилые, у одного из них на окнах решетки. И гостей повели как раз туда.
– Вах! – подумал Зенгенидзе. – Смертью и жутью веет! Куда я попал?
Внутри, однако, оказалось стерильно чисто, тепло и уютно. Обстановка действительно походила на научное учреждение. В кабинете на втором этаже, по виду директорскому, ученых ждали комиссар госбезопасности и штатский, еще молодой, но уже с короткой бородкой. В углу за столиком сидела молодая женщина, в белом халате поверх платья – наверное, секретарша.
– Здравствуйте, товарищи, – сказал комиссар. – Я – Кириллов Александр Михайлович, главноответственый за секретность и безопасность Проекта. Мой заместитель, Лазарева Анна Петровна, в мое отсутствие, все вопросы к ней.
– Такая красивая, и из ГБ – разочарованно подумал Зенгенидзе – и замужем к тому же, судя по кольцу на руке.
Штатский с бородкой тоже представился:
– Курчатов, начальник первой лаборатории Проекта. До вчерашнего дня, волею случая, числился и начальником третьей, хотя в основном руководящие указания давал товарищ Князев, сейчас его здесь нет. Первая лаборатория – общая физика, вторая – оборудование и приборы, так что сейчас, после осмотра рабочих мест, составите заявку, чего вам не хватает и очень желательно было бы иметь; ну а третья будет ваша, в стадии формирования. Что есть непорядок, поскольку вы обеспечиваете и нашу работу, мы не можем позволить себе терять персонал – нас, ученых и инженеров-атомщиков, и так очень мало в СССР.
Разговор свернул в рабочее русло, затем был осмотр лабораторий, довольно неплохо оснащенных. Помимо научного оборудования, наличествовал и виварий с подопытными животными – белые мыши, морские свинки, кролики, собаки. Опыты были жестокими: предполагалось облучить объект при разных условиях и дальше пытаться вылечить, опробуя разные методы, или просто наблюдать за развитием болезни, а после препарировать, наблюдая патологию. Все эти зверьки, пищащие и копошащиеся в клетках, должны будут рано или поздно умереть – во славу науки.
И люди тоже. Оказывается, в подвале этого дома находилась и спецтюрьма. Несколько десятков человек ждали своей очереди в камерах – после, в процессе эксперимента, их переведут наверх, в отдельные палаты, где на окнах решетки, стальные двери запираются, а в коридоре стоит охрана. Их тоже ждала судьба лабораторных крыс.
– Исключительно преступники, приговоренные к высшей мере, – сказал Кириллов. – Эсэсовцы, гестаповцы, украинские националисты, польские и прибалтийские бандиты и наши предатели. На каждом из них висит столько, что расстрел они заслужили по праву – но самый гуманный советский суд, в соответствии с последним дополнением к Уголовному Кодексу, дал им выбор. Который теперь, строго по закону, может быть предложен любому приговоренному к высшей мере – или исполнение приговора, или замена на двадцать пять лет заключения с условием на первом этапе: или десять лет опасных для жизни и здоровья медицинских экспериментов, или пятнадцать лет такой же опасной работы на стройках народного хозяйства. Добровольное письменное согласие – с условием, что собственный отказ в процессе ведет к немедленному исполнению приговора, прекращение же первого этапа по состоянию здоровья независимо от отбытого срока влечет дальнейшие двадцать пять лет от звонка до звонка без права на амнистию.
«И конечно, никто из них свободы не увидит – подумал Кириллов, – мразь, у которой руки по локоть в нашей крови, да еще и привлеченная к секретным работам! Если потомки правы, то после десяти лет экспериментов или пятнадцати лет на урановых рудниках вынести еще десять – пятнадцать лет в лагере никак невозможно. Впрочем, если такой уникум и появится, достаточно телефонного звонка в оперчасть. Или же предусмотреть на будущее спецпометку в личном деле, указывающую, что объект на свободу живым выйти не должен. Но товарищам ученым и вообще широкой публике о том знать необязательно».
По букве – закон будет строго соблюден. А по сути – жизнь нескольких злостных врагов, палачей и мерзавцев стоит успеха Атоммаша!

Сирый Сергей Николаевич, инженер-капитан 1-го ранга, командир БЧ-5 АПЛ «Воронеж», Полярный, 6 декабря 1943 года  
Сейчас наградим непричастных и накажем невиноватых. Позднесоветское армейское правило – но, оказывается, действует и здесь.
У меня на борту своих дел – даже не вагон и маленькая тележка, а целый товарный состав. Поскольку часто приходится заниматься и тем, за что в наше время отвечали береговые службы. И конечно, дневать и ночевать на борту, лично вникая во все проблемы, глаз не спускать с матчасти, чтобы всё работало – нам лавры киношной К-19 ну совершенно не нужны! Предки, надо отдать им должное, охотно идут навстречу – Мыльников, комдив-два по электрике, ходит радостный: дюриты местного изготовления привезли, причем плетенки, на первый взгляд, ничем не хуже «родных». И это не первый случай – осваивают предки наши технологии и материалы, я в Северодвинске видел, какое оборудование на «613-е» планируется, и что-то уже и на «эски» ставят при ремонте, но там по мелочи – по аккумуляторной батарее, водяное охлаждение, механическое перемешивание электролита, печи дожига – что позволяет заметно поднять емкость батареи и безопасность ее работы. Электрокоммутационное оборудование новое, автоматические силовые выключатели вместо рубильников и плавких вставок. А вот на Щ-422, бывшей видяевской, с тех пор от стенки завода выходившей лишь на полигон, команда конструкторов во главе с Перегудовым и Базилевским, похоже, решила проверить технические решения, перенятые от нас – вскрывали корпус, все механизмы поставили на многоярусную амортизацию, и заменили не только АБ, но и электродвижки – убрали редуктор, главный источник шума под водой, дизель работает только на генератор, и моторы двухъякорные, как было уже на «катюшах», что в дополнение к возможности подключение аккумуляторных групп как последовательно, так и параллельно, дает широкий диапазон мощностей и оборотов, от малошумного подкрадывания до полного подводного хода. Получили снижение шумности в разы, а то и на порядок – вот их акустики задолбаются наши лодки искать! Плюс повысили мощность движка и емкость батареи, так что под водой, по расчетам, будем обгонять и «двадцать первые». И гидро– и радиолокаторы уже на уровне английских и американских этих лет.
Так что какое-то техобслуживание, и комплектующие, и ремонт – нам доступны уже сейчас. И пожалуй, еще года три-четыре в строю протянем – а там предки на месте не стоят, еще научатся, так что оптимистически можно рассчитывать и на десять лет службы нашего «Воронежа». Так это выходит, до 1953 года, когда уже первые атомарины, местной постройки, сойдут со стапелей? А мне ж только полтинник стукнет, вполне реально стать и флагмехом дивизии, а это вполне может быть по штату и контр-адмиральская должность! А после – и флагмехом флотилии, когда советский атомный флот во всю мощь развернется.
Если я прежде всего командир БЧ-5, значит, это для меня основное дело? Ну, а всё прочее – «общественная нагрузка». Как и консультирование местных товарищей – отчего бы хорошим людям не помочь и Советскому Союзу не послужить. Ну, было такое, что, когда мы в Северодвинске стояли, я и к заводским, и в хозяйство Курчатова ходил, как к себе на борт. И вдруг в разговоре по ВЧ делает мне внушение сам Лаврентий Палыч – нет, еще не разнос, но «высочайшее неудовольствие». А ему, наверное, Кириллов нажаловался – ну, мать-перемать! И Князь наш, светило медицинское, под раздачу попал тоже.
Связываюсь с Северодвинском, выясняю. По ВЧ – которую, как нас авторитетно заверяли, прослушать невозможно, правительственная связь! Эти великие дела в Проекте еще при нас начались, как раз мы в Полярный уходили. Всего лишь нашли третьего, на медицину – да, непорядок, что этим Курчатов занимался в нагрузку и не по профилю. Фамилия Зенгенидзе мне ничего не говорит – тут Князь мне: «Да ты что, это ж у нас был фигура первой величины, академик, создатель школы советской радиологии, первый директор НИИ радиологии», – и прочая, и прочая. Здесь же, как оказалось, про него вспомнил и включил в Проект сам Лаврентий Палыч. И естественно, после поинтересовался у него самого, как дела.
А Зенгенидзе прежде всего врач. И в отличие даже от Курчатова (нет еще в этом времени страха перед радиацией – читал, что на заре атомной эры даже отцы-основатели работали с материалами буквально голыми руками), хорошо представляет, что такое санитарно-эпидемиологическая опасность, «а ваша радиоактивная зараза, которую вы сапогами разносите, не менее опасна, чем бациллы». Нет, мы с Князем предкам, конечно, говорили, и они вроде бы и сделали, как положено, внутренний периметр для «грязных» работ и проход через санпропускник – вот только «по производственной необходимости» бегали туда-сюда все, включая Курчатова, как бог на душу положит. Зенгенидзе же это вопиющее безобразие прекратил, в соответствии с нашими же писаными наставлениями: «Правила есть, составлены хорошо, отчего не исполняете?» И сразу – многоярусная колючка вокруг внутреннего периметра (вместо забора, в котором уже наделали дыр), и проход только и исключительно через душевую («Как, с горячей водой в нужном количестве проблемы? Обеспечить!»), и переодеваться решительно всем («Как, сменного обмундирования не хватает? Срочно пошить!»), и строжайший дозиметрический контроль и территории, и личного состава («Нет еще «накопительных» индивидуальных дозиметров? Так фотопленку в конверте в карман, после проявить, не потемнеет ли!») – в общем, куча тому подобных мер. Тут уже встал на дыбы Курчатов, усмотрев угрозу снижения темпа работ – короче, дело дошло до Лаврентия Палыча, которому пришлось стать третейским судьей.
Курчатова тоже понять можно. На реакторе сейчас не героика первопроходства, а однообразный «китайский» труд. Как, например, выяснение коррозионной стойкости материала, монолита или сварного шва к конкретному химическому реагенту при изменении физических условий (давление, температура – и гамма– или нейтронное облучение). Нет у нас столь подробных данных, кто ж знал, что мы в 1942 год провалимся – и приходится эту конкретику открывать заново, чтобы построить уже энергетическую или оружейно-плутониевую машину, а не тот лабораторный стенд, именуемый по недоразумению тем же словом «реактор». Чтобы не было тут аналога Чернобыля или «Маяка».
Говорить о таких делах даже по ВЧ не очень рекомендуется. Но из намеков нашего «жандарма» понял, что товарищ Берия рассудил: правы оба. Товарищ Зенгенидзе действовал абсолютно правильно – но и товарищу Курчатову надлежит никаких проволочек не допускать. «Изыскивайте внутренние резервы, людей и ресурсы при необходимости выделим. Родине надо – значит, исполнять!»
И мне то же самое, что я от Лаврентий Палыча слышал:
– Нет у нас непричастных – всё, к чему вы касаетесь, на благо Советской страны, это должно стать вашим личным делом. Командовали на Объекте не вы, так что прямой вашей вины нет – зато степень опасности представляли больше всех, так отчего же не указали, не обратили общее внимание – а не послушали бы, мне не сообщили? Выходит, что если кто-то пострадает, в том и ваша доля вины есть. Нет у нас правила «моя хата с краю», такая теперь политика Партии, и спрашивать будут со всех, всюду и всегда. Как сам товарищ Сталин в «Правде» указал еще четыре дня назад – вы что, не читали? Делаю вам замечание, товарищ Сирый – и постарайтесь впредь таких ошибок не допускать.
А что есть тут замечание, мы уже усвоили. Первая степень – за ней предупреждение, за ней расстрел. Положим, третье – это если уж совсем сильно или злонамеренно накосячишь – Воронов, зам нашего «жандарма», уже с предупреждением бегает, и ничего, живой пока. Но вот что мои контр-адмиральские погоны сейчас стали от меня чуть дальше, это я понял однозначно. И что по приходе в Северодвинск у меня резко прибавится головняков, как у внештатного консультанта – тоже.
В принципе, задача решается чисто организационно. Пересмотреть логистику, чтобы люди и грузы через периметр перемещались по минимуму – утром туда, вечером обратно. И привыкать теперь вам, товарищи из советского Атоммаша, к полной замкнутости – даже в отпуск ездить исключительно в «свои» дома отдыха, а не куда захочется, про заграницу вообще молчу! Зато жилье у вас будет комфортное – в иной истории, еще при Сталине, рассказывали мне, не только руководители, но и инженеры Атоммаша жили в семейных коттеджах, затем им квартиры полагались, в девятиэтажках улучшенной планировки, ну а техники, рабочие, молодые специалисты после вуза – в общежитии, но не плотнее чем по двое-трое в комнате, причем санблок с кухней, душем, туалетом полагался один на пару комнат, а не один на коридор. Питание опять же – паек, как при коммунизме, со всеми деликатесами и по копеечной цене. И медицина была своя, что тоже в плюс – уже приспособленная под специфические проблемы со здоровьем, о которых врач в районной поликлинике мог и вовсе не знать. Так что жизнь выходит очень даже комфортная, если не слишком свободу любить!
А что есть свобода? Мое право решать то, в чем я лучше разбираюсь, здесь никто не ограничивает – судя по словам Лаврентий Палыча, совсем наоборот! Ну а то, в чем я не разбираюсь, пусть решают те, кому положено. К нашему «вольнодумству» в словах здесь уже все привыкли, при условии, что не при посторонних. В отпуск поехать, так думаю, не откажется Сталин сделать для нас (и экипажей уже здешних атомарин) дома отдыха хоть в Карелии (ягоды, грибы, рыбалка), хоть в Крыму (который еще никакой Незалежной не отдали, а теперь и хрен отдадут, даже своей же ССР). Зарплата у меня такая, что точно проблемой не будет и «Победу», и «Волгу» купить, когда их делать начнут. Единственно, как командир мечтал Париж увидеть, мне хотелось бы просто по Европе проехать, посмотреть, как там вживую – но будем реалистами, здесь скорее дозволят Кукурузнику генсеком стать, чем кого-то из нас выпустят за кордон. Ну и ладно, переживу!
Что там еще остается? Ах, да, на личном фронте. У нас женатые писем ждут, а кому особенно повезло, как командиру, могут и по ВЧ пообщаться – нет, не треп, но пара слов, что всё в порядке, и просто голос услышать – это очень много! Как я вчера с Курчатовым разговаривал, ну а после вдруг Настя:
– Сережа, возвращайся, жду!
Не иначе от Лазаревой замечание получила – вот не поверю, что в меня может двадцатилетняя влюбиться, как в какую-нибудь телезвезду!
– Дурак ты, Серега, – говорит Петрович. – Конечно, кто знает, что у этих женщин на уме? Но ты пойми, в этом времени защитники Отечества, да еще с нашими заслугами – куда выше стоят, чем у нас были всякие там киркоровы и джигурды. И мужиков на войне повыбило – так что не удивляйся, что женщины на нас так смотрят; и народ еще не развращен квартирным вопросом. Ты, главное, понять постарайся, она играет или искренне – если второе, то отчего бы и нет? Мне вот Елена Прекрасная сказала – не знает она, откуда мы, и думает, я Галю свою на этой войне потерял, ну как часто здесь – сорок первый, отступление, она там осталась. Так сказала мне Елена: «Если ваша жена живая найдется, я уйду и слова не скажу». И слезы у нее на глазах – а всегда такая бой-баба, хохотушка. Я ей, что стар уже для тебя – а она улыбается: «Так, Иван Петрович, это куда лучше, когда муж старше, уже крепкий хозяин, а не парень безусый – у нас на севере всегда было принято так».
Сидим в кают-компании, пьем чай. Князь, третий за столом, тоже слово вставляет:
– А в самом деле, чем плохо? Если назад, в свое время, мы уже не вернемся. А монахом быть, авторитетно заявляю, очень часто вредно для здоровья. Тут тебе даже беспокоиться не надо – жену подберут, и точно в твоем вкусе. И главное, ты сам выбираешь – из красивых девушек твоего любимого типажа, кто с тобой вдруг станет пересекаться невзначай. Причем не только внешне – общие интересы, близость характера тоже учтут.
– Так тебя тоже?!
Мы посмотрели друг на друга, и нам отчего-то стало смешно.
– Ну, Лазарева! Вот ведь стерва!

Тулон, 6 декабря 1943 года 
В ресторане «Шарлемань» шумно праздновали победу.
Если по правде, американцы еще держались. Ликвидировать северную половину плацдарма так и не удалось – но Пятый американский корпус, оборонявший Лиссабон, был разбит, уничтожен или пленен полностью. Ценой потерь, как указывалось в рапорте, «не больших, чем доблестный вермахт мог себе позволить». И в общем, это было не слишком далеко от истины – потери янки были больше, раза в три. Так что картина напоминала победоносный сороковой год: пленные, трофеи, и очередная столица падает к ногам германского солдата. Вот только в веселье были видны черты пира во время чумы.
Французы, хозяева – офицеры Тулонской эскадры – вместе с какими-то штатскими сидели в стороне. Союзников-итальянцев вообще было почти не видно. Центральные столики зала, разукрашенного флагами со свастикой и большим портретом Гитлера, занимали немцы, в подавляющем большинстве моряки. Люфтваффе вело отчаянные бои с американцами, развернувшими против Испании настоящее воздушное наступление, а армейские части с трудом выводились по разбитым бомбежками дорогам, сначала во Францию, а после пополнения на Восточный фронт, откуда приходили всё более тревожные вести. Русские начали там свое наступление, вышли к берегу Балтики, отрезав Кенигсберг, и прорвались наконец через Карпаты в Словакию, и становились всё активнее на зависленских плацдармах – хотя Геббельс орал, что Висленский рубеж неприступен, все помнили, что всего полгода назад это же утверждалось про Днепр.
– Нас вывели сюда на отдых и переформирование, мы сдали позиции дивизии «новой волны», – громко говорил подвыпивший пехотный оберст, – нас остались ошметки, но мы были привычные, а эти мальчишки еще ничего не умеют! И пока они успеют стать солдатами, их выбьют всех. А ветераны на вес золота, их почти нет. Французики пришли в ужас после той войны, потеряв всего лишь треть молодых мужчин. В Германии после этой войны «цветущих возрастов» не останется совсем. А русские шлют на фронт всё новые и новые дивизии, да сколько же диких монгольских орд болтается в их степях? Хотя их солдаты в большинстве вполне европейского, и даже арийского вида – и столь же умелые и храбрые, как наши ветераны, какой кретин называет их унтерменшами, черт возьми? Безусые юнцы, наслушавшись такой пропаганды, воображают, что сейчас будут убивать русских сотнями, защищая фатерлянд – и гибнут без пользы в первом же бою! Нельзя недооценивать врага!
Офицер СД вопросительно посмотрел на Тиле – прекратить пораженческие речи? Адмирал благодушно махнул рукой – пусть говорит! Мне бы твои проблемы – сформировать и обучить всего лишь дивизию! В сравнении с экипажем корабля!
У Еврорейха больше нет флота. Ремонт «Фридриха» займет не меньше полугода. Даже «Шарнгорст» простоит в доке минимум месяц – с повреждениями не только руля, но и валопровода. У итальянцев вообще не осталось тяжелых кораблей, если не считать совершенного старья и только что спущенного «Имперо». Французики – с этой швалью разговор отдельный! Если итальянцы хотя бы сражались, то лягушатники вообще избегали боя – и какого черта они вообще делали в море, кроме того что умудрились потерять «Дюнкерк» и «Марсельезу»? Причем крейсер даже не погиб в сражении, а спустил флаг!
У Еврорейха не будет флота. «Цеппелин», «Гнейзенау», «Дюнкерк», «Венето», «Литторио» – и это не считая крейсеров и эсминцев! Зато американцы быстро восстановят потери: по сообщениям разведки, через полгода у них будет уже три линкора типа «Нью-Джерси» и шесть авианосцев «Эссекс». И они просто задавят массой – и даже на субмарины надежды нет. Хотя U-1505 записала на счет сразу два американских авианосца, и это в дополнение к третьему, у Нарвика! Неплохо показала себя и U-1507, добив поврежденный «Балтимор» и потопив два транспорта у Порту. Но U-1504 пропала без вести, не сообщив ни об одной победе – возможно, от аварии, у самых первых лодок этой серии было множество «детских болезней». А подлодки прежних проектов, «семерки» и «девятки», задействованные в этой операции, не добились вообще ничего (по крайней мере, нет точных данных) – зато потеряно целых пять, считая и U-123, пропавшую в этом же районе в тот же период! И даже если в Берлине решат снова сделать ставку на подводную войну и развернут массовое строительство «двадцать первых» (которых пока в наличии две, 1505-я и 1507-я) – героем там будет не он, Тиле, а Дениц.
Победа? Конвой всё же дошел, ночью, в полном беспорядке, а кто-то даже выбросился на берег, боясь потонуть. И когда первые транспорта разгружались, германские танки ворвались в порт. Рассказывают, там была паника и сумбур, в смеси с отвагой – но на стороне немцев был орднунг, четкое управление боем, вдобавок кто-то из транспортов сел на мель, обходя затопленный «Прованс», еще больше загородив фарватер. И повезло, что линкоры янки не стреляли по берегу – снаряды берегли? Или скорее, ночью не могли разобрать, где свои, где чужие, бой у причалов был совсем накоротке. Если считать с потопленными, то американцы потеряли половину конвоя – формально это победа! Вот только океан теперь принадлежит англосаксонским унтерменшам!
– …солдаты уже не верят в победу! – распинался всё тот же пьяный оберст. – Знаете, что они поют в личное время? «Мертвого барабанщика» и тому подобное – чем русские забивают наш эфир, мешая командам! Хотел бы я знать, русские в сорок первом пели «Лили Марлен»? И откуда идут слухи, среди наших – что как раз русские, это подлинные арийцы, за которых вступились арийские боги? Говорят о том почти в открытую, причем даже в ваффен СС – что в восемьсот двенадцатом, как и в сорок первом, был необычный мороз, это как раз боги явились в наш мир, и все помнят, что было после? Мы сражаемся, и будем драться хоть с самим дьяволом – но без надежды победить!
«Шваль, шайзе! Если бы французы верили в победу, они бы навалились на конвой с той стороны – и тогда море покраснело бы от крови унтерменшей! Если бы итальянцы верили в победу, они не допустили бы, чтобы вторая американская эскадра сумела бы вмешаться! Только свои, доблестные и непобедимые германские воины, сражались в этой битве, не жалея себя!» Бешеный взгляд Тиле остановился на французах – что они делают здесь и по какому праву празднуют победу, к которой не приложили никаких усилий?
– Эй, лягушатники! Всем встать! Хайль Гитлер!
За немецкими столами все вскочили, вытянув руку, взревели в ответ. Но итальянцы демонстративно остались сидеть молча! И их примеру последовали многие из французов! Бунт?! Неуважение к рейху?! Гестапо сюда!
Французы дрогнули, нестройно встали, протянули руки в приветствии. Адмирал однако остался недоволен – не слышал в голосах рвения, многие из лягушатников едва мычали что-то, а некоторые и вовсе молчали.
– Так, а теперь повторить, и только французам! Хайль Гитлер – и громче, французская шваль!
Подчинились, а куда денутся! Кажется, Бисмарк говорил, что для заключения союза нужны наездник и осел, причем в роли первого всегда Германия. Так и Еврорейх – чтобы было пушечное мясо, сдохнуть вместо нас за наш интерес, иначе все эти жабоеды нужны нам лишь как рабы! Хорошие, старательные рабы, низшие особи, в которых нет ни капли арийской крови!
– Ну вот, уже почти хорошо – а теперь еще раз хайль, да чтобы стены тряслись! Отлично – теперь почти на людей похожи! Дозволяю сесть!
Сразу полегчало, и настроение поднялось. В конце концов, самое неприятное – это будущий гнев и удивление фюрера: «Как, вы не принесли мне победы?» Так ведь и безусловным поражением это тоже не назвать – и было бы хуже с репутацией победителя получить приказ ловить Полярного Змея! «А я еще не готов – число моих жертвенных барашков явно не дотягивает до ста тысяч! Хотя, может быть, генерала Достлера спросить – а вдруг он такой же, как я? Не только раненых, чтобы не везти и не лечить – но и вполне здоровых пленных расстреливал сотнями по любому поводу, и говорят, что в России он делал то же самое. А вдруг и такие жертвы подойдут – думаю, рейхсфюрер не откажется выделить мне недостающее число пленных? Чтобы их убили перед курганом, на вершине которого буду стоять я, великий и непобедимый, будущий Вождь германской нации – как Аттила полторы тысячи лет назад! А когда я обрету Силу – бойтесь тогда все – и янки, и русские, и этот псих в Берлине! Потому что у великого народа может быть лишь один Вождь!
Ну а флот – что флот? Не всё еще потеряно. Если реквизировать «Имперо» у макаронников и «Страсбург» у лягушатников, а также все их крейсера и эсминцы, посадить на них германские экипажи. «Цеппелин» заменить – у макаронников строится авианосец «Аквила», почти уже готов, в отличие от французского «Жоффра», который пока лишь груда железа на стапеле. Итого выходит, через полгода, пять линкоров (отремонтированный «Фридрих», «Шарнгорст», «Страсбург», «Рома», «Имперо»), один авианосец, семь тяжелых крейсеров (французы, четыре тип «Сюффрен», два тип «Турвиль», итальянский «Гориция»), два легких крейсера у французов («Гарисольер» и «Жан-де-Винн»), еще у итальянцев – надо посмотреть, сколько у них в строю – и свыше тридцати эсминцев, считая французские лидеры, которые не слабее «нарвиков». Корабли есть, дело лишь за экипажами (тот оберст из пехоты может заткнуться – подумаешь, всего лишь дивизию сформировать!). Поскольку доверять союзникам категорически нельзя. Особенно итальянцам, они уже на грани бунта, отчего-то убежденные, что я сознательно подставил их под расстрел (вообще-то это так и есть, ну отчего вы не сдохли, прихватив с собой всю американскую эскадру?). Это я и скажу фюреру! Гнусное предательство – и если флот рейха всё равно был на грани победы, что было бы, выполни французы и итальянцы свой долг до конца! Итальянский адмирал, к его счастью, погиб – ну а если Дюпена, это надутое ничтожество, расстреляют, жалеть нисколько не буду!»
Застолье плавно перетекало в неофициальную фазу. Становилось откровенно скучно. «Шарлемань» (интересно, как этот кабак назывался до войны) считался очень приличным заведением, и «дам полусвета» сюда не пускали. Так что единственным женским обществом в зале были жены французских офицеров, немногочисленные связистки-немки и еще меньшее число «приличных» француженок. А что может быть истинной наградой солдату после тягот и лишений в боях и походах? Тиле с неудовольствием подумал, что сейчас придется вернуться в особняк (в охраняемом квартале, выделенном для размещения высших чинов) и провести остаток вечера в одиночестве.
И тут он встретился взглядом с женщиной – довольно красивой, лет тридцати, в эффектном вечернем платье. Она улыбнулась в ответ и, кажется, явно была не против более близкого знакомства. Указав на даму, Тиле спросил у офицера-порученца от СД, кто это такая. На «полусвет» явно не похожа. И замужем ли?
Графиня Мари Липская. Отец у нее был то ли русским, то ли поляком, но перебрался во Францию еще до той Великой войны, женился на француженке. Родилась в 1912-м, в Париже, еще десять лет назад перебралась в Тулон – по слухам, из-за романа с каким-то морским офицером. Образованна, свободно говорит по-немецки и по-итальянски. Благонадежна, в подозрительных и порочащих связях не замечена. Владеет здесь чем-то вроде клуба, где бывает весь высший свет, и германские офицеры тоже. Этим и живет – перепродажа антиквариата, произведений искусства, старых книг, а также посредничество в торговых сделках и информация, она в Тулоне знает всех сколько-нибудь значимых. Ну и женщины – нет, герр адмирал, не бордель, хотя по сути… У нее есть подруги, такие же приличные дамы, замужние и нет. Им тоже хочется бывать в обществе, а не скучать дома, и они посещают клуб, и нередко находят мужчин, с которыми встречаются постоянно – ясно, что и графиня имеет что-то с этого, за услугу. Живет богато, явно не стесняясь в средствах. Постоянного мужчины не замечено.
Для Тиле всё стало ясно. Он, фактически командуя морскими силами Еврорейха на Западном направлении, держал свой флаг в Нарвике, Бресте, Ферроле, Гибралтаре – но вот в Тулоне не бывал. В то же время «адмирал-берсерк», кавалер всех мыслимых наград кригсмарине – и Рыцарского креста с Мечами, Бриллиантами, Дубовыми листьями и Почетного кортика (который ему вручил в Берлине лично рейхсфюрер, номинально командующий ваффенмарине) – адмирал, принесший Германии «победу, равную Скагерраку», был фигурой, знакомство с которой – уже капитал. А значит, эта курица (умна, образованна – значит, с напыщенным видом может рассуждать о самых заумных материях, и не больше!) – будет безумно горда назавтра рассказывать «в обществе», как беседовала, а может и не только, с самим Тиле. «Что ж, курица, будут у тебя после такие воспоминания! И не только о беседе».
Дама охотно села к его столику. И то, что было дальше, полностью оправдало ожидания Тиле – любезности, красивые слова обо всем, что в «обществе», согласно этикету, может служить темой пристойной беседы. Дура, неужели неясно, что мне от тебя нужно лишь одно? Ведь старый солдат, давно не слышавший слов любви – заслужил большую награду, чем какие-то слова!
– Куда поедем?
– О, герр адмирал, а разве вы не хотите посмотреть на мой клуб и произведения искусства, что я там собрала – сейчас там никого нет, и никто нам не помешает! И это совсем рядом, буквально в нескольких кварталах!
Графиня сама вела маленький «ситроен»; «мерседес» с Тиле, адъютантом и двумя охранниками от СД ехал следом. Ехать и в самом деле оказалось недалеко: центр города, фешенебельный район, апартаменты графини занимали целый этаж старого дома – это рассказал адмиралу один из офицеров-охранников, там уже бывавший. Тремя кварталами дальше находилось гестапо, по улице мимо прошел немецкий патруль – сама мысль о нападении макизаров казалась невероятной, однако же, как положено по инструкции, двое телохранителей поднялись в дом первыми, чтобы убедиться в отсутствии любой угрозы и подозрительных лиц – вернувшись, доложили, всё чисто. Графиня рассмеялась:
– Ах, герр адмирал, неужели вы думали, что я связана с маки? Меня же знает весь Тулон, уже столько лет! И поверьте, мне здесь ну совершенно не нужны проблемы!
«У тебя будут проблемы, курица, если ты не замолчишь! – подумал Тиле, на время отпустив охранников (не хватало еще, чтобы они торчали за дверьми). – И мне не интересны твои рассуждения про импрессионизм, или как там называется эта мазня, что развешана по стенам? Предлагаешь пройти в гостиную, где уже сервирован стол? Вино, фрукты, прибор на двоих – но я после ресторана сыт уже! И мне надо совсем другое – спальня где?»
Меч путался в ногах. Настоящий самурайский меч, который всё же вручил ему Мори Танабэ – меч, принадлежащий одному из пилотов: «Вопреки обычаю он ушел на вылет без клинка, несущего удачу – и не вернулся». Японский меч-катана был мало похож на саблю, полагающуюся офицерам кригсмарине при полной парадной форме, а уж носить его вместе с кортиком не укладывалось ни в какой порядок – но кто будет указывать адмиралу, да еще герою с такой репутацией; отчего Тиле пристегнул меч, отправляясь на торжество, не знал он и сам – может быть, из-за иррациональной веры, что японец прав, и Меч действительно дарует владельцу какую-то способность, или просто удачу. Рукоять, приятная на ощупь, удобно лежала в ладони, а тонкий, слегка изогнутый клинок, казалось, сам просил крови – взяв меч в руку, хотелось прочувствовать, как он рассекает плоть; сейчас Тиле отлично понимал самураев, проверявших новый меч на первом встреченном путнике, а также считавших, что если клинок долго не пил кровь, он теряет не только остроту, но и Силу, даваемую владельцу.
Захотелось вдруг выхватить меч и ударить эту курицу, как учил Танабэ-сан, сверху вниз, «опусканием журавля». Желание было таким сильным, что Тиле даже убрал руку с эфеса, боясь не сдержаться. «Да не хочу я сейчас твоего вина – а, вот это, кажется, спальня! Что за беспорядок, всё разбросано, какой-то чемодан посреди, и свернутая трубкой картина, вынутая из рамы… Курица пищит, что только приехала, не успела распаковаться? А вот на кровать тебя – воистину королевских размеров, с пологом поверх!»
Он взял ее грубо, как матрос, год не видевший берега. Даже разорвал на ней платье, не дожидаясь, пока она его снимет. Она что-то пищала, ему же хотелось ее придушить. «Что у вас есть хорошего, французики, кроме ваших женщин? И лучшие женщины должны принадлежать победителю, во все времена, разве это не так?» Ему не было дела до ее чувств, и даже – жива ли она вообще. Он хотел получить удовольствие и снять напряжение, всё остальное было неважно.
А когда всё закончилось, и он, одевшись, пристегивал меч, то снова отчего-то захотел опробовать клинок на этой курице, но сдержался. Потому что он снова придет в этот дом, когда захочет, и без всякого приглашения – он здесь хозяин, и в его власти отправить эту даму, и всех ее знакомых, в гестапо. Напряжение почти исчезло, какое-то едва заметное беспокойство еще сидело на самом краю его сознания, но он не стал задумываться. Можно теперь и выпить вина. А затем – повторить.
И когда он уже поднес бокал ко рту, в голове его вдруг всё стало четким и ясным, как во время боя, когда Полярный демон касался его сознания.
Она только приехала? Беспорядок в комнате – при собранном чемодане? И нет следов пыли – может, убирает прислуга? И стол, накрытый на двоих – значит, она заранее знала, что я буду здесь? Или она собралась немедленно уехать, сразу после того, как я уйду?
Но он успел проглотить содержимое бокала. И почувствовал, как качается под ногами пол. А графиня смотрела с усмешкой, взглядом умным и жестоким – глазами врага.
– Ты меня отравила, тварь?!
Рукоятка меча будто сама ткнулась в ладонь. Но в глазах уже всё плыло, и не было сил. Кажется, он успел еще выбросить клинок вперед, целясь прямо в ненавистное красивое лицо женщины, и услышал вскрик. Затем паркет стал вертикальным, и сознание померкло.
Он пришел в себя… сколько прошло времени, неизвестно. В той же самой комнате, посаженный в кресло посредине. Еще здесь были двое, в штатском, один молодой, второй постарше. На краю стола лежала медицинская сумка, шприц, ампулы, а тарелки были сдвинуты все в сторону.
– Вы всё видите, слышите, находитесь в полном сознании, – сказал пожилой, – но не можете пошевелить и пальцем. Новейший препарат, разработанный УСО. Как судья, я сейчас зачитаю ваш приговор – ну а после, как доктор медицины, удостоверюсь в вашей смерти и подпишу документ. Эти британцы такие законники – нет бы просто пристрелить или взорвать! Но стрельбу на улице сочли слишком шумной, не меньше десяти человек бы потребовалось, с автоматическим оружием, и несколько автомобилей. Так что проще и дешевле – вот так, заодно и суд по всей форме проведем. За прокурора выступит мсье Гастон – ну а адвоката вы себя лишили сами!
Молодой человек подошел к Тиле и с размаху ударил его по лицу. Странно, но адмирал ничего не почувствовал, лишь голова сильно мотнулась назад.
– Немецкая свинья! – прошипел Гастон. – Та женщина, которую ты изнасиловал и изуродовал – это моя жена! Сейчас я тебе отрежу нос, уши, выну глаза. Чтобы было, как в Библии, око за око, зуб за зуб!
– Не надо, – сказал доктор. – Он всё равно ничего не почувствует, этот препарат работает еще и как анестетик. И через час нас не должно быть в Тулоне. Итак, Август Тиле, родившийся в 1893 году в Шарлотенбурге, обвиняется в военных преступлениях, как то: убийство пятнадцати тысяч человек пассажиров и экипажа лайнера «Куин-Элизабет», двух тысяч человек экипажа линкора «Айова», а также еще в общей сумме двенадцати тысяч человек, терпящих бедствие на море. В нарушении правил и обычаев войны, никак не вызванных военной необходимостью. В расправе с особой жестокостью с беззащитными людьми, гражданами Великобритании и Соединенных Штатов. Факт преступления и вина подсудимого доказаны достоверно. Приговор – смерть! Приведен в исполнение 6 декабря 1943 года. Протокол составлен, подписи: доктор медицины Анри Брокар и лейтенант французского флота Гастон Сенжье. Мадам Сенжье выйти не может, вы изуродовали ее, рассекли лицо, для женщины это хуже, чем если бы мне отрезать руку или ногу – но ее супруг имеет право подписи за нее.
Тиле хотелось взвыть. Не только затем, чтобы его услышал на улице патруль. Он не раз представлял себе русского адмирала, одержимого Полярным Ужасом, или даже управляющего им – без всякого сомнения, это был беспощадный ледяной великан, истинно арийской внешности, живое воплощение скандинавского бога Тора. Однако же смерть в бою с таким врагом – это не позор, а даже почет, в какой-то мере! Но этот старый, толстый, низенький француз («интересно, как он убегал от нас в сороковом!»), презренный унтерменш, грязь на арийском сапоге – как он смеет посягнуть на него, своего господина! «Франция, эта европейская подстилка, может лишь подло бить из-за угла, а не сражаться честно! Или служить шавкой для других, более сильных – пока мы были сильнее, склонились перед нами, стоило же весам качнуться – переметнулись на сторону англичан! И вы за всё заплатите, вы и ваша ублюдочная страна – мне не придется объяснять фюреру, отчего я не победил, теперь это с охотой сделают другие, сказав: из-за измены, предательства лягушатников! Что после будет с Францией, страшно и представить!»
Вот только ему это, здесь и сейчас, не поможет никак. Мысли метались лихорадочно, пытаясь найти выход. И не находили.
– Однако, герр Тиле, у нас времени мало, – сказал доктор и достал фотоаппарат-«лейку»: – Это чтобы в доказательство запечатлеть ваш труп. Ну что, Гастон, справимся сами, или кого-нибудь с постов позвать?
– Что вы, мсье, я эту работу за честь сочту! – усмехнулся Гастон. – Мы тебя на британский манер казним, свинья! Ты у нас попляшешь, как на рее. Жаль, что ты не прочувствуешь – чертов препарат!
Они накинули на шею Тиле петлю, прямо в кресле – веревка была уже пропущена через крюк от люстры на потолке. И вместе, дружно, потянули за свободный конец. Адмирал захрипел, боли не было, но перехватило горло и стало нельзя дышать. Затем в глазах поплыли красные круги, как у утопленника.
И наступила тьма.

Берлин, рейхканцелярия. Следующий день 
Опять предательство?! Лучшего флотоводца Германии, моего «берсерка», убили французы! Истинный германский рыцарь, непобедимый в бою, пал, сраженный подлым ударом в спину! Мы не смогли тебя уберечь – но сумеем страшно отомстить!
И вы говорите, до того эти лягушатники предательски уклонились от боя? В то время как Тиле на своем флагмане дрался с двумя американскими линкорами, они пришли, показались, и не вступили в сражение, испугавшись всего одного корабля? А крейсер «Марсельеза» перешел на сторону врага во время битвы? Они украли победу у флота рейха! Я говорил, что французам нельзя доверять – и что они недостойны служить даже добровольцами в частях СС. Вы же настаивали на обратном – и кто оказался прав?!
Измену надо выжигать с корнем! Расстрелять адмирала Дюпена и командиров французских кораблей! А куда смотрели кригс-комиссары? Всех их рядовыми на Восточный фронт! Провести самое тщательное расследование на предмет причастности высшего командования французского флота и французских властей! Решили ударить в спину сражающейся с русскими ордами Германии? Они об этом пожалеют!
Год назад я обещал французам за непокорность режим самой жестокой оккупации. Они решили, что я шучу? Так пусть они это получат!

Берлин, кабинет рейхсфюрера (он же командующий ваффенмарине).  
Через час 
– Заключенный номер… прибыл.
– Ну, Руди, ты уж прости старого друга. И позволь поздравить с возвращением свободы и чина.
– Генрих, давай без любезностей. И скажи прямо, что тебе снова понадобился мой опыт сыскаря. Что на этот раз случилось?
– Я распорядился, чтобы тебе давали газеты. Что скажешь про убийство нашего «берсерка» Тиле?
– Я так понял, что кого-то уже поймали? Или пока нет?
– Поймать исполнителей – это полдела. Главное – найти тех, кто за ними стоит.
– Подозреваешь заговор? Французы – или наши?
– А вот на это вы, группенфюрер Рудински, и дадите ответ.
– Если рассуждать здраво, собственно макизарам адмирал никак не мешал. Значит – приказ был из Лондона.
– Вот только кому, Руди? Одно дело, если это узкая операция их УСО руками привлеченных маки или собственной агентуры. Второе – если это не одни британцы, но и общефранцузский заговор, в чем уверен фюрер. И он сгоряча отдал приказ немедленно расформировать экипажи всей французской эскадры – а я, как командующий ваффенмарине, не могу такого допустить, поскольку сейчас эта эскадра – практически всё, что осталось от флота Еврорейха! Так что приказ фюрера будет исполнен, но с поправкой – будут изъяты лишь причастные к заговору, которых найдешь мне ты, а не все подряд. Если конечно, этот заговор есть – если же нет, то будет достаточно списка наиболее неблагонадежных и наименее ценных – для показательной расправы. И третье, самое худшее – если в игре кто-то из наших, решивших слить фронт на западе перед англичанами и янки. Такие вот три слоя, три дна – и постарайся нырнуть поглубже, Руди, мне нужно знать, с чем мы имеем дело. Подчиняться будешь мне одному, полномочия у тебя будут самые широкие. Даже сам Модель, который сейчас во Франции всё решает – вместо декоративной фигуры Петена, лишь озвучивающей его волю – может только просить тебя, но не приказывать. Ты только найди – кто?
– Сделаю, Генрих. Если это дела людей, а не поднявшихся богов.

Интервью журналу «Пари матч». 
Записано в Париже, 1960 год (альт-ист) 
Да, это я, Гастон Сенжье. Участник той самой, «наиболее известной акции французского Сопротивления» – куда уж известнее, после этого фильма! Как видите, совсем не похож на Жана Марэ, сыгравшего там меня.
Количество «Оскаров» – совсем не показатель исторической правды! Не мог я сходить с борта «Страсбурга» после Лиссабонского сражения, поскольку на тот день был дезертиром, живущим в Тулоне по чужим документам – если бы поймали, штрафные батальоны Остфронта – это самое меньшее, что мне грозило. И у моей Мари с Тиле не было романа, и она не терзалась сомнениями, кого предпочесть, меня или его, и что выбрать, патриотический долг или чувство – потому что впервые увидела этого мерзавца всего за час до того, как это случилось. И сам «великий Тиле» вовсе не был похож на древнего викинга, каким он там изображен, гигант безупречной нордической внешности, вполне уместный на палубе драккара в рогатом шлеме – мне он не показался ни великим, ни ужасным, и к тому же был гораздо старше, чем киногерой.
«Убить Берсерка» – и на афише Мари с мечом в руке? Уверяю, она никогда не держала в руках оружия! Жизнь была для нее, как игра, театр, блеск – она просто не воспринимала всерьез опасности, легко порхала, как мотылек у огня! И то, чем мы занимались, было для нее не больше чем очередная роль – «шпионка в стане врага, как это романтично!» Парадоксально, но это ее выручало – наверное, в гестапо были очень серьезные люди, и они не могли представить, что столь легкомысленное на вид существо может быть хоть сколько-то опасно!
Нашим куратором от британского УСО был «месье Поль». Не знаю его настоящего имени и звания, он безупречно говорил по-французски, и по виду и манерам был как настоящий француз. Он уже был с «доком» Андре, когда я и Мари присоединились к группе. Но это был британец, знаю достоверно. Как – из очень напряженного разговора, как раз перед тем делом. Когда он передал нам приказ – и ясно было, что после все мы, скорее всего, погибнем, ведь гестапо будет очень тщательно искать виновных, а скрыть следы почти невозможно! В то же время мы уже слышали про британские планы после взять с нас огромную контрибуцию, а возможно, и установить свой оккупационный режим, и Андре спросил, ради чего нам идти на смерть – чтобы сменить немцев на англичан? Но «месье Поль» не уклонился от ответа, а честно сказал: «Разве Британия не является пока единственной европейской страной, непримиримо воюющей с немецким фашизмом, единственным островом света в океане тьмы, и несущей тяжелые потери, терпящей огромный урон? Разве не справедливо, что все прочие, поддавшиеся злу, хотя бы возместят Британии эти затраты, вместе с расходами на свое освобождение? Но если Франция восстанет и присоединится к стороне добра, это обязательно будет зачтено – и эта акция нужна прежде всего нам, чтобы показать, что и по эту сторону Пролива злу служат не все». – «Вы рассуждаете как проповедник», – заметил Андре. «А разве эта война не является чем-то большим? – ответил англичанин. – Битва, где решается судьба всей мировой цивилизации, фашизм или демократия, гнет или свобода!»
Наверное, «месье Поль» был священником, миссионером в той, довоенной жизни. Как это было давно!
Я вспоминал, как мы ездили с Мари на Ривьеру летом тридцать девятого. Последний раз мы были счастливы вместе. Ей нравилось быть в центре внимания – помню, как она ответила мне, когда я делал ей выговор по поводу кого-то из ее поклонников: «Если хочешь, вызови его на дуэль, а я посмотрю на это зрелище!» Но она всегда возвращалась ко мне. И всё же была патриоткой – «прекрасная Франция» была для нее не пустым звуком!
Она и была центром нашей группы. Хотя командиром был Андре. Еще в группе были Марселец, бывший матрос; Иван, русский, бежал из лагеря пленных, кажется, летчик, и я не знаю его подлинного имени, мы звали его так; еще Легионер, действительно отслуживший в Иностранном легионе; а также Фернандо, Родриго и Исабель – двое парней и девушка, испанцы, у них были какие-то проблемы с режимом Франко после их гражданской войны. Нет, радиста у нас не было – мы передавали всё Андре, а он «месье Полю» во время его приездов в Тулон. И основную информацию добывала Мари, а мы были на подхвате. Я даже не мог у нее появляться открыто, ведь по документам я был совсем не ее муж – лишь иногда, не чаще чем раз в месяц или два… Потому я ждал, когда мы, выполнив приказ, должны наконец будем бежать из Тулона. В Швейцарию – и будем жить там до конца войны, а затем долго и счастливо, пока смерть не разлучит нас. Мы были молоды и верили в лучшее.
В тот день мы собрались все в доме Мари. Родриго с Исабель изображали влюбленную пару снаружи, на улице, а мы шестеро ждали в квартире этажом выше. «Месье Поля» не было, он никогда не ходил с нами на акции, лишь передавал приказы, а после принимал рапорт. Мы слышали, как все подъехали, сначала зашли гестаповцы, осмотрели внизу – и поднялись к нам, позвонили в дверь. Тут выглянула соседка напротив, мадам Тарваль, и сказала, что «это квартира месье Дефанжа из интендантства (на это имя были документы у Андре), но сейчас он в отъезде, там никого нет». Она отвечала искренне – мы зашли с черного хода и сидели тихо, не зажигая свет. Милейшая старушка, чуждая войне и политике – я узнал, что ее после арестовали и отправили в концлагерь, всего лишь за то, что она невольно выручила нас!
Мы сидели и слушали. Так как в квартире-«клубе» Мари нередко бывали интересующие нас лица, то мы сделали прослушку – скрытые микрофоны в нескольких комнатах, а наверху не репродуктор, а телефонный аппарат, и если снять трубку и нажать одну из кнопок под ним, то слышно, что происходит в выбранном помещении. И тогда слушал я – как этот подонок насиловал Мари! Но Андре приказал ждать, не вмешиваться! Мы должны были войти, лишь когда мерзавец уснет после бокала вина. Снадобье дал «месье Поль», и несколько раз повторил, всё должно быть по всей форме, не просто труп, но с фотографиями и подписанным приговором. И если бы поднялся шум – по улице даже в этот час ездили и ходили немцы, нам было бы не уйти.
А после мы не поняли что случилось. Затем Мари сказала странным и спокойным голосом – заходите, я открою. Она прижимала к лицу окровавленное полотенце – и упала в обморок, лишь отперев дверь. Эта немецкая скотина ударила ее саблей, снизу вверх, вот сюда, в скулу – и клинок был острый, как бритва, слава богу, череп не рассек, но снес ей щеку, ухо, нос, левый глаз – как она не упала сразу от боли, а еще сумела нас впустить, не знаю! Андре наложил повязку, что еще мы могли сделать? Затем мы разошлись, как было сговорено, Иван с Марсельцем в подъезд, Легионер с Фернандо к черному ходу, Родриго с Исабель так и прогуливались внизу, ну а я и Андре приступили к исполнению приговора, эта фашистская свинья уже пришла в себя, но не могла шевелиться, так и было задумано, чтобы он всё видел и понимал.
Так что не было сцены из фильма – когда он всего лишь бьет Мари кулаком, не успев выпить вина, тут вбегаем мы, он выхватывает саблю, а мы пытаемся одолеть его приемами французского бокса сават. И тем более не могло быть – когда он хочет добить меня, раненого, и тут очнувшаяся Мари хватает со стены рыцарский меч и отважно вступает в бой. Там было оружие, развешанное по стенам – но не в этой гостиной. И конечно, женщина не может так легко и долго махать громадным двуручником – это лишь кино. Не говоря о том, что эпизод явно затянут – и такой шум был бы слышен на улице первому же немецкому патрулю. И что в таком случае делали наши товарищи на лестнице? Но сама сцена снята эффектно. Эх, если бы всё было так!
Ну а после нам надо было бежать как можно скорее и дальше. Порознь – так легче было затеряться. Я сопровождал Мари, «несчастную жертву мужа-ревнивца», мы ехали к швейцарской границе, вместе, но при проверке документов не показывая, что знакомы. Это спасло ее, когда меня сняли с поезда. На вторые сутки немцы уже устраивали по всей Франции облавы, проверку с личным досмотром и обыском багажа, не ограничиваясь одними документами. Я взял кортик Тиле – по бумагам, я был отставным офицером, мог иметь кортик в вещах. Из глупого самолюбия – кортик того самого адмирала, которого так боятся британцы. Если бы не слухи о британской контрибуции, и если бы я не был моряком… Глупость, мальчишество, погубившее всех нас! Но я сделал это – и уже не повернуть назад.
Это был наградной кортик – Почетный кортик кригсмарине, украшенный бриллиантами, с золотым эфесом и дамасским клинком. Всего их было сделано, кажется, полсотни, и награжденные были наперечет, ведь кортики вручал, по уставу, лично командующий немецким флотом. И эта вещь никак не могла оказаться у французского отставного офицера! Немецкие жандармы не были знатоками флотских наград, но, не разъясняя причины, предложили мне сойти, вежливо предложили, «формальность, месье, уладим – и поедете следующим». А Мари поехала дальше одна – слава богу, немцы не поняли, что мы были вместе! Затем приехал немец-флотский, увидел кортик – и для меня начался ад!
Не верьте, что попав в гестапо, можно молчать. Меня сломали через сутки. Я рассказал всё, что знал, про всех – и про Мари тоже, надеясь, что она уже в Женеве! Странно, но немцы не знали про ее ранение – а ведь в квартире осталась ее кровь, и полотенце, и бинты! И окровавленный меч – это лишь в фильме она носит катану в зонтике, ну как бы это было возможно, у японского меча клинок не только длиннее, но и изогнут, и спрятать его так, переделать зонтик под ручку-ножны, просто нельзя! И не было никогда сцен, где она, в секунду выхватив меч, рубит немецкий патруль или убивает их офицеров, подошедших к одинокой даме на вечерней улице – если бы всё было так ярко, просто и красочно, как в фильме! Но она сумела уйти в Швейцарию, в ее состоянии и не попасться – вот это был подвиг!
А у меня были очные ставки с теми, кого поймали. С Марсельцем, с Фернандо, с Легионером – и хочу верить, что не я первый заговорил, выдав всех. Слышал, что Иван был убит, пытаясь перейти границу в Швейцарию. Андре был арестован позже, уже в сорок четвертом. Про Родриго и Исабель ничего не знаю, но никогда после не слышал о них как о живых – хочу надеяться, что их не поймали, и они живут где-то, долго и счастливо. Как не вышло у меня.
Я не знаю, отчего меня не расстреляли – как всех моих товарищей. Может быть, считали более важной фигурой – если привезли в Берлин и допрашивали уже там. И каждый день я ждал смерти – ну а после пришли русские.
Блистательный Жан Марэ – это я в фильме. И полуслепой инвалид, неспособный сделать шаг без костылей – живу на пенсию от французского правительства, едва хватает на эту квартиру и чтобы не помереть с голода. И так шестнадцать лет – как закончилась война.
И Мари… Как я разыскал ее после, это отдельная история. Благодарю за всё еще одну святую женщину, Веру Аткинс. Именно она вытащила меня из лагеря для «перемещенных лиц», куда я попал после репатриации от русских, находясь под подозрением, не был ли я перевербован сначала гестапо, затем НКВД. А после она же дала мне адрес Мари – перебравшись в Париж, я сразу написал ей. Это всё, что я мог сделать, ведь даже путь до продуктовой лавки давался мне с трудом. И моя Мари вернулась ко мне в сорок седьмом, и мы прожили вместе еще пять лет.
Тогда еще не умели делать хорошей пластики. Боже, что эти коновалы сделали с ее лицом! После той светской жизни, к которой она привыкла – сидеть со мной безвылазно в этой квартирке, умирая от скуки и безденежья! А я не мог дать ей того, что она заслуживает – видите, на кого я похож после гестаповских пыток? И она еще боялась, что я встречу другую, не изуродованную, и ее брошу! Кончилось тем, что она приняла яд и не проснулась. И всё было, как мы мечтали когда-то: «Вместе, пока смерть не разлучит нас». Ну, а я еще доживаю.
Вот, последняя наша хорошая фотография, сохранившаяся, несмотря на всё. Ривьера, август тридцать девятого. Мы молоды, красивы – и нет еще войны.

Лазарев Михаил Петрович. 
Подводная лодка «Воронеж», 14 декабря 1943 года 
«От диких фиордов, от гулких скал, от северных берегов. Норманнский ветер ладьи погнал, надул щиты парусов…»
Эта песня из нашего времени, запускаемая по корабельной трансляции при выходе в боевой поход (не на учения), уже стала нашей традицией. В отличие от «Растаял в далеком тумане Рыбачий…», которую сейчас, наверное, так же крутят на эсминцах, сопровождающих нас. Мы еще помним, что мы не отсюда, и хотим сохранить что-то из наших родных времен, чтобы напоминало нам о доме.
Но эта война – наша война.
Вместе выходим из Главной базы, курс на север, до изобаты триста, тут наши пути разделяются – на время. Эсминцы уходят на запад, пойдут привычным уже путем в шхерах, мимо Печенги, Киркенеса, Вадсо, Варде, Лаксэльва и до Нарвика – теперь у нас в дополнение к Печенгской и Порсангерской сформирована еще и Нарвикская ВМБ (для сухопутных поясню, что военно-морская база в данном случае – не синоним военного порта, а скорее аналог военного округа, со своей территорией ответственности и прикрепленными силами). Ну а мы, погрузившись, идем в Норвежское море, осмотрим там на предмет немецких лодок, встречаемся с эсминцами в установленной точке рандеву, и идем к острову Медвежий – встречать гостей.
Такого Мурманск, наверное, еще не видел – ну разве в восемнадцатом году, в британскую интервенцию! Но теперь они идут к нам именно как гости, как союзники – пока! Какие корабли? От американцев линкор «Массачусетс», тяжелые авианосцы «Уосп» и «Хорнет» (не те, довоенные с этими названиями, успевшие уже отличиться и погибнуть в боях на Тихом океане, а новейшие «эссексы», оба только что вступили в строй), тяжелые крейсера «Уичита» и «Канберра», легкие «Хьюстон» и «Майами», две дюжины эсминцев… и целый дивизион – восемь больших подлодок типа «Балао», эти-то какого черта здесь? От британцев – линкор «Кинг-Эдвард», тяжелые крейсера «Норфолк», «Лондон», «Девоншир», легкие крейсера «Роялист» и «Беллона», десять эсминцев… и тоже подлодки – пять штук? Это с кем же союзники воевать собрались – у немцев, насколько нам известно, от Арктического флота в Тронхейме осталось три эсминца (и то «нарвик» всего один), пять «больших миноносцев» тип Т и всякая мелочь, внимания не заслуживающая – хотя бы потому, что ей дальности хода не хватит до маршрута союзной эскадры. Субмарины – это серьезнее, но и их в 11-й (арктической) флотилии кригсмарине, по данным разведки, осталось десятка полтора, причем новейшие «тип XXI» не замечены вовсе – хотя могли из Германии прийти. Так ведь «лодки с лодками не воюют», не изобрели пока в этом времени противолодочных торпед?
Мы – это совсем другой разговор. И имеем приказ, переданный мне комфлота Головко, но исходящий из Москвы. Поскольку единственная в ВМФ СССР (и в этом времени вообще) атомарина подчинена непосредственно Ставке, а Северному флоту лишь оперативно придается на время конкретной операции. А значит, боевая задача, перед нами поставленная, – это дело политическое, а не просто утопить несколько боевых единиц противника.
Первое – быстро пробежаться по району, при обнаружении немцев – топить. Там, конечно, и наши силы ПЛО смотрят – но если проскочит кто, та же «двадцать первая» неучтенная? Вторая – встретить союзную эскадру, на которой, как нам сообщили, следуют в Мурманск и дальше в Ленинград Рузвельт и Черчилль (да, если в будущем станут снимать кино, то выйдет не «Тегеран-43», а «Ленинград-43»). И третья, «полуофициальная», – присмотреть, чтобы союзники хорошо себя вели. Надеюсь, что властители не идиоты – но ведь это вполне по-английски, не война, а «ограниченный инцидент», недоразумение, силу показать, а что кого-то при этом убили, ай эм сорри, извинении примите – в диких странах вроде Занзибара такое сплошь и рядом было. Это, конечно, если их президент с премьером дружно спятили, мы всё ж не какая-нибудь Нигерия – но лучше быть параноиком, чем благодушным!
Хотя весьма вероятно, что всё это – работа на публику. Показать до переговоров, какие мы сильные – страшно, аж жуть! Ну а подлодки – читал, что в нашей истории англичане посылали свои субмарины на наш театр, «чтобы с условиями ознакомить» – наверное, на случай, если завтра воевать.
Нам, в общем, по барабану. Топить союзников нам дозволено или по получении особого на то приказа, или же если они первыми откроют по нашим огонь. Даже две «шестьдесят пятых» под этот случай в аппаратах так и лежат – родные еще торпеды, нашего времени. А чтобы контролировать правомерность наших действий, с нами идет Кириллов – без санкции которого я применить оружие по англо-американцам права не имею.
Выйдя в Норвежское море, получили сводку из штаба – немцы зашевелились! Их лодки идут из Тронхейма на северо-запад, дальнее ПЛО Нарвикской базы уже потопило две штуки, а обнаружено было больше. Так, значит тут и наши «катюши» должны быть, ведь «дальнее ПЛО» – это самолеты обнаруживают, сообщают место, курс и скорость, а большие лодки типа К, первый дивизион, выходят на перехват, без всяких противолодочных изысков – обычными торпедами по надводной цели. Но ситуация «своя своих не познаша» нам не грозит, сигнатура «катюш» у нас записана, а нас на поверхности никто не увидит. Так что – обнаруживаем и топим.
Ничего героического не было. Похоже на отработку учебно-боевой задачи – доклад с ГАК, «контакт, пеленг, предположительно ПЛ, дизельная». Сближение, уточнение сигнатуры. И выход в атаку. Немцы шли под шнорхелем, это, может быть, и спасало их от обнаружения нашими самолетами – но в таком виде лодка мало того что слепая и глухая, так еще и сама гремит дизелем на всё море. Они обычно не замечали нас, идущих на двадцати узлах наперехват – и даже до самого последнего момента не слышали наши торпеды.
Буров, наш торпедист, был недоволен – ему опять по каждому случаю подробный доклад писать. Поскольку наши «целевые» торпеды пока еще малосерийные, почти штучного изготовления – зато управляются по проводам. Причем наши из БЧ-3 так наловчились, что ГАК в активном включают на последнем этапе, а до того наводят по совмещению пеленга. И немцы ничего не успевают понять. Но Бурому от этого не легче – конструктора систем наведения требуют, чтобы былы указано подробно все условия стрельбы, а также гидрология, и как работала техника, не было ли сбоев – как иначе узнать, отчего мы этими торпедами здешнего производства попадаем более-менее стабильно, а «катюши» через раз – да оттого, что компьютерная БИУС не чета здешним «Бусям», погрешность ниже в разы, и торпеда с гарантией подходит к цели на радиус сработки неконтактного взрывателя, а с местными выходит лотерея. Но всё равно выше, чем прямоходными болванками стрелять. Но менее эффективно, поскольку болванки стоят на порядок дешевле.
Потопили уже четвертую «немку», по сигнатуре «семерки», ни одной «двадцать первой». Саныч после сказал, что я стоял в ЦП с видом киплинговского полковника – Африка или Индия, девятнадцатый век, и смотрит полковник со стены крепости, как внизу несется в атаку громаднейшая орда, с дикими воплями, тряся железом. А полковнику скучно, потому что на стене пулеметчики уже закладывают ленты в «максимы», а за воротами строятся солдаты, примкнув штыки – и будет сейчас, как много раз прежде, сначала грохот очередей, а затем ворота открыть и добить уцелевших – и одна лишь у полковника мысль: «Господи, где ж их столько хоронить, опять же вонять будет, хоть святых выноси!» Так и я, слыша доклад об очередной цели, думал с раздражением: да сколько же вас – скорее бы потопить и идти, наконец, к Медвежьему! А то, ей-богу, надоело уже!
Помню, как в моем времени, где-то в девяностых, в день Победы по телеящику показывали встречу с ветеранами. Ведущий, насквозь демократический, какой-то вонидзе, журналисты – и несколько стариков с орденами. И одному из них, отрекомендовавшемуся как снайпер, убил двести фашистов – какая-то демократическая журналисточка, встав, задала вопрос: «А вы не думали, что они такие же люди? Что у них там семьи есть? Неужели после вам никогда не было стыдно?» И я очень хотел бы услышать ответ вскинувшегося деда – но ведущий тут же вмешался, заткнув всем рот словами «о памяти павших в той войне», длинной такой тирадой, в завершение которой «павших солдат всех  воюющих сторон». Интересно, что сказал бы этот козел, попав вместе с нами в это время? Нет, мне не доводилось самому видеть зверств фашистов на нашей земле – но Большаков и его ребята видели. И Аня рассказывала – а уж она-то в своем партизанстве насмотрелась… Бывают ли добрые и хорошие фашисты – я скорее в волков-вегетарианцев поверю!
Знаю, что скажут мне: в вермахте и кригсмарине, в отличие от нас, на время службы приостанавливалось даже членство в нацистской партии. С поправкой: в этой истории уже такого нет, после Сталинграда Гитлер такой порядок упразднил, вместе с введением кригс-комиссаров. И какая разница, носит или нет этот конкретный фриц партбилет в кармане, если он воюет за установление своего фашистского порядка? Отличие будет после: когда победим, беспартийные будут воевать уже за наш порядок, под флагом ГДР, ну а партийные как минимум поедут далеко и надолго, в теплые места вроде Норильска или Магадана. Ну, а пока вы не сдались – как сказали не только Симонов и Эренбург, но и (в этой истории) патриарх Алексий, глава нашей Церкви – убийство фашистской твари грехом считаться не может.
На четвертом утопленнике немцы наконец закончились. Ну всё, идем к Медвежьему!

Подводная лодка U-1505. Западнее острова Медвежий. 
Этот же день 
Шайзе! Швайне! И это офицер кригсмарине?
Сначала всё было хорошо: фанфары, награды. Вернувшись в Брест, корветтен-капитан Шнее узнал, что, оказывается, на его счету не два, а целых три американских авианосца, если считать первым еще тот, у Нарвика. И еще «папой» Деницем было установлено, что при награждении подводников никакой бюрократии и волокиты не было, так что Шнее получил Мечи к своему Рыцарскому кресту с Дубовыми листьями (еще Бриллианты – и будет сверхгерой кригсмарине!). А назавтра его портрет был на обложке журнала, где напечатан и рассказ о его подвигах – что было, если подумать, не совсем хорошо, зачем нужна слава как у Тиле, которого взбешенные янки вместе с британцами клятвенно обещали повесить?
Но пока ведь жизнь прекрасна? Была, в течение двух дней! Вопреки ожидаемому отдыху в прекрасной Франции по случаю такой победы, экипаж U-1505 совместно с U-1507 получил приказ идти на север. U-1507 командовал этот неудачник и трус Штрель – и за что он получил Дубовые листья к своему Рыцарскому кресту, подумаешь, добил уже поврежденный «Балтимор», а затем долго прятался и удирал от эскорта, и вернулся, не одержав больше ни одной победы – но тяжелый крейсер был сочтен в штабе достаточной причиной для награды, и еще два транспорта, потопленные по всей видимости пропавшей U-1504, приписали этому слабонервному, который, услышав, что надо снова на север, первым делом предпринял попытку опять напиться до белой горячки, и был доставлен на борт под конвоем, со строжайшим приказом кригс-комиссару особо следить, чтобы командир не брал в рот ни капли спиртного!
Адальберт Шнее тоже боялся. Но гестапо казалось ему еще страшнее. Значит, надо всё же как-то выполнить приказ – и остаться живым.
Цель – англо-еврейская эскадра, идущая из Рейкъявика в Мурманск. Любой ценой, не считаясь с потерями, потопить один или оба линкора в ее составе. «Отказ от атаки будет считаться трусостью в бою, запомните особо, герр Шнее». И никому не интересно, что за демона русские выпустили в море – германский офицер должен сражаться за свой фатерлянд даже против всех чертей ада! Сделай всё – а не сумеешь, так сдохни!
В наличии лишь две лодки нового проекта – U-1505 и U-1507, командиром которой назначен этот Штрель, как имеющий боевой опыт, старший в чине и награжденный Рыцарским крестом. Тот болван в штабе, отдавая приказ, не видел лица Штреля – ясно было, что этот «герой» всеми силами мечтает оказаться где угодно, но только не на Севере! Какой решимости, инициативы от него следует ждать – проще отстранить сразу. Есть еще лодки Арктической флотилии – но в данном случае они скорее «мясо», массовка, исключительно для отвлечения на себя сил англичан или русских. Поскольку если эта эскадра так важна, то, наверное, русский «змей» тоже в игре?
И как всего лишь двумя лодками организовать завесу в океане? Как лодке, имея всего лишь пятнадцать узлов полного хода (над водой, длительное время – что уже нереально) найти и перехватить эскадру, идущую со скоростью даже двадцать узлов? А ведь решение есть – и подскажут его русские!
Точка встречи их флота с янки где-то на границе «зон ответственности». Могут ли «кондоры» из Тронхейма засечь русскую эскадру и передать ее курс? У русских нет авианосцев, и значит, для разведчика риск невелик. И атаковать надо в английской зоне, где не будет «змея». Занять позицию заранее и патрулировать на малом ходу, не поднимая ни перископ, ни антенну. Парижский узел связи уже вступил в строй, его передачи на длинных волнах можно принять на глубине десять-пятнадцать, без всплытия на перископную. Штабы предупреждены – самолет скинет информацию на берег, где она немедленно будет передана в Париж, а оттуда нам в море.
А дальше – помоги бог унести ноги! Надеюсь, будет не труднее, чем авианосцы топить!
И если вернусь… Рейху нужны герои! Жалко адмирала-берсерка, проклятые французы! – но это значит, что место первого героя кригсмарине вакантно! И если в люфтваффе кричат: «Будь таким, как Хартман, белокурый рыцарь рейха», – то отчего же в кригсмарине нет равной фигуры, ведь это не только чины и награды – первого героя и гестапо тронуть не решится! А то каждый раз выходить в море под топором, «если не сделаешь – во враги», это никаких нервов не хватит!
Не знаю, кто там плывет в Мурманск – не сам же Черчилль или Рузвельт, а может быть, оба? Но вот Бриллианты, а главное, дальнейшую спокойную жизнь, они мне обеспечат!
Если вернемся живыми.

Лазарев Михаил Петрович. 
Подводная лодка «Воронеж». 
К востоку от острова Медвежий 
И что это было?!
Идем, тихо-мирно, никого не трогаем, глубина сто пятьдесят, ход четырнадцать. И вдруг за кормой, на правой раковине (по-сухопутному, сзади-справа) грохот, да такой, словно целый дивизион эсминцев кого-то бомбит! Мы, естественно, действуем по тактике – курс изменить, увеличить глубину до трехсот, ход полный – свою задачу имеем, и непонятки нам не нужны. Затем стали разбираться, а что, собственно, случилось? Акустики клянутся, что наверху не было никого. Без хода стояли, в засаде? А как тогда нас вычислить сумели, и отчего не преследуют? Не нас бомбили, а кого-то другого – так нет тут никого, уж подлодку бы точно не прозевали! Глубины тут уже под километр, так что в самоподрыв (или управляемый подрыв) минного поля верится с трудом, не изобрели еще ни «кэпторов», ни даже наших реактивно-всплывающих.
Ну и ладно. Корабль никаких повреждений не получил, непосредственной опасности не наблюдается. А в то, что у немцев вдруг появились средства, способные поймать атомарину на такой глубине и скорости… ну, если только те же «зеленые человечки», что нас сюда перебросили, теперь и фрицам что-то одолжили. А хрен его разберет, с них станется! Так что бдить, и докладывать немедленно, если что-то необычное засечем! Хотя если у этих, из будущего, такая техника, что ж они так плохо стреляют – хотели бы восстановить равновесие, так не промазали бы настолько!
В общем, обошлось нам это еще в столько-то сожженных нервов. И лишь когда всплыли под перископную в точке рандеву и связались с «Куйбышевым», то узнали, что сами того не желая, устроили переполох на весь Северный флот – ну, включая штаб, командование ВВС и Нарвикскую базу точно!
Ведь знали же, что у фрицев есть летающие магнитометры! И даже сбивали этих уродцев – летающая лодка «Блом и Фосс» с огромным кольцом антенны под фюзеляжем. Появились они в прошлую зиму, и именно после наших дел – но уже с лета их было незаметно, и пользы мало, уж очень мал радиус обнаружения, надо совсем над лодкой проскочить, какова вероятность? И слишком уязвимы, и ценны – а наши дальние истребители над морем уже летают, скольких фрицев отправили рыбу кормить!
Но вот сейчас немцы снова взялись за свое. И совсем по еврейскому счастью, один такой проскочил прямо над нами. И дал засечку. А вот дальше всё пошло не так, как фрицы думали. Прибор срабатывает, когда дистанция до лодки минимальна. А вот курс ее – не определить! И скорость самолета даже в поисковом режиме, под триста кэмэ в час, и такая же инерция у бомбы, или буя-маркера, даже если бросать немедленно по сработке аппаратуры. А еще добавьте время, необходимое следующей позади эскадрилье юнкерсов отработать глубинными бомбами по площади вокруг маркера, который еще и ветром и волнами сносит. В общем, промахнулись почти на километр, а второй раз засечь нас уже не повезло. И не одно везение – на ста метрах глубины нас еще могли как-то заметить, но на трехстах под водой аппаратуры этого времени точно не хватит!
Тут спохватился штаб Северного флота, перехватив немецкий радиообмен. И представив, что будет, если «моржиху», не дай бог, потопят, поднял в воздух не только истребителей, но и торпедоносцы, «Бостоны-Ж», скорость как у «пешки» и батарея крупнокалиберных в носу. И именно «бостоны» перехватили возвращающихся немцев, а истребители уже к самому концу подошли – короче, из девятки бомберов ушли лишь трое, и магнитометр тоже свалили. Но вот живы мы или нет, не имели понятия, пока мы не вышли на связь. И теперь, как заверил Кириллов, обязательно последуют «оргвыводы» – ведь могли же по тому же радиообмену и раньше понять, кто над морем шастает? И без всякого милосердия к виновным – а вдруг завтра так кого-то из наших потопят? «Вы же, товарищ Лазарев, сами рассказывали, что у вас так в сорок четвертом свои же по халатности штаба авиаполка Щ-402 утопили со всем экипажем, Гвардейскую и Краснознаменную? Мы про ту историю тоже помним – и подобную халатность каленым железом выжигаем, чтобы и думать никто про нее не смел!»
Да, если так пойдет, то и меня по возвращении спросят: «А отчего на недостаточной глубине и малой скорости шел?» Так отвечу – чтобы металл не перегружать! Ресурс же наш не бесконечен, хочется подольше СССР послужить – и ясно, что на трехстах метрах и полном ходу нагрузка и на корпус, и на всю арматуру, и на механизмы гораздо больше? А полноценно сделать ремонт, если всерьез что поломается, вот очень сомневаюсь, что сумеют, на здешней технологии и материалах. Хотя и говорил мне Сирый, что в металлургии и сварке тут здорово продвинулись вперед, уже марки стали есть, которые в нашей истории лишь в пятидесятые пошли. Но надеюсь, примут такое объяснение за уважительную причину?
Ходим в точке встречи уже с американцами. Вот-вот они уже должны быть, слышим их по акустике, до них миль пятьдесят. Наверху наши эсминцы, связь с ними уже установлена. И – «не поход боевой, а шикарный круиз», как в песне, которая в этом времени тоже успела стать известной, если бы еще солнышко, свежий воздух и тепло, а не сто метров арктической воды над головой! Условия наверху, как нам передали: волна балла в четыре, и видимость плохая, скоро сумерки – эта информация для нас не роскошь, а необходимость, насколько перископ и выдвижные устройства будут заметны. Противника не наблюдается – немецкой авиации наши хорошо дали прикурить, корабли их ждем с нетерпением, и лодку тоже издали услышим. Сколько у нас боевой счет – уже шестьдесят с чем-то? Может, всё же успеем до конца войны и трехзначную цифру набрать.
Ну, накаркал! Акустик докладывает – поймал контакт! Не захватил уверенно, а удалось ухватить на какую-то секунду, и пропал. Компьютер идентифицирует по сигнатуре – с шестидесятипроцентной вероятностью, «двадцать первая», пеленг 260, вероятная дистанция свыше десяти миль. Гидроакустика – это наука не точная, тут очень много факторов влияют, как гидрологических, так и курсовой угол относительно наших антенн, отчего помимо уверенного радиуса обнаружения возможны единичные случай таких вот «проблесков» на дистанции, большей в разы. Но ситуацию понять легко: немец, держась от нас в чужой зоне, подкрадывается к союзникам. И очень может быть, атакует удачно. Слышали мы уже «двадцать первую» у Нарвика в бою против эскадры янки – и асдики ее не брали.
Так ведь линия разделения зон ответственности – это не госграница? И никто нас за ее пересечение не покарает. Хотя формально пока еще мы ни за что не отвечаем, и американский президент с британским премьером – это мерзавцы еще те, но вот гибель кого-то из них в настоящий момент СССР категорически не выгодна! И что нам стоит быстро пробежаться на ту сторону, найти фрицев и потопить – тут главное, под американские бомбы не попасть, ну так не надо к эсминцам вплотную подходить, противолодочное оружие у них очень недальнобойное, слава богу, ракето-торпеды «Саброк» (примерный аналог – наша «Метель») изобретут лет через двадцать – да и мы постараемся, чтобы нас не заметили! Излагаю это Кириллову, тот кивает, соглашаясь: «Под вашу ответственность, товарищ Лазарев!»
Боевая тревога. Реактор на полную, курс 265, погрузиться на триста – чтоб меньше шуметь. Мы не надводники, снизу хорошо слышим, даже на таком ходу. Идем почти в лоб союзной эскадре, дистанция очень быстро сокращается. Саныч отмечает обстановку на планшете.
Есть контакт, устойчивый! Пеленг 243, «двадцать первая», уточнить дистанцию – короткий «пинг» в активном режиме. Куда ты сейчас денешься, попалась – и на глубину не уйдешь, как тогда у Нарвика, после того боя наши ЭТ-80СН доработали, теперь они и погружение на триста терпят. Три мили всего, вот чудесно, и некогда мне с тобой возиться, «ход сбавить, и, аппараты, товсь», – это лишь в Голливуде лодки торпедами с полного хода стреляют, можно, конечно, и с двадцати узлов, если подопрет, но лучше все-таки с меньшего хода, чтобы торпеды вышли нормально. Кажется, заметил, судя по изменению пеленга, резко увеличил скорость и пошел на глубину, снова подсветить его ГАС активным – не стоит, до американцев меньше десяти миль, работу локатора услышат. Так тоже услышат, когда мы на последнем участке будем ход торпед корректировать – но гораздо меньше. Нет еще у нас гидролокаторов на торпедах, и чтобы по проводу на лодку картину передавала, и по тому же проводу шли корректирующие команды – приходится лодочной ГАС светить, определяя координаты цели и торпед, и выдавать команды, у нас они автоматически идут, рассчитанные компом, а на «катюшах» вручную, особому номеру торпедного расчета приходится ручки крутить, отметки совмещая – и то, для сороковых годов двадцатого века, хайтек невероятный, в иной истории что-то похожее в начале шестидесятых появилось, а тут предки сумели нашу информацию использовать. Интересно, как там наши молодые гении из «Региона», фирмы-разработчика торпедного оружия в 2012 году, Гоша и Родик, приписаные к экипажу и провалившиеся в это время вместе с нами? Их после первого же похода с корабля сняли, и больше мы их не видели – станут, наверное, здесь академиками и лауреатами, ну если Родик свои «демократические» заблуждения уже излечить успел.
Ну всё, залп! Попадем или не попадем? Два взрыва – но доклада «слышу звук разрушения корпуса» нет. Бурый, однако, сообщает, что точно, рвануло вблизи, так что достаться ему должно, и неслабо. А немец всплывает – не понял, это ж выйдет прямо на виду у янки, даже если наверху уже стемнело, то радары его точно возьмут на такой дистанции! Американцы, там, или англичане уже засекли такой шум под водой, теперь слышны винты эсминцев, идут прямо на нас! Но торпеды быстрее – получай, фашист проклятый, еще залп!
На этот раз мы его достали хорошо – у самой поверхности или уже всплывшего, сказать уверенно нельзя. И поворот на контркурс, и ходу! Эсминцы от нас были в полутора милях – но мы уже легли на курс отхода и разгонялись на глубине, и вряд ли нас слышали, шумим мы меньше, чем «двадцать первая», и их локаторы, благодаря нашему покрытию на корпусе, засекут нас совсем уж в упор. Мы уходили, а за кормой гремели взрывы глубинок, эсминцы старательно перепахивали море. Между прочим, судя по сигнатурам, британцы, а не янки. А позади них отчетливо различались шумы винтов больших кораблей.
Оторвались мы без происшествий. И через час уже нарезали глубину под нашей эскадрой – всё, как и должно быть. А со стороны союзной эскадры акустики слышали взрывы – да с кем они там воюют, черт побери? Еще одна лодка – так медведи стаями не охотятся, кого они там бомбят?

Из протокола допроса 
Я, корветтен-капитан Зигфрид Штрель, командир субмарины U-1507. Прошу об отношении к себе согласно конвенции о военнопленных. Ваши матросы, едва выловив меня из воды, жестоко избили и угрожали при этом, что «будет хуже, чем в гестапо». Но я всё же офицер и кавалер Рыцарского креста. И, признавая свой статус пленного, готов дать показания без всяких пыток.
Да, я получил Дубовые листья к своему Кресту за бой у Нарвика. Но я всего лишь исполнял свой долг как солдат, как немец. После был арестован гестапо за потерю своего корабля. Тогда я командовал лодкой U-1506, захваченной русскими прямо на базе. Заявляю, что это были русские диверсанты – среди моего экипажа не было предателей. Хотя я сочувствовал идеям Свободной Германии, считая, что фюрер ведет нас к пропасти. Но не считал возможным идти против воинской чести.
Да, «тысяча пятисотые» – это лодки нового типа. Увеличена глубина погружения и подводная скорость, снижена шумность, могут гораздо дольше оставаться под водой. Насколько мне известно, разработка их была ускорена после появления у русских сверхсубмарины, намного превосходящей наши «семерки». И эти новые лодки, «тип XXI», первоначально были задуманы как противовес этой угрозе. Но русские и здесь оказались сильнее.
Да, я абсолютно убежден, что то, что у нас называют Полярный Ужас, это всего лишь подлодка с невероятно высокими боевыми качествами, а не что-то сверхъестественное. Поскольку я, наверное, единственный в кригсмарине встречался с ней в море четырежды. И полагаю, что сверхъестественной сущности вовсе не было нужды стрелять в нас торпедами и привлекать в помощь другие русские корабли.
Первый раз это было в октябре прошлого года, я тогда командовал лодкой U-435. Это случилось у Киркенеса, нас атаковали русские эсминцы, они отлично видели цель. А когда меня с остатком экипажа подобрал гидроплан, что-то прошло прямо под нами на огромной скорости, подняв волну, и мы едва спаслись! А две другие лодки, бывшие в завесе рядом с нами, исчезли бесследно.
Второй раз это случилось три месяца назад. Я уже командовал U-1506, вместе с U-1503 мы были первыми лодками этого типа, перешедшими на север, в Нарвик. После к нам присоединилась U-1505, а U-1504 пришла уже в Тронхейм, когда в Нарвике всё закончилось. Мы вели поиск в русской зоне, когда были внезапно атакованы, и спаслись лишь благодаря моему умению и опыту, погрузившись на трехсотметровую глубину – а вот русские так не смогли.
Да, я считаю, что двести – это максимальная глубина, на которую может идти русская сверхлодка. Зато она развивает под водой скорость свыше сорока узлов, насколько мы могли судить по изменению пеленга и дистанции. Нет, мы не включали локатор в активном, мы не самоубийцы – но поверьте, что такой опытный подводник как я, вполне способен приблизительно оценить расстояние по уровню шума. И замечу, что русская лодка очень тихая, услышать ее можно лишь на короткое время, когда она идет максимальным ходом и еще не вышла за радиус слышимости. И когда мы лежали на грунте, а русские прошли почти над нами, мне показалось, что у них турбина, а не электромотор. Мы спаслись – а U-1503 не вернулась. Насколько мне известно, первые лодки этого проекта, с U-1501 по U-1504, имели конструктивный дефект, из-за которого глубина их погружения была ограничена ста двадцатью метрами, они не могли нырнуть так глубоко, как мы.
Третий раз это случилось, когда мне было приказано вместе с корветтен-капитаном Шнее выйти на U-1505 на перехват уводимой русскими из Нарвика «пятьсот шестой». И мы сумели занять позицию на пути русского конвоя, но когда уже готовились выйти в атаку, мой акустик, Петер Цише услышал и опознал шум сверхлодки. Он был очень хороший акустик, ну разве только у Маркса на U-376 был лучший, с прозвищем Моцарт – но и 376-я тоже сгинула в русских морях, еще в прошлом году. И мы лежали на грунте и молились, заглушив всё, что можно, зная, что выдать себя – это смерть. По утверждению акустика, сигнал был очень характерный – кроме шума винтов, можно было различить низкочастотный звук турбины, но это если очень хорошо слушать, с близкого расстояния, и когда русская лодка идет большим ходом, меняя свое положение в ордере – когда же она шла наравне с конвоем, четырнадцатиузловым ходом, мы не слышали ничего.
И четвертый раз это произошло здесь. Против вашей эскадры были посланы U-1505 под командой Шнее, и U-1507, командовать которой назначили меня. Это были пока все боеспособные лодки нового типа – U-1501, самая первая в серии, считается учебной – из-за множества дефектов; U-1502 погибла на Балтике при испытаниях; U-1504 пропала без вести у португальского побережья; про судьбу U-1503 и U-1506 я уже рассказал. Мерзавец Шнее – это он настоял, чтобы я занимал позицию восточнее и атаковал первым: «Вам нужно оправдаться за потерю корабля, Зигфрид», – прикрылся мной, свинья, как приманкой – не здесь ли русский Ужас?
И когда мы уже готовились выйти в атаку, мой Моцарт сказал: «Пеленг 85, это Он! Идет большим ходом, прямо на нас». Что нам было делать – уходить под эскадру, как мы поступили бы с конвоем? Но мы не знали, насколько вы и русские договорились – что, если Ужас погонится за нами и там? Мы пытались нырнуть на предельную глубину, но в этот раз русские торпеды достали нас, взрывы были близко. Хорошо, что чуть выше, основной удар пошел вверх – но в кормовом отсеке началась течь, если бы она расширилась – на глубине это смерть! И мы помнили – те, кто был со мной на 1506-й – как Ужас охотился за нами почти сутки, и выдержать это было выше человеческих сил! Мы солдаты, а не самоубийцы, и готовы выполнить свой долг, а не идти на верную гибель!
Да, я приказал всплывать и готовиться покинуть лодку. Поскольку знал, что сейчас будет – и британский плен казался не самым худшим выходом. Я оказался прав, торпеда попала в нас, когда я открывал верхний рубочный люк – первым выходя наверх, как положено командиру. Я успел выскочить, про судьбу остального экипажа не знаю. И бог дал мне силы продержаться в ледяной воде, пока меня не заметили и не подняли на борт вашего эсминца.
Хочу спросить лишь об одном. Удалось ли вам потопить этого ублюдка Шнее?

И снова подводная лодка U-1505 
«Ну вот, отбегался Штрель, – подумал Шнее, выслушав доклад акустика. – Удача, значит, такая – попасться этому русскому неизвестно чему. А тот сожрал и не подавился – нет, лучше быть живым трусом, чем мертвым героем! Тем более что и героями стать не успеем – пока будем занимать позицию для атаки, Ужас нас услышит и пошлет вслед за Штрелем! Так что – полная тишина, как под бомбами, отключить всё, что можно. И ждать».
Наверху был слышен визг винтов эсминцев. И более низкий шум – больших кораблей. Судя по пеленгу, они проходили перед лодкой. Может быть, их можно было достать торпедами, даже не всплывая под перископ, рассчитать положение по акустике, примерно оценив эскадренную скорость и, по изменению пеленга, дистанцию? Но для залпа требовалось как минимум всплыть со ста метров на десять-пятнадцать. И быть замеченными – даже если Ужас не успеет перехватить во время этого маневра, он после уже не выпустит. Так что лучше – не делать глупостей. Что там будет на берегу, это после – а здесь конец настанет немедленно.
Шнее был опытен и умен. И считал, что дожил до четвертого года войны (что не удалось даже его учителю, великому подводному асу Отто Кречмеру), исключительно благодаря своему благоразумию, заменяющему азарт. Играть лишь верную игру – и пас, когда положение сомнительно. Пусть рискуют и гибнут дураки.
Русского Нечто не слышно. Но вряд ли он сунется прямо к эскадре, у янки есть привычка сначала стрелять, разбираться потом. Судя по пеленгу, американцы (или англичане) уже прошли вперед, мы почти сзади, от них справа за кормой. И кригс-комиссар молчит – наверняка по возвращении донесет об уклонении от атаки! Значит, атака должна быть – теперь, когда это безопасно. Всплывать под перископ, цель по пеленгу… готовить полный залп (веером, задав торпедам угол растворения – может, в кого-нибудь да попадет!). И позаботиться, чтобы в журнале, на схеме маневрирования, объектом атаки значился вражеский линкор – кригс-комиссар, эта береговая крыса, не подводник, нестыковок не заметит! Залп – и сразу на глубину, и снова полная тишина – а вдруг Ужас вернется?

Это же место и время. Союзная эскадра 
Эскадра – или целый флот! – шла двумя отрядами. Линкор «Кинг-Эдвард», в окружении тяжелых крейсеров, завесы эсминцев впереди, с двумя легкими крейсерами, и по флангам, замыкали строй подводные лодки. Позади и левее в десяти милях в подобном же ордере шли американцы.
Одна торпеда с U-1505 попала в «Джавелин», замыкающий из эсминцев правофланговой завесы. Остальные ушли в молоко, из-за веера растворения, заданного автоматом стрельбы, и слишком большого расстояния – немецкие электрические торпеды имели максимальную скорость всего двадцать восемь узлов, а Шнее стрелял уже вслед уходящей эскадре, не конвою, залп просто не успевал догнать цели. Но «Джавелину» не повезло – судьба такая у корабля, однажды он уже перенес попадание двух немецких торпед, оторвавших ему и нос и корму – и больше года провел в доке, с ноября сорокового по январь сорок второго. Сейчас же и одной торпеды хватило, чтобы эсминец потерял ход – через сутки, когда корпус буксируемого корабля начнет переламываться на штормовой волне, британский адмирал прикажет снять экипаж, людские потери будут минимальны – всего восемь человек, погибших при попадании торпеды. И Шнее, услышав взрыв, с чистой совестью приказал записать: «Поражен британский (или американский) линкор, миссия выполнена, и пора уносить ноги».
Доклад с «Ашанти», одного из головных: «Немецкая подлодка потоплена неизвестно кем, или погибла от взрыва своей же торпеды. Спустя короткое время торпедирован «Джавелин», явно другой лодкой». Значит, эскадра попала в зону охоты «волчьей стаи» – ситуация была хорошо известна англичанам, и меры защиты отработаны: увеличить ход и отворот в сторону (в данном случае, влево), чтобы оставить прочие лодки стаи за кормой. И передать оповещение американцам!
Всё могло быть иначе, не задержись американский отряд с поворотом всего на десять минут. Подчинение не было установлено, и в радиограмме от англичан было «рекомендую», а не «приказываю». По замыслу, американцы тоже должны были отвернуть на шестьдесят градусов влево, сохраняя прежнее положение относительно британского отряда, ну а после, пройдя миль двадцать на север, так же синхронно повернуть на прежний курс.
Так и не удалось узнать, отчего подводные лодки «Тюдор» и «Тайрлес» отвернули чуть круче, чем должно. Эскадра шла без огней, радары были включены лишь на эсминцах, но не на лодках. И две английские субмарины, оторвавшись от своих, выкатились влево из общего строя, пройдя за кормой эсминцев левофланговой завесы – никто не подумал, что скорость подлодок чуть меньше заданного по эскадре «в маневре уклонения», они неизбежно отстанут – на короткое время, и ничего бы не случилось, по завершении маневра они заняли бы свое место в строю.
Но из-за задержки с поворотом американского отряда, идущая концевой «Тюдор» была замечена с «Мелвина», самого правофлангового из эсминцев американской головной «завесы». Расследование показало, что на «Мелвине» ничего не знали о повороте англичан, зато приняли предупреждение о подводной угрозе. И, как изрек один из национальных героев янки: «Пусть лучше меня судят двенадцать присяжных, чем несут на кладбище двенадцать могильщиков – всегда стреляй первым!» Разрывы пятидюймовых легли недолетом, на «Тюдор» сделали правильные выводы и поспешили погрузиться «от этих сумасшедших янки», тем самым, по мнению американцев, обозначив себя как врага. И в то время как «Мелвин» совместно с пришедшим на помощь «МакДермутом», бомбили «Тюдор», быстро обнаруженную сонарами, третий эсминец, «Хелси-Пауэл», заметив «Тайрлес», атаковал немедленно. Британцы пытались передать опознавательные, помня об инструкции, не погружаться, чтобы не приняли за немцев – но уже вторым залпом «Пауэлл» добился прямого попадания в рубку лодки, затем еще и еще, и наконец, протаранил «обнаруженную немецкую субмарину», пока она не ушла на глубину. Только восемь человек из экипажа «Тайрлесс» успели выскочить наверх, и были подобраны эсминцем, остальные пятьдесят три погибли, как и весь экипаж «Тюдор». И лишь тогда американцы разобрались в обстановке.
После Уинстон Черчилль скажет, что это было символично: по пути на переговоры с СССР пролилась английская кровь от рук американцев. По утверждению биографов, он до конца жизни так и не простил бывшим союзникам «предательства общих англосаксонских интересов» – что, на взгляд старины Уинни , было не меньшим грехом, чем мировой коммунизм.

А в это время на Германию… 
…густо падали американские бомбы. Это началось с первых чисел декабря, но целями тогда еще были не города, а объекты ПВО – радиолокационные станции, аэродромы. Кажется странным, что тогда американцы еще гордились: «Мы бомбим не мирных жителей, а военные объекты – в отличие от англичан, этих ночных убийц». Англичане же в оправдание вспоминали сороковой год – Лондон, Ковентри, Роттердам: «Гунны начали первыми». Но сами же признают, что эти бомбежки английских городов оказались спасением для своей же ПВО, получившей передышку – если бы немецкие удары по аэродромам и авиазаводам продолжились в то лето еще две недели, у Англии бы закончились самолеты-истребители и пилоты для них. И ничто бы тогда не мешало немцам, завоевавшим господство в воздухе, сделать «Морского Льва» из плана реальностью, ничего не стоило бы тогда британское морское превосходство, применительно к отдельно взятому проливу Ла-Манш, ну а что из себя представляла английская сухопутная армия сорокового года, в сравнении с вермахтом, только что раздавившим Францию, это даже не смешно! Тем более что большая часть техники и тяжелого вооружения этой армии было потеряно в дюнкерской катастрофе, и против немецких танков будущего Вторжения британское командование всерьез рассчитывало на обычные грузовики, наспех покрытые котельным железом, просто потому, что не было ничего другого!
Теперь настал час мести за пережитый тогда страх. За норы в огородах – наспех выкопанные бомбоубежища. И за клетки из толстых стальных прутьев, которые ставились под стол – предполагалось, что если спрятаться там при бомбежке, то когда дом рухнет, тебя не раздавит, и спасатели смогут после откопать. Уже были разрушенные Гамбург и Эссен, и разбитые плотины на Рейне. Колбасники – бояться теперь, пришел ваш черед!
Американцы поначалу брезгливо сторонились такой меры ведения войны. Но решение уже было принято. Война была тотальной – и очень многие, надевшие генеральские погоны, сохранили мышление штатских политиков. Чтобы победить врага, надо заставить его электорат понять, что капитуляция – это самый лучший выход. И если в самом начале войны на Германию с самолетов падали миллионы листовок, по воспоминаниям современников, «обеспечившие потребность рейха в туалетной бумаге на десять лет вперед», то очень скоро аргументы стали гораздо более убийственными. «Мы разрушим твой дом и убьем твою семью – чтобы ты, если тебе, конечно, повезло остаться живым, понял: нашей мощи противиться бесполезно – и сдался бы на нашу милость, победителей».
В то же время бомбить города куда легче, чем военные объекты – просто невозможно сделать там столь же мощную ПВО. И экипажи бомбардировщиков, а значит, и уровень собственных потерь – мизер в сравнении с численностью сухопутной армии. Так что выгоднее: устроить новый Верден и слать домой похоронки сотнями тысяч – или заменить потери своих солдат потерями чужого гражданского населения? Для любого политика ответ очевиден.
Считалось, что В-17 в плотном строю сумеют отбить атаку истребителей. Война показала тщетность этих надежд – и существенным оказалось еще и то, что хотя плотный строй «летающих крепостей» действительно был трудной мишенью для немецких асов, сохранить его монолитность было практически невозможно, пройдя сквозь зону интенсивного зенитного огня.
Как сейчас – несколько сотен «крепостей» накатывались на обреченный город, «меркло солнце, и бомбы падали как дождь». Головные эскадрильи бросали тяжелые фугаски, стряхивающие дома с фундаментов, сносящие стены и крыши, выворачивая наружу легко возгорающееся содержимое комнат и чердаков. Вторая волна бомбардировщиков несла зажигательные бомбы и напалм. И меркло солнце от дыма пожаров, и зоны поражения на земле сливались в один очаг – а если пожары были особенно сильны, возникал «огненный шторм» – единый костер шириной и высотой в несколько километров.
И бешено стреляли зенитки. В-17 были живучими машинами, и редко поражались насмерть прямо над целью – но многие были повреждены осколками и близкими разрывами, и отставали от строя. И тогда на них набрасывались немецкие истребители, до того кружащиеся вдали в ожидании: «Будь как Хартман, белокурый рыцарь рейха, набивай больше свой боевой счет», – а сбивать подбитых одиночек намного легче и безопаснее, чем атаковать «коробочки» эскадрилий, простреливающие из крупнокалиберных «кольт-браунингов» каждую точку пространства вокруг. И асы люфтваффе брали с американцев цену, после рапортуя о десятках сбитых – вот только тем, кто на земле, это не помогало уже никак.
Ночью прилетали англичане, по той же схеме – фугаски, напалм, и снова фугаски, чтобы не давать тушить начавшиеся пожары. И стреляли зенитки, будто стараясь в ответ поджечь небеса, и устремлялись вслед бомбардировщикам истребители-ночники. И те из экипажей сбитых самолетов, кого брали в плен немецкие солдаты, могли считать, что им крупно повезло – попавших в руки толпе обычно забивали насмерть. Немцы – это законопослушный народ… Скажите это тем, кто только что потерял своих родных и свои жилища!
По городу каждую неделю – ценой потери нескольких десятков бомбардировщиков. На взгляд англо-американского командования, приемлемые потери! Надо же показать, и не одним немцам, но и русским, слишком много возомнившим о себе, истинную военную силу!

Встреча в Ленинграде. 
Из кн. Эллиот Рузвельт. Его глазами (альт-ист.) 
Если войны меняют ткань нашего мира, то дипломаты закрепляют эти изменения. Париж 1815 года дал Европе почти полвека мира, Версаль 1919-го – всего два десятилетия. Я хочу здесь рассказать о Договоре великих держав, одним из авторов которого был мой отец. Ленинград 1943 года и Стокгольм 1944-го в значительной мере сформировали тот мир, в котором мы живем сейчас. Даже в незавершенном виде – и я часто спрашиваю себя, что было бы, проживи отец еще хотя бы десяток лет? Наивно было надеяться, что участники Договора будут думать о соблюдении его условий больше, чем о собственных интересах – однако в том и состоит мудрость политика: построить такую систему, что подчиняться ей будет выгодно для всех ее ключевых участников.
Необходимость встречи глав воюющих держав стала очевидной еще летом 1943 года. США, Англия и Россия напрягали все силы в битве со страшным врагом – но победа русских на Днепре показала, что Еврорейху не суждено пережить эту войну, прежде же в высших политических кругах допускалось, что будет заключен мир на тех или иных условиях, с сохранением прежнего состава мировых игроков. Это создавало иную политическую ситуацию, чем в 1941 году, что потребовало от Трех держав скоординировать усилия по окончательному разгрому германского фашизма, с решением принципиальных вопросов.
По внутриполитическим причинам, Сталин категорически не мог покинуть территорию своей воюющей страны. Потому было решено, что мой отец и сэр Уинстон будут его гостями. Место встречи было выбрано – не Москва, а Петербург (вернее, Ленинград), бывшая, еще имперская, русская столица; был ли в этом намек на послевоенный политический курс СССР? А также это один из крупнейших в России промышленных центров, куда в последний год направлялось очень много закупаемого русскими оборудования для срочно восстанавливаемых заводов – отчего в нашей свите кроме военных и политиков присутствовали еще и представители американских деловых кругов.
Наш путь в Россию начался снова в Рейкъявике, где совсем недавно отец встречался с сэром Уинстоном. По морю или по воздуху – окончательно решили, что оба способа должны быть задействованы. Летная погода в этих широтах зимой – явление весьма относительное, а в Мурманске, бывшем первым пунктом нашего маршрута на русской территории, стояла полярная ночь. Также, чтобы произвести впечатление на русских и до известной степени компенсировать отвернувшуюся от нас в это время военную удачу, было решено послать не просто эскадру, а Флот – это было возможно, благодаря победе у Лиссабона, после которого Еврорейх не имел в Атлантике значительных военно-морских сил. И отец склонялся к морскому варианту – если бы «Нью-Джерси», новейший мощный линкор, по замыслу должный выступить в роли президентской яхты, не отправился на ремонт после того боя… Его роль флагмана эскадры была срочно передана «Массачусетсу», но отец решил, что путешествовать самолетом быстрее и лично для него комфортнее. При этом командование ВВС предлагало воспользоваться не штатным президентским самолетом – С-54, имеющим собственное имя «священная корова», а также лифт для инвалидного кресла отца и президентские апартаменты со спальней на борту, – а одним из переоборудованных новейших бомбардировщиков В-29, чтобы показать русским нашу воздушную мощь, а заодно испытать новую технику в дальнем перелете – но риск был признан чрезмерным, первые «суперфортрессы» имели проблемы с двигателями – и в итоге из Рейкъявика вылетел С-54 в сопровождении эскадрильи – шести В-29, имевших на борту часть сопровождающих отца лиц, а также личный самолет британского премьера (примечательно, что это был не «ланкастер», переоборудованный в ВИП-класс, а такой же американский С-54), свита сэра Уинстона была гораздо меньше числом, и к тому же на борту английского самолета был де Голль, на участии которого в переговорах настоял сам Сталин. Что до флота, то он должен был выйти заблаговременно, играя роль подстраховки, если что-то случится над неприветливым северным морем.
Полет не обошелся без приключений. Уже над Норвежским морем у самолета с бортовым номером 6 возник пожар в мотогондоле четвертого двигателя, возгорание удалось потушить, но было принято решение посадить этот бомбардировщик на русской базе Банак, не имеющей полосы достаточного качества и размера, в результате при посадке самолет был значительно поврежден – к счастью, все бывшие на борту люди остались живы. Остальные самолеты без помех достигли русского аэродрома Ягодник, как было предусмотрено планом. Предполагалось, что нашим воздушным эскортом на пути до Ленинграда станут палубные истребители с «Уоспа», по согласованию с русскими – но отец не захотел ждать полутора суток, когда наш флот прибудет в Полярное. К нашему приятному удивлению, у русских оказалась полностью готова как раз на этот случай целая авиагруппа (три эскадрильи) истребителей Ла-7, внешне похожих на наши «хеллкеты». Они и стали нашим сопровождением, больше для почета, чем для охраны – так как Финляндия стала русским сателлитом, разместившим у себя русские военные базы, а Эстляндия и Лифляндия были уже освобождены русскими от немцев, так что германские истребители появиться не могли даже теоретически.
Впрочем, русские умели нас удивлять. Так, парни с эскадры, с которым мне довелось встретиться уже в Ленинграде, рассказали, что были удивлены слабостью русского флота на севере, наше и английское корабельные соединения встречали всего пять русских эсминцев! Однако по пути от Рейкъявика до русской зоны ответственности, несмотря на то что кроме нашей эскадры были развернуты и привлечены для обеспечения дополнительные силы флота и авиации (еще четыре авианесущие корабельные группы, завеса подводных лодок, базовая патрульная авиация), были отражены четыре попытки немецких субмарин атаковать эскадру, причем в последний раз был потоплен британский эсминец и, к сожалению, две английские подлодки – «дружественным огнем». В русской же зоне, несмотря на видимую слабость русских морских сил и близость немецких баз в Норвегии, никаких инцидентов не произошло!
Мы приземлились на аэродроме, носящем имя «Шоссейная». Нам сказали, что еще прошлой зимой тут недалеко была линия фронта, но сейчас всё было восстановлено, специально к нашему прилету. Машины и охрана были уже готовы, нас повезли по шоссе, идущему строго на север, по Пулковскому меридиану, от знаменитой обсерватории, сейчас полностью разрушенной – передний край проходил как раз по ее территории, по гребню высот. Запомнился по пути какой-то громадный дом посреди заснеженного пустыря – нам сказали, что это Дом Советов, до войны предполагалось перенести сюда центр города, пока же тут еще недавно был штаб Ленинградского фронта, и это здание было среди предложенных для нашего размещения и переговоров – однако же было решено от него отказаться, «на случай, если наши гости захотят посмотреть Ленинград». Действительно, дворец, стоящий на пустом месте, никак не ассоциировался с бывшей русской столицей – с таким же успехом он мог быть расположен хоть в Сибири.
Помню огромную площадь и столь же величественный собор, куполом напомнивший мне Капитолий. Напротив него располагался дворец, в котором и должны были происходить переговоры, нас разместили частью в самом дворце, частью в отеле «Англетер» рядом с собором. Всё вокруг было оцеплено солдатами НКВД. Помню памятник посреди, конная статуя – как нам сказали, единственная в мире, стоящая на двух ногах (я удивился, вспомнив памятник Эндрю Джексону перед Белым Домом). «Кто это?» – «Император Николай». – «Тот, которого свергли?» – «Нет, его прадед, подавивший восстание декабристов». – «Какое восстание?» – «Это когда гвардейские офицеры при его коронации потребовали вольностей». Так это обычное «пронунсиамиенто», причем неудавшееся – если в каком-нибудь Уругвае или Гаити ставить монументы каждому правителю, устроившему или подавившему подобное, не хватило бы площадей! Русские странный народ – даже свергнув монархию, не могут забыть своих царей, очевидно, не умея жить без сильной власти – человеку подлинно свободного мира их не понять! Но сейчас они нужны нам, чтобы победить еще более страшную тиранию!
Я читал о страшных бедах, пережитых этим городом в немецкую Блокаду. Однако же сейчас Ленинград выглядел не хуже, чем Лондон. Сохранялось затемнение, и на многих домах были видны следы обстрелов и бомбежек, как и надписи на стенах, указывающие что «эта сторона при обстреле наиболее опасна». Но велась и очень большая стройка, почти на каждом поврежденном здании были строительные леса, и возводились новые, не дома, а целые кварталы – понятно, отец и сэр Уинстон не покидали предоставленного нам дворца по соображения безопасности – однако люди из нашей свиты, в том числе журналисты, имели гораздо большую свободу перемещений, и рассказывали и мне, и отцу всё, что видели, да и сам я не раз выезжал в город. Работали заводы и учреждения, и театры, ходили трамваи и автобусы, и повсюду поддерживался идеальный порядок – казалось, русские превзошли немцев даже в этом. И очень много было пленных немецких солдат, которых русские называли пренебрежительным словом «гастарбайтеры» – они представляли здесь наиболее неприятное зрелище: физически здоровые и не старые, но какие-то неопрятные, опустившиеся, многие без зубов – если они не перемещались куда-то строем и под конвоем, то непременно были заняты, работали на стройках, или убирали с улиц снег. Глядя на эту толпу, я был удивлен – неужели это те самые непобедимые легионы Гитлера, что за год прошли всю Европу, не зная поражений?
Относительно мер безопасности. Все знают кадры, когда сэр Уинстон на улице Лондона, вместе с толпой, осматривает разрушения от немецкой бомбежки. Я слышал, что до войны и Сталин, случалось, ходил по улицам совсем без охраны, не прячась и не боясь. Не знаю, насколько это соответствует истине – но могу сказать, что неправы те, кто называет Россию полицейским государством, лично я и другие из делегации вообще не видели на улицах полицейских, кроме тех, кто регулировали уличное движение, хотя часто встречались военные патрули, причем вооруженные автоматами. Также было оцепление вокруг площади и дворца – но на вид, не слишком густое, лишь чтобы заворачивать заблудившихся прохожих, никаких танков рядом, как позже писали иные газеты, мы не видели, как и бетонных дотов. Ленинград на время нашего визита вовсе не был превращен в крепость, откуда были выселены все жители. Вообще недоверчивость и подозрительность русских сильно преувеличена – так, когда я дважды выезжал на нашей машине с американским шофером, сзади так и не появилось автомобиля с агентами, ведущими слежку, более того, у нас и документы не проверили ни разу! Но простим русским эту беспечность, поскольку наше пребывание в Ленинграде не было омрачено ни одним неприятным инцидентом.

Ленинград, это же время, разговоры по радио 
– Центр, я 14-й! Объект проследовал мимо, свернул на Невский. Двадцать первому и Двадцать второму, принять!
– Центр, я 22-й, Объект движется к Гостиному двору.
– Центр, я 27-й. Стою у Дворца пионеров, заглох, не могу завестись! Если что – я не мобилен!
– Мля! 34-й, я Центр, срочно выдвинуться на замену Двадцать седьмому!
– Центр, я 25-й, интерес к Объекту, мужчина в полушубке, с мешком. 252-й, видишь? Пешим группам, приготовиться!
– Я 252-й, цель вижу, готов работать!
– Центр, я 25-й, Объект проследовал мимо, порядок. 252-й, оптикой не блести, тебя видно!
– Центр, я 34-й, Объект проследовал мимо.
– Центр, я 25-й, документы у подозрительного проверили, пустышка. Машиной заинтересовался, «паккард» больно приметный. Надо было Объекту «эмку» дать.
– Зато нам проще. И прекратить посторонние разговоры в эфире!
– Центр, я 29-й, Объект поворачивает на Литейный.
– 58-й, я Центр, доложитесь!
– Центр, я 58-й, стоим перед Литейным мостом.
– Центр, я 54-й, Объект проследовал мимо, прямо.
– Я Центр, колонне «сотых», готовность к выезду, развернуть сеть на Выборгской, по плану. 58-й, если Объект появится раньше, притормози его.
– Центр, я 56-й, Объект свернул на Пестеля. 71-й, прими!
– Я Центр, «сотым» на выезд, по набережной, готовиться перекрыть Кировский мост.
– Центр, я 71-й, подозрительная активность, «газон», номер…
– Вижу, я 72-й! Сейчас остановим.
– Центр, я 74-й, Объект проехал Летний сад, свернул на Садовую, к Неве.
– 90-му Центр, готовиться тормознуть Объект у моста. Пока «сотые» не подойдут.
– Центр, я 90-й, объект проехал по Халтурина, на мост не пошел. Опять, наверное, даст круг и назад.
– Я Центр, 42-му и 43-му, готовьтесь принять, как только на Мойку свернет!

И снова Элиот Рузвельт. Из воспоминаний 
В зале переговоров кроме Большой Тройки (и де Голля) присутствовали лишь переводчики: я, как доверенное лицо и адъютант отца, и секретарь-референт Сталина, молчаливый молодой человек в штатском, который не произнес ни слова, лишь стоял позади своего босса с папой в руке, и когда русскому Вождю был нужен какой-то документ, то он тотчас оказывался в его руке. Вопреки моему ожиданию, Сталин был без трубки, в простом генеральском мундире с золотыми погонами, без единой награды. После обычного обмена приветствиями и общих слов, Сталин взял инициативу в свои руки, заявив:
– У нас, русских, есть поговорка: «Не делите шкуру неубитого медведя». Я предлагаю главной темой нашей встречи принять координацию наших действий по разгрому Еврорейха. А политические реалии послевоенного мира будем обсуждать после победы, на особой конференции – вы ведь это предлагали, мистер Черчилль?
Это было так. Сэр Уинстон в разговорах с отцом раньше неоднократно выражал свое опасение, что «русские захватят всю Европу». Действительно, положение их выглядело необычайно выигрышным – после Днепра, и Висла (за которой у них уже были захвачены плацдармы), и Одер, и даже Рейн вовсе не казались неодолимыми. И ясно было, что с выходом русских армий на Рейн и занятием всей собственно германской территории, Францию Гитлеру не удержать, а Италия и Испания вовсе не выглядели сильными противниками, и вся Европа была готова упасть в руки СССР как спелый плод, по праву победителя. В этих условиях, с точки зрения геополитики, открытие нашего фронта в Европе было больше нужно британцам, русские вполне могли обойтись и без него. Сталин продолжил:
– Первым вопросом я предлагаю обсудить, что мы должны поставить за цель этой войны. Безоговорочная капитуляция Германии – с категорическим недопущением сепаратного мира ни с кем из нас. Вы что-то хотите сказать, мистер Черчилль?
Сэр Уинстон напомнил Сталину его же слова, что «гитлеры приходят и уходят, а германский народ остается». Следует ли отнести предложение о безоговорочной капитуляции и запрете на сепаратный мир к демократическому германскому правительству, если таковое придет к власти?
Сталин ответил:
– А можете ли вы, мистер Черчилль, назвать хотя бы одного авторитетного германского политика-демократа, не связанного с гитлеровским режимом? И если, допустим, в Германии завтра случится успешное покушение на Гитлера и к власти придут Гиммлер или Геббельс, или кто-то из генералов, будете ли вы их считать демократическим правительством, независимо от лозунгов, которые они при этом провозгласят? За что сражались и умирали советские солдаты под Сталинградом, американские в Лиссабоне, английские в Каире и Гибралтаре? Виновные в разжигании агрессивной войны должны будут понести суровое наказание! Только и исключительно безоговорочная капитуляция Германии перед СССР, США, Британией – а дальше уже будем совместно решать вопрос о демократичности германского правительства.
Тут заговорил де Голль.
– Франция – это формально член Еврорейха, однако должна ли она нести ответственность за Гитлера, втянувшего французов в войну на своей стороне? Знаете ли вы, что происходит во Франции сейчас? В южной ее части установлен самый жестокий оккупационный режим, и назначенный генерал-губернатором Достлер, тот самый «лиссабонский палач», творит там неслыханные зверства! Число расстрелянных уже достигло многих тысяч, людей арестовывают по малейшему подозрению или доносу, даже за нахождение вдали от места жительства без причины, уважительной для германских властей! Уже не хватает тюрем – и схваченных французских патриотов держат, как скотину, под открытым небом за колючей проволокой, в городах для этого часто используют стадионы. Широко практикуется взятие заложников, причем в их число часто попадают даже семьи тех, кто числится на службе у оккупантов. В городах практически повсеместно введен комендантский час, идут обыски и облавы, запрещено собираться группами больше трех, забастовки и любые иные формы протеста подавляются с предельной жестокостью, организаторам и активным участникам расстрел, прочим же концлагерь. Причем больше всего зверствуют ваши бывшие подданные, маршал Сталин – головорезы из «варшавского корпуса», а также «вспомогательная полиция» из мусульман. Так неужели Франция, понеся такие жертвы, еще и будет считаться перед вами врагом?
Сталин ответил:
– Мы скорбим, конечно, о безвинных жертвах французского народа. Вот только как быть с без малого миллионом французских солдат, которых Петен отправил на Восточный фронт? С военной продукцией, идущей в вермахт с французских заводов? Вы говорите о нескольких тысячах расстрелянных, а сколько до того было казнено немцами участников французского Сопротивления – десять, двадцать тысяч, и это с начала войны? А на Восточном фронте погибло в боях против Красной Армии полмиллиона – причем в это число входят сто тысяч французских добровольцев ваффен СС! И все они – подданные Французской Республики, в отличие от бандитов корпуса Каминского, которые, попади они в наши руки, будут поголовно повешены за свои гнусные преступления против мирных жителей на оккупированной советской, польской, а теперь и французской территориях. Что до мусульманских легионов, то СССР не имеет к ним никакого отношения, все претензии к президенту Иненю, впрочем, если там действительно есть какое-то количество предателей из нашей страны – чеченцев, калмыков, крымских татар – то это именно изменники Родины, заочно приговоренные к смерти. Да и французы, арестованные «за нелояльность», часто направляются не в концлагеря, а в штрафные батальоны на Восточный Фронт, искупать вину, у нас уже есть пленные и перебежчики из этих частей – вам это известно? Так на какой стороне, исходя из сказанного, фактически воюет Франция, и как мы должны, в свете этого, к ней относиться?
Гордому французу нечего было ответить, и он промолчал. Тогда Сталин обратился с вопросом ко всем нам, ожидается ли Второй фронт в Европе в обозримом будущем. Отец ответил, что в Португалии сражались с немцами лучшие дивизии американской сухопутной армии, и, к сожалению, военная удача там была не на нашей стороне. На что Сталин возразил, что дело не в удаче, а в малости сил – всего десяток дивизий, любой из советских фронтов, хоть Второй Прибалтийский, хоть Четвертый Украинский, имеет больше.
– И каковы, кстати, военные перспективы португальского театра? Сколько времени вы собираетесь идти от Порту хотя бы до Мадрида, про Париж уже не спрашиваю? Отчего освобождение Европы от фашистского ига должно быть оплачено исключительно русской кровью? Нет, если надо, мы дойдем до Гибралтара – но хотелось бы, чтобы и наши союзники что-то сделали, со своей стороны!
При стратегической выгоде для СССР закончить войну исключительно своими силами, и я, и отец поняли беспокойство Сталина так, что он не надеется удержать всё захваченное, и больше думает о том, чтобы завершить войну в кратчайшие сроки. Прикрываясь словами о сбережении жизней своих подданных – что в устах тотального диктатора выглядело лицемерием, известна русская поговорка: «Бабы еще нарожают», подобно английской: «У короля много». Странно, что многоопытнейший сэр Уинстон этого не понял, восприняв слова Сталина как изощренный азиатский сарказм, насмешку лично над собой и «успехами» британского оружия. В оправдание можно сказать, что положение Британской империи на тот момент было не просто плохим, а очень плохим. «Жемчужина империи», Индия, была охвачена японской оккупацией и гражданской войной – единственным светлым пятном был анклав в Пенджабе и вдоль долины Инда, где вице-королю лорду Маунтбеттену удалось сохранить поддержку воинственных раджпутов и сингхов, удержать территорию и мобилизовать промышленность, успешно отражая атаки японцев и нападения банд. Гонконг, Малайя, Сингапур, Бирма, а также Мальта, Гибралтар, Египет, Судан, большая часть Кении, кроме узкой прибрежной полосы с портом Момбаса, – были утрачены. Канада и Австралия в значительной части переориентировались на наш, американский рынок, сильно ослабив связь с метрополией. Казалось весьма вероятным, что послевоенная Британия будет низведена до роли какой-нибудь Швеции, развитой, но сугубо европейской страны. И можно представить, какую боль при взгляде на всё это испытывал сэр Уинстон, без преувеличения – один из создателей великой империи, «над которой никогда не заходит солнце»!
Тогда же Черчилль стал весьма возбужденно доказывать, что дела Британии не столь плохи. В битве у деревни (или оазиса?) Кокамунга (где-то на границе Кении и Танганьики), британские войска нанесли решительное поражение итальянцам, «подобно тому, как вы под Сталинградом», и теперь начнется изгнание подлого агрессора из британских пределов, «и уж вы должны помнить, как всего год назад немцы были на Волге, и положение казалось катастрофой». На что Сталин ответил:
– Это прекрасно, что Кокамунга войдет в анналы славных побед британского оружия, однако как это повлияет на положение в Европе? Особенно если учесть, что там с обоих сторон сражались, как нам известно, всего по нескольку рот, причем в значительной части, а со сторон итальянцев больше чем наполовину, туземных – которые сами разбежались, поголовно дезертировав, еще в начале сражения. Потери собственно британской армии составили: один офицер, трое сержантов и полтора десятка рядовых. А заявленные многотысячные потери итальянцев – это в подавляющем большинстве взятые в плен негры-носильщики, правда с итальянским военным имуществом, что тоже неплохо. Хотя итальянцы, посчитав потерю этого пункта опасным, отступили – но вы это называете своим Сталинградом? Так я вам напомню, что в Сталинградской битве, от Волги до Днепра, не итальянцы, а немцы потеряли два миллиона своих лучших солдат! И сколько же вам, мистер Черчилль, еще потребуется таких побед, пока не закончатся итальянцы?
Сэр Уинстон ответил:
– И вы, русские, не сразу научились воевать, вспомните свой сорок первый. Так и британская армия постепенно повышает свое мастерство.
Сталин ответил:
– Вы воюете дольше нас, с сорокового года пора бы и научиться.
Сэр Уинстон процедил сквозь зубы, что по причинам чисто географическим – Англия отделена от континента водами океана – британские войска не в состоянии вступить с немцами в бой, современное же состояние военного дела таково, что стратегический десант против укрепившегося на берегу противника заведомо обречен на неудачу, что показали как Галлиполи прошлой войны, так и Дьепп и Нарвик войны этой. На что Сталин возразил, что Советская Армия успешно высаживала десанты – в Печенге, на Моонзундские острова, на Тамань – да и форсирование Днепра имело все черты десантной операции, и вся советская морская пехота готовится одинаково, быть силами «первого броска» на вражеский берег, что реки, что моря. Черчилль ответил:
– Вероятно, вам не жалко своих солдат, а я несу ответственность за пролитую кровь британских подданных.
Тут Сталин удивился:
– Неужели затягивание войны уменьшает людские потери? И помните, мы собрались здесь, чтобы совместно выработать план военных действий против общего врага. Так я хочу услышать, что конкретно вы собираетесь делать – и собираетесь ли вообще? В последнем случае мне неясен смысл нашей встречи.
Тут слово взял отец. Он сказал, что американские вооруженные силы взяли на себя задачу стратегических бомбардировок Германии, должных привести к полному разрушению ее промышленности и параличу немецкого тыла.
– Десять дней назад полностью уничтожен город Нюрнберг, позавчера – Регенсбург. Мы намерены и дальше разрушать по городу в неделю, вбомбив Германию в каменный век, если понадобится. Сколько потребуется для того, чтобы принудить немцев к капитуляции – два, три месяца, полгода? Современная война носит иной характер, чем прошлая – повинуясь строго научному подходу, решающему обычную транспортную задачу доставки боеприпасов на головы врагов. Кровавые мясорубки Вердена или Сталинграда уходят в прошлое, бомбам всё равно, падать на головы трусов или героев, обученных или новобранцев. И как Наполеон говорил, побеждают «большие батальоны», так и сейчас – сильнее тот, кто может поднять в воздух больше бомбардировщиков. Вы, мистер Сталин, можете видеть, на каких самолетах мы прилетели, равных им в мире нет, с Британских островов они долетают до вашего Урала, и абсолютно неуязвимы для средств ПВО. И через год мы будем иметь в строю тысячи таких машин!
Сталин был не напуган этой завуалированной угрозой, а скорее удивлен. Он сказал:
– Взгляните в окно. Этот город был в осаде полтора года, и в самую страшную зиму, холод и тьму, в нем не было продовольствия, тепла, света и воды, зато во множестве падали немецкие снаряды и бомбы. Немцы делали всё, чтобы вбомбить  Ленинград в каменный век , как вы сказали, но это лишь заставляло нас драться насмерть, даже не думая о сдаче, зато желая отомстить. Вы считаете, что тот, у кого ваша бомба убьет семью, поспешит перед вами капитулировать? Не надо недооценивать врага, считая его малодушным! Единственное, чего вы добьетесь, массово истребляя гражданское население, это ненависть к вам. Или в цивилизованной Европе уже не так? Впрочем, – сказал Сталин, не дожидаясь ответа, – мы обсуждаем сейчас не гипотетическую войну между СССР и вашими странами. Но я прошу у вас ответа на вопрос, что вы намерены предпринять для разгрома немецкого фашизма? Я не требую конкретных мер и сроков – а всего лишь желаю знать, какую часть общей работы придется делать нам, и что берете на себя вы. Это необходимо для планирования военных действий со стороны СССР и вашей.
Черчилль хотел что-то сказать, но отец его опередил:
– Мы готовы начать вторжение во Францию не позднее весны этого года. После общефранцузского восстания, в результате которого будет захвачен один из крупных портов, куда высадятся войска – поскольку, как верно замечено, десант на необорудованный берег, активно защищаемый противником, по нашему  опыту, равнозначен самоубийству. Высаженные силы надо как-то снабжать, а сделать это при отсутствии портовых сооружений сложно, если только вообще возможно – и причина успешности ваших десантов, мистер Сталин, в том, что они были сравнительно невелики, и снабжение можно было подвозить на малых плавсредствах, но что делать с армией, а не с парой полков? Наше УСС совместно с англичанами уже провело необходимую подготовку, снабдив французских повстанцев оружием, боеприпасами, средствами связи и послав достаточное количество инструкторов. У нас готовы для высадки больше двадцати дивизий, включая две парашютно-десантные, это без учета британских частей. Мы имеем достаточные воздушные силы, развернутые на английских аэродромах – в час икс они будут полностью переключены на цели во Франции. Есть лишь некоторая проблема – во время битвы за Португалию наш флот понес значительные потери, и пока они не будут возмещены…
Я заметил, как Черчилль посмотрел на отца, его взгляд пылал ненавистью – на какое-то мгновение. Ничего личного, сэр Уинстон, это всего лишь бизнес – если Британской империи суждено пасть, то пусть это произойдет с пользой для более удачливого, кто займет в мире ее место. Если ты был автором плана «Евробритания», то это не значит, что у тебя есть на него исключительный патент. Этот план должен быть реализован нами, с дополнениями и улучшениями. Без всяких контрибуций – ну зачем нам нагло грабить того, кого можно долго и методично стричь?
Сталин возразил, что судя по тому, на чем мы пришли в Мурманск, флота у нас достаточно. Отец ответил, что, при всей мощи ВМС США, его совершенно не достаточно, чтобы контролировать весь Мировой океан ввиду насущной задачи разгрома Японии. На что Сталин ответил:
– В данном случае речь идет не об океане, а о проливе Ла-Манш. И советскому флоту, притом что он в сумме меньше одной вашей эскадры в Мурманске, вполне хватило сил, чтобы навести порядок во всех прилегающих к советской территории европейских морях – Норвежском, Балтийском, Черном – в чем тогда проблема у вас?
Отец ответил, что не хватает определенных классов кораблей. Например, требуемый десантный тоннаж, с учетом необходимости в нем еще и на Тихом океане, никак не может быть обеспечен раньше февраля. Это касается и особого типа штурмовых десантных транспортов, и десантных кораблей-доков, в дополнение к очень удачной серии «Эшланд», улучшенных «Каса-Гранде» – девять тысяч тонн, трюм-доккамера, откуда выплывают десантные катера с полной загрузкой, включая танки, «что позволяет за самое короткое время высаживать на вражеский берег танковую дивизию со средствами усиления». Но согласно разведданным, немцы построили на французском побережье достаточно мощные укрепления, и потому высаживать там войска, когда у Гитлера еще остались резервы, не связанные на Восточном фронте, это всё равно, что бросить в мясорубку! В общем, мы будем готовы – но начните вы, а мы подключимся, ударим гуннов в затылок, когда они обернутся к вам.
Сталин выслушал, задал несколько уточняющих вопросов. Затем обратился к сэру Уинстону, сидевшему, как мне показалось, с оскорбленным видом.
– Британия обеспокоена затянувшейся африканской кампанией и желает при этом сберечь жизни своих солдат? Желание похвальное, но вот методы его решения никуда не годятся. Чем возиться где-то на периферии, лучше ударить по центру вашей проблемы. Нам известно, что в Италии, даже среди верхов – королевского двора, армейского командования и даже верхушки фашистской партии – растет недовольство фигурой дуче и его политическим курсом. А если главы трех воюющих держав сделают совместное заявление, потребовав от королевского правительства Италии отстранения Муссолини от власти и как минимум объявления нейтралитета? Сказав, что в противном случае Италия получит на своей территории полновесную сухопутную войну, после которой Сталинград им покажется раем – советские войска уже стоят на итальянской границе по линии Любляна – Триест, и готовы к наступлению. Вы полагаете, потомки легионеров покажут подлинно римский дух – или предпочтут капитулировать? Нет, СССР может обратиться к Риму и в одиночку – но согласитесь, что требование, исходящее не от одной стороны, а от трех, куда более весомо. И ровно в три раза больше вероятность, что к нему прислушаются, и британцы перестанут погибать в Африке, поскольку африканский фронт исчезнет. Также имеет смысл в подобном заявлении в адрес Турции, а то непорядок, когда какая-то страна поддерживает наших врагов, нападает на наших союзников, и в то же время считается нейтральной! В Анкаре должны наконец определиться, сделать выбор, с кем они, на чьей стороне.
– Поддерживаю! – сказал отец. – Пора, наконец, прекратить этот нелепый конфликт, я про Африку и Ближний Восток говорю. Италия колониальная держава – это, простите, смешно! Ну, а Турции следует указать, что в случае ее несогласия на послевоенной мирной конференции вопрос о ее границах и даже самом существовании независимого турецкого государства будет решаться без ее участия. К тому же мы обеспокоены сведениями о дикой резне мирного арабского населения в Аравии, Йемене и Омане, равно как и осквернением христианских святынь в Сирии и Палестине. Турецкие солдаты в арабских поселениях ведут себя как зондеркоманды СС – но сейчас, слава богу, не шестнадцатый век, и никто не потерпит новую Османскую империю! Я полагаю, сэр Уинстон, что это заявление будет более действенным шагом, чем посредничество, с просьбой о котором турки успели уже надоесть и вам, и мне? Сразу решатся все проблемы Британской империи к западу от Инда – ну а с японцами придется повозиться подольше. Вы что-то хотите сказать?
На Черчилля было жалко смотреть. Я-то знал, что посредничество, о котором просил турецкий посол, касалось занятых русскими Проливов – и ради требования к русским от нас и англичан турки даже соглашались немедленно вернуть Британии часть захваченных ими территорий. И просьба к Сталину от одних англичан в этом вопросе звучала бы просто смешно – из-за очевидного ответа: «А как насчет посредничества СССР, к туркам же, по иракской проблеме?» – и потому сэр Уинстон настаивал, что инициатива должна исходить от отца, а Британия лишь присоединится. И вот, отец недвусмысленно дал понять, что в этой игре англичане могут рассчитывать лишь на себя.
Легко было также понять ход мыслей сэра Уинстона. Отказаться от столь выгодного предложения – избиратели категорически не поймут, на политической карьере можно ставить жирный крест. Но принять – значит отдать в русскую «зону влияния» Италию точно, а Турцию весьма вероятно, хватит ли войск в британском Пенджабе, чтобы быстро занять арабские территории, прежде русских?
А отец был спокоен. Поскольку истинный хозяин территории – не тот, чьи войска и администрация там находятся, а тот, кто управляет товарно-денежными потоками и получает с этого прибыль. И в этом смысле Соединенным Штатам будет принадлежать и Европа, и Аравия, и Африка, и даже сами Британия и Россия. Лишь бы держатель территории обеспечивал порядок, способствующий сбыту американских товаров. И все конфликты критичны лишь в той мере, поскольку они мешают выгодной торговле. Эта политика безупречно работала уже сто лет в Латинской Америке. Доктрина Монро нужна была тогда, поскольку в Европе была целая команда более сильных игроков – теперь же, когда они все повыбиты, и Соединенные Штаты решительно выходят в высшую лигу, те же принципы могут быть распространены и на Азию, Африку… а отчего бы не на Европу, чем Россия в принципе отличается от Бразилии?
А что до сэра Уинстона – то его время ушло. Вместе с когда-то великой империей, над которой никогда не заходило солнце – и от которой сейчас не осталось почти ничего.
Север против Юга, джентльмены! Рабовладение экономически неэффективно. А когда оно мешает прибыли других, то уже не имеет права жить.

Уинстон Черчилль. 
То, что вошло в мемуары (и то, что не вошло) 
Сорок третий год Англия прошла с чрезмерным напряжением сил. Оглядываясь назад, на бесконечную сумятицу войны, я не могу вспомнить другого периода, когда связанное с ней напряжение и обилие нахлынувших проблем были столь тягостными для меня и моих коллег, как в сорок третьем году. Нас постигли ещё более тяжкие катастрофы, но к этому времени наши судьбы были связаны с судьбами Великого союза. Ни одна из проблем, стоящих перед нами, не могла быть разрешена вне связи с остальными проблемами.
(еще бы! Сила нашей англосаксонской расы – в дарованной нам Господом способности манипулировать другими народами. Без различия – дикий негр или цивилизованный француз, или полуварвар-русский. Так сложилось исторически – островной народ, живущий на весьма ограниченной территории с достаточно суровым климатом и без природных ресурсов, не сумел бы выжить без умения ловко стравливать между собой более сильных врагов и внушать им, что работая на наш интерес, они работают на себя. Политика, доступная лишь для островной державы – чем кончила Византия, пытавшаяся вести себя подобным образом; можно также вспомнить Геную, да и Нидерланды – как в китайской притче, стоит дерущимся тиграм оглянуться, и умной обезьяне придется очень плохо, если только она не сидит на очень высоком дереве. Но Британия – это владычица морей! А кто владеет морями, тот владеет мировой торговлей – владеет миром!
Но в мемуарах о том лучше не писать! Там всё должно быть гладко и благопристойно)
Неудача в Португалии, как до того в Норвегии, показала всю сложность десанта на континент. Англия напрягала все силы, помогая нашим американским союзникам, но сложность переброски подкреплений для нас и лёгкость для Германии поставили союзные войска в чрезвычайно серьёзное положение, вынудив население свободолюбивых стран и четвёртый год безропотно нести тяжкий груз войны. Однако же мы сумели удержать за собой море, у Лиссабона уничтожив объединенный флот Еврорейха. Затем, в результате блестяще проведенной операции британских спецслужб, при помощи французского Сопротивления, был убит адмирал Тиле, кровожадный монстр, убийца, но безусловно, лучший флотоводец Германии и самый опасный из наших противников.
(снова не для мемуаров: Несмотря на тяжелейшие потери ВМС США и гибель лучших дивизий американской армии, по завершении сражения янки не скрывали своей радости – всего лишь тому, что даже сам великий и ужасный Тиле не сумел их победить ! Впрочем, если вспомнить, как год назад после Тобрука наш Монти особым приказом по североафриканской армии запрещал бояться Роммеля, «который не более чем человек, а не дьявол»…)
На этом фоне мы готовились к конференции, решавшей судьбы послевоенного мироустройства. Мы были едины как в целях, так и в намерениях отдать все силы общему делу – но имели серьёзные расхождения касаемо методов, тактики, очередности решения задач. Это было неизбежно, потому что три партнёра подходили к принятию необходимых решений с различных точек зрения.
(не для мемуаров: скорее, с диаметрального различия уже своих послевоенных интересов. После русских побед было очевидно, что Еврорейх этой войны не переживет. Конечно, основной дележ его наследства был намечен на уже послевоенной конференции великих держав – но кое-какие точки над i надо было расставить немедленно. По одной причине – очень трудно отнять у кого-то взятое им с боем. И как сказал мой друг Бэзил, «отбирать землю, на которую уже вступила лапа русского медведя, выйдет себе дороже». К сожалению, мы слишком поздно поняли, что великой империи необходимы и сильный флот, и могучая армия. У нас же перед войной даже флот страдал от пресловутой «экономии» – в результате мы оказались не в состоянии одновременно прикрыть метрополию от вторжения, защитить наши коммуникации в Атлантике и обеспечить наши интересы в Средиземноморье, Индийском океане и на Дальнем Востоке. Даже какие-то турки соблазнились отнять у нас Ирак, Иорданию, Кувейт – и мы стерпели, сделав вид, что «передаем им территории под охрану», куда дальше?! Британия потеряла лицо среди туземных народов, показав свою слабость. И если Индию, Бирму и Малайю еще оставалась надежда усмирить, то Ближний Восток оказался под угрозой русского вторжения. Исмет-паша – идиот и мерзавец, как он смел покуситься на британскую собственность в благодарность за то, что мы столетиями защищали Турцию от русского аппетита? И русский медведь в один миг откусил от бедных османов и Проливы, и Армению – поделом дуракам, но ведь теперь для русских открыта дорога к Суэцу! Чувствую, на послевоенной конференции за Проливы будет битва страшнее, чем Эль-Аламейн!)
Мы договорились встретиться с президентом Рузвельтом в Рейкьявике, чтобы обменяться мнениями по возникшим вопросам и обсудить будущее Атлантической хартии, которую я предложил положить в основу послевоенного мироустройства. Президент благожелательно отнёсся к моему предложению приложить все усилия к тому, чтобы не только разоружить Германию и разделить её на несколько государств, дабы искоренить прусскую агрессивность, но и предложить Сталину присоединиться к хартии с обязательным её исполнением. Это дало бы страдающим народам вечный мир, в котором нет места агрессии.
(именно так – на чем держалась империя! Не одним кнутом – но убеждением: белый командовал, негры работали – и были при этом счастливы, что работают на белого! Примерно так же, только более утонченно, обстояло дело в Европе. В течение веков – британское золото легко создавало и разрушало коалиции, свергало королей, меняло границы. И именно с русскими эта политика прежде не давала осечки – стремление этой варварской страны быть признанной за свою в «европейском концерте» было самой действенной струной, на которой можно было играть!)
На встрече в Ленинграде мною были выдвинуты предложения по скорейшему завершению этой разрушительной войны. Прежде всего, мы все, от лица трех великих держав и будущей Французской демократической республики в лице генерала де Голля, обратились к Турции, потребовав от нее объявить войну Еврорейху, на подконтрольной ей территории разоружив его войска, арестовав всех его подданных и собственность, передав их нам в качестве пленных и трофеев, открыть свою территорию для нашего военного транзита и уступить, по нашему выбору, свои военно-воздушные и военно-морские базы, с размещением там войск, авиации и флота Британии и СССР (с обязательным выводом после войны). Также Британия берет на себя обязательство по своим каналам передать аналогичное (от Трех держав) обращение к Италии с требованием немедленно сместить Муссолини и перейти на сторону антигитлеровской коалиции (что обязательно зачтется Италии и ее народу по окончании войны). В перспективе такое же предложение может быть сделано Испании. Наконец, Британия, совместно с СССР, настоятельно рекомендует всем сторонам внутриюгославского конфликта (кроме, естественно, немцев и их сторонников) оказывать всякое содействие Советской Армии при ее движении в Италию для помощи законному итальянскому правительству и разоружения германских войск – или, в случае прискорбного отказа Италии признать предложения Большой тройки, содействовать в продвижении советского фронта на территорию Италии по ходу боевых действий. В дальнейшем же СССР и Британия выступают гарантами соглашения между всеми антифашистскими силами в Югославии, и содействуют образованию там правительства Национального Согласия.
(Не для бумаги: но побудем пока честными союзниками! В конце концов, разместив в Турции «галифаксы» Берегового командования, мы можем засыпать минами подходы к Суэцкому каналу и Порт-Саиду, прервав опасную для нас связь рейха с Японией. Ну а «вывести после войны» можно потребовать заодно и русских из зоны Проливов! Также, новое правительство Италии после свержения Муссолини будет, с большой степенью вероятности, проанглийским. Как и в Югославии, мы получим у власти не единолично русскую марионетку Ранковича, но и нашего Тито, и даже, возможно, представителей законного короля Александра, он ведь не отрекался, убегая в Лондон от немцев в сорок первом – какие еще здоровые политические силы мы сумеем подключить?
И это не будет стоить Британии ничего! Югославы подчинятся – поскольку без нашей помощи и поддержки они никто. А в Италии и Турции, при их несогласии, всю работу сделают русские, которым после мы предложим убраться домой.
Авторство этих предложений? Простите, а какая разница, чья была идея? Важно лишь то, что окончательная редакция принадлежала нам!)
К сожалению, не все конструктивные и миролюбивые предложения, исходящие от нашей и американской стороны, были приняты русским. Следует отметить, что Сталин, хотя и был, бесспорно, одним из великих русских правителей, в большей мере оставался азиатским вождем с исконно азиатской психологией, недоверчивостью и подозрительностью. Диктатор по своей сути, он не мог понять самих принципов свободы, либерализма и демократии. И слишком часто видел в наших предложениях мнимое ущемление русских интересов. Так поднятый мной вопрос о послевоенной Дунайской конфедерации под управлением Объединённых наций встретил с его стороны весьма прохладное отношение, Сталин посчитал подобное объединение нежизнеспособным. С такой же неприязнью он отнёсся и к планам разделения Германии на несколько частей. И хотя нам удалось получить гарантии независимости Финляндии и Швеции, вопрос о послевоенных границах Норвегии оставался пока открытым.
(О чем не напишу: когда я предложил для Польши то же, что для Югославии – «правительство национального согласия», включающее все политические силы – Сталин не только ответил довольно резко, что так называемая Польская Объединенная Рабочая Партия и есть по сути коалиция всех здоровых – читай, просоветских! – политических сил, но и прямо обвинил британскую сторону в грязной политической игре, граничащей с предательством. На мое категорическое требование объясниться, он ответил, что у него есть очень авторитетный свидетель, и спросил, настаиваю ли я, чтобы этот свидетель был представлен? Поскольку отказ был сходен с потерей лица, то я подтвердил свое требование, лишь выразив беспокойство, сколько времени это у нас отнимет. Сталин ответил, что не больше получаса. Я согласился, Рузвельт и де Голль не протестовали.
О дальнейшем лучше не вспоминать! В зал ввели Бур-Комаровского, и это ничтожество, этот опереточный генерал, подобранный мной буквально в лондонской канаве, этот предатель, всем обязанный мне, этот подлый трус, у которого даже не хватило духа застрелиться, обрушил на нас целый поток грязи – на вполне понятном английском языке! Он подробно рассказал обо всех инструкциях, которые я ему давал накануне Варшавского восстания – клянусь, в действительности там не могло быть слов про «новый санитарный кордон против большевизма», это не произносилось вслух! Тем более я не могу нести ответственности за все требования, которые этот недоносок из Варшавы успел выдвинуть к русским «от лица польской нации», присочинив, что этот бред редактировался лично мной полностью, а не отчасти! И конечно же, я не мог знать, что этот негодяй по совместительству является еще и немецким агентом!
Тут Сталин с удивлением спросил:
– Неужели лучшая в мире британская разведка не знала о связи Коморовского с группенфюрером СС Фегеляйном, занимающим нынче должность представителя СД в ставке фюрера? Притом что сам Коморовский факта своей еще довоенной дружбы с этим человеком отнюдь не скрывал, как и то, что переписка между ними, через доверенных лиц, продолжалась до времени восстания! Неужели в МИ-6 сидят столь наивные люди, что верят, будто назначенный вами предводитель восстания обсуждал с высокопоставленным гитлеровцем всего лишь прошлые конноспортивные дела? А как вы тогда объясните, что немцы в Варшаве явно были готовы к началу восстания, приняв эффективные предупредительные меры, как, например, арест многих офицеров АК, а особенно АЛ – в последний момент, по неизвестно откуда взявшимся спискам? Если Коморовский прямо указывает, что предупредил Фегеляйна, «чтобы избегнуть лишних жертв» – чьих, немецких военнослужащих и штатского персонала? И после столь «удачного» начала восстания, британская сторона сохранила к Коморовскому доверие – тогда проверьте, мистер Черчилль, не сидит ли у вас в Лондоне еще один немецкий агент!
Был редчайший случай, когда я сорвался:
– Достаточно, уберите это ничтожество! Признаю, что совершил величайшую ошибку в жизни, доверившись мерзавцу! Заверяю, что он, прикрываясь моим именем и полученными от меня полномочиями преследовал свои собственные, гнусные цели! Ни я, ни Британия больше не желают иметь с этим подонком ничего общего! И если вы его расстреляете – туда этой сволочи и дорога!
Тут Сталин ответил, что Коморовский, конечно, получит, что заслужил.
– Но у вас в Британии есть понятие «прецедент». И если имеет место один случай, когда некто, прикрываясь вами, совершал действия, никак не приближающие победу над немецким фашизмом, то советская сторона в будущем имеет право иметь подобное в виду и принимать те меры предосторожности, какие найдет нужным. Конкретно же, касаемо, например, Югославии – мы принимаем ваше предложение. С оговоркой, что любое лицо, уличенное в связях с фашистами или в своей деятельности способствующее им, должно быть осуждено как военный преступник, и это не подлежит обсуждению!
Британский джентльмен играет честно. Это значит – никогда и никому не прощает своих поражений! Первое правило мудрости англосаксонской расы: не покоряющийся, не управляемый нами должен считаться врагом, даже если в данный конкретный момент никак нам не угрожает или формально является союзником. Второе правило: с врагом совершенно не обязательно воевать оружием, тайная работа по разъеданию его изнутри, ослаблению его мощи, одновременно с внешней улыбкой и заверением в дружбе, бывает гораздо действеннее! И третье правило общеизвестно: у Британии нет друзей, а есть интересы. Что следует понимать: даже контролируемый нами союзник должен быть уничтожен без всякого сожаления, если это будет нам выгодно! Понятия подлости и предательства в политике не может существовать по определению! Это называется «реалполитик», джентльмены! Я никогда не прощу России даже не своего личного унижения – а того, что она осмелилась играть по своим правилам! Это исключительно наше право – менять правила во время игры.
И потому – я уничтожу Россию! Мы с ними разные цивилизации, мира между нами не может быть никогда. Как только завершится эта война – начнется следующая, и не обязательно с громом пушек!
А если я не успею завершить дело – закончат мои наследники. Но эти слова никогда не будут доверены бумаге.)
Ленинградская конференция была вершиной в развитии сотрудничества трёх великих держав. Мы искренне желали всеобщего благоденствия и мира – и не вина Запада, что послевоенное мироустройство пошло по другому пути. Было принято, что важнейший вопрос об обращении победителей с Германией подвергнется предварительному обзору, как колоссальной политической проблеме, и, как выразился Сталин, «весьма предварительному». Политические аспекты были и более отдалёнными, и более гадательными. Они явно зависели от результатов великих битв, которые ещё предстояли, а затем и от настроений каждого из союзников после победы. Также были достигнуты предварительные, но принципиальные соглашения по чисто техническим вопросам, в преддверии будущей встречи наших войск – установление оперативных каналов связи, возможный обмен офицерами связи, даже ознакомление с силуэтами военной техники друг друга, чтобы избежать «дружественного огня».
(Ну вот, вполне прилично звучит для мемуаров)

Лазарев Михаил Петрович. Подводная лодка «Воронеж», Норвежское море, 21 декабря 1943 года 
Вот не было печали – купила баба порося!
Это я про янки и англичан, конкретно – про их подводников. Оказывается, они с их флотом шли не просто так – а должны на время пребывания эскадры в Полярном развернуться в море, обеспечив ближний базовый дозор. А по жизни – ежу понятно, что хотят изучить наш театр. Чем наши руководствовались, разрешив это безобразие, не знаю, возможно, ссориться не захотели. Но командование СФ рассудило здраво:
– Так, орлы, возле Кольского залива вы нахрен никому не нужны, это давно уже тыловой район, где немцев год как не видели. Если хотите реально помочь – пожалуйста, в Нарвик, там вам поставят боевую задачу (всё подспорье!). Там ближайший порт у немцев – это Тронхейм, наши на него по суше посматривают, но пока еще не добрались. А значит, есть и немецкая коммуникация по морю туда, и Арктическая флотилия их U-ботов – вот для вас и цели!
Ну а мы болтаемся в море. Вместе с «Куйбышевым» и «Урицким», принявшим в Нарвике топливо, идем встречать очередной конвой – вдруг немцы рассудили, что страшная «моржиха» союзную эскадру охраняет? Значит, по транспортам можно отработать, и сколько еще у них лодок «тип XXI» может найтись? По автономности, в принципе, терпимо – до Конго весной ходили гораздо дольше. А светиться в Полярном, пока их эскадра назад не уйдет, нам не с руки. Будут всякие вопросы задавать, а то и попросятся на борт посмотреть и познакомиться, так что отказать будет неудобно – ну зачем нам это? Так что «чтоб вас в Главной базе пока не было», и нет пока еще у СФ оборудованных баз в дальних бухтах вроде Видяево и Гаджиево, там в лучшем случае причал с парой домиков рядом.
В Тегеране нашей истории они вроде как за три дня обо всем договорились? Думаю, и тут не задержатся. Как раз и мы вернемся. И если не будет новых заданий – то домой, в Северодвинск!
Уж очень Серегу Сирого арматура в реакторе беспокоит. Высоконапорные трубки – самое слабое наше место. Лопнет – и получим местную версию голливудского блокбастера «К-19»! И ведь при технологии этого времени починить вряд ли удастся – так что придется капитально стать на прикол. А у руководства СССР в отношении нас, судя по всему, есть еще планы – так что приказано заводской осмотр и текущий ремонт с техобслуживанием проходить при первой возможности. И спокойной жизни не будет – Сирого с Князем Курчатов и Зенгенидзе в оборот возьмут, Бурому по торпедам отписываться, и с Видяевым на его «щуке» на полигон выходить, «три ЭС», наш ракетчик, еще летом с корабля исчез – «граниты» давно из шахт выгрузили, ходим как чисто торпедная лодка-истребитель. И у меня забот будет двадцать пять часов в сутки. Одно хорошо – Аня будет рядом. Как мы в прошлый Новый год с ней в клубе танцевали… И вот почти четыре месяца, как расписались, а виделись в сумме дай бог пару недель! Она, как фильм «Адмиралъ» посмотрела, так старается внешне на Тимиреву походить в исполнении Лизы Боярской – не знаю, как та, настоящая выглядела, а ведь и она жива еще, в семидесятом умрет, в последние годы работая на «Мосфильме», даже слышал, снималась она там в эпизодах и «Войны и мира», и какой-то комедии с Никулиным, там она уборщицу, в кадре мелькнувшую, сыграла.
А, наплевать – мне моя Анна Петровна нужна, и никто больше! И дожить я с ней надеюсь до преклонных лет, увидев и детей, и внуков – не то что киношный герой, отличный моряк, но никуда не годный политик. Так ведь не ожидается больше революции в этой стране, до конца века – а до всяких «оппозиций» мне дела нет.
Лодка идет ровно, на глубине сто десять, четырнадцать узлов. Только винты эсминцев наверху, всё та же пара «новиков», Головко уже шутит – их с нами в один дивизион объединить можно. Так корпуса еще крепкие, машины тянут, ПВО им усилили, радар поставили, от надводного и подводного врага мы прикроем – и вся работа: немецкую субмарину бомбами закидать по нашей наводке, да мелочь отогнать вроде «шнелльботов», на которую нам торпеды тратить жаль. Есть на СФ и третий «новик», с именем «Карл Либкнехт», но он умудрился с сорок первого и до сих пор просачковать в ремонте (правда, в той истории, откуда мы родом, он всё ж успел под самый конец отметиться, в апреле сорок пятого потопив U-286 у входа в Кольский залив). Ну, а здесь, очень может быть, так и не успеет повоевать.
Вхожу в ЦП, принимаю доклад от Петровича, непорядка не усматриваю, сажусь на свое командирское место. До Медвежьего, значит, и назад – а наверху штормит и полярная ночь. Сегодня ведь день зимнего солнцеворота, как на севере говорят. Солнце уходит под горизонт ниже всего – и сейчас начинает подниматься, выглянет наружу через месяц-другой. С берега авиация еще летает, а вот с палубы даже пытаться не стоит при такой волне. Так что, будь там наверху хоть «Эссекс», хоть «Мидуэй» и Третья мировая – сделали бы мы его однозначно. А за каким еще чертом янки этот театр изучают, если намерений не имеют? Значит, кто-то у них в высоком штабе задал себе такой вопрос.
Хотя их лодки, эти «балао», или более поздние «тенчи» – тут не подходят совершенно! «Бегемоты» крупнее и немецких «девяток», и наших «катюш». Над водой двадцать узлов при громадной дальности в одиннадцать тысяч миль на крейсерском ходу, и две пятидюймовых пушки, как на эсминцах, и бофорс, и несколько эрликонов – зато под водой восемь узлов полного хода и аж два экономического, при дальности в девяносто, у немецких «семерок» столько же, но на четырех узлах (когда надо отползти после атаки из зоны поиска ПЛО, то разница огромная). И конечно, маневренность заметно хуже, и сонаром легче засечь. Из плюсов же – великолепные условия обитаемости, по меркам подплава этих лет (не мелочь – а меньшая вероятность, что кто-то «откроет не тот клапан»), хороший радар, сонар, приборы управления торпедной стрельбой. Идеальны для Тихого океана с его огромными расстояниями и слабой японской ПЛО. У нас же – похожи на «тип П», «эскадренные лодки», построенные перед войной в количестве трех штук и признанные неудачными. Для европейских вод гораздо лучше подходят средние субмарины, вроде той же «семерки», да и у англичан самыми удачными (и самыми массовыми) в эту войну оказались «тип U», которые замышлялись как «ПЛ-цели для тренировки экипажей противолодочных кораблей», маленькие (меньше наших «щук»), дешевые и простые в постройке – а главное, оказавшиеся очень удобными для Северного моря и Средиземки, в знакомой нам истории три такие лодки были переданы нам на СФ в сорок четвертом, и одна из них, В-4, даже успела стать Краснознаменной, после их вернули англичанам.
Но это лирика. А нам головная боль – хотя их сигнатуры мы записали, и американцев, и всех трех англичан («Трешер», «Сатир» и «Санфиш») разных типов. Ё-мое, последняя – это же та самая, которую в нашей истории под номером В-1 в сорок четвертом также передали нам, но до Полярного она не дошла, «по ошибке» потопленная британцами, вместе с нашим экипажем, и командиром там был Фисанович, Герой Советского Союза, один из лучших наших подводников на СФ, ну с-суки! «Ай эм сорри, трагическая случайность», – а наших, сорок восемь человек, уже не вернешь. Знаем ваши «ошибки», сам так же «ошибался», целых три раза: у Канина носа, когда «Шеер» тащили, затем «Трайдент» у Киркенеса, и еще один, у Ньюфаунленда. И черт знает, какие инструкции вам дали сейчас – мне же недвусмысленно приказано, если их лодка в подводном положении попробует сблизиться с охраняемым нами конвоем, топить! Паранойя, конечно – но вдруг и тут кто-то озаботился, чтобы какой-то ценный груз (например, для Атоммаша) до нас не дошел? Ну, а виноватыми во всем, конечно, окажутся немцы – «неопознанная субмарина». Так ведь и мы можем за нее сработать – по противоположной цели.
Так что идем в полной готовности отработать по любому варианту. Или – нету нас вовсе, мы призрак, бесшумно (для акустики этого времени) скользящий на недостижимой для здешних лодок глубине. Или станем Подводным Ужасом, как нас прозвали немцы, и кто не спрятался, мы не виноваты. Если ничего не изменится, через полсуток у Медвежьего встречаем конвой, и с ним назад, до дома.
Вот только сны опять снятся – и хотелось бы надеяться, что просто игра воображения. Князь с Серегой Сирым всерьез предполагают, что после провала сквозь «дырку во времени» у кого-то из нас мозг стал сродни радиоприемнику – принимает информацию из иного пространственно-временного континуума. Третье предположение – что начинает понемногу ехать крыша – Князь назвал очень маловероятным, поскольку подобные сны отмечены уже у нескольких человек из экипажа, отнюдь не страдающих нервным расстройством.

Ну что вы мне на этот раз принесли? Я вас спрашиваю – кого интересует историческая правда, точное соответствие давно прошедшим событиям? Это, возможно, интересно узкому кругу специалистов, но никак не широкой зрительской массе! И не надо следовать моде позапрошлого века, сегодня никто не будет следить за умствованиями великого сыщика, стандарт уже полвека задан русским Индианой Джонсом – драйв, погоня, стрельба, драки и, конечно же, многочисленные злодеи в экзотических декорациях, можно еще и мистики добавить – так зачем менять давно проверенное? 
Значит, так: всю лабуду с Большой Тройкой, при всем уважении к этим персонам, вышвырните вон! Главным героем будет… ну пусть тот матрос-хлеборез из прошлого фильма про пароход с ураном – раз там был хороший кассовый сбор, то и продолжение посмотреть захотят! Сами придумайте, как он в персонале американской миссии оказался – это вы можете, если не совсем бездарность? Ленинград в эту войну, зима, снег, холод, света и воды нет, всё разрушено – прочтите хоть что-нибудь, написанное русскими про Блокаду, как там было. Итак, трое хозяев мира совещаются, а наш герой отправляется с каким-то поручением на линкор «Лев Троцкий» (был, кажется, у русских такой вождь в их революцию), стоящий в порту. Поручение тоже придумайте сами! 
Не знаете, как у русских выглядели линкоры? Изобразите «Нью-Джерси», лишь дорисуйте на компе русский флаг! 
И никто не знал, что командир линкора Мариус Рамиус, литовец (был знаком мне парень с этим именем здесь, в Нью-Йорке), ненавидел Сталина за свою семью, сосланную в ГУЛаг! И он подобрал себе в экипаж офицеров, или таких же, как он сам, из репрессированных национальностей, или из бывших белогвардейцев. И вступил в сговор с немцами, чтобы убить Сталина, когда он будет в этом городе. И вот: ночь, рядом всплывают немецкие субмарины и высаживают на линкор десант эсэсовцев – а матросы получили приказ заговорщиков-офицеров не сопротивляться, и немцы убивают весь экипаж, а затем перегружают с подлодок химические снаряды, которыми намерены обстрелять дворец, где собрались Джо, Фрэнки и Уинни. И вот тут наш герой начинает с немцами на корабле ту же игру, что тогда, на пароходе с ураном. А когда эсэсовцы заканчиваются, то пробирается на мостик, или в рубку, ну где там командиру положено быть, и говорит Рамиусу, что его отношение к своему Вождю – это его дело, «но там и мой президент!» 
И тогда Мариус Рамиус, не знавший, что там кроме Сталина еще и президент Соединенных Штатов, переходит на сторону демократии, вместе со своими офицерами! Все вместе они сначала разворачивают пушки и расстреливают немецкие субмарины. Но оказывается, у немцев был и резервный план – в ночи над Балтийским морем летят сто юнкерсов с крылатыми ракетами «фау», начиненными зарином. И тут им навстречу взлетают американские истребители – читал, что парни с «Уоспа» должны были нашего Фрэнки на ту встречу сопровождать. Воздушный бой – тут уж на компграфику не скупитесь! – и все немцы сбиты. Музыка, и кажется, уже финал – но нет, вдали всплывает японская подлодка и выпускает самолет с камикадзе. И он, решив отомстить, врезается в линкор – взрыв, корабль тонет, а наш герой вместе с русскими союзниками плывет к берегу. 
Ну и финал – русский вождь Сталин за свое спасение вручает герою высшую русскую награду, как она называлась – Бронзовая Звезда? А Фрэнки производит героя в чин коммандера и просит Сталина не наказывать офицеров «Льва Троцкого», искупивших вину, а отпустить их на службу демократии. 
И самый финал: Норфолк, наш герой в парадной форме и с орденами, а позади в строю те русские: «Лучше быть матросом ВМС США, чем офицером в русском флоте». 
Ну вот, я фактически сделал за вас вашу работу! Теперь распишите сценарий подробно, и чтобы через неделю был у меня на столе! И если этот фильм возьмет меньше трех «Оскаров», я ставлю вам ящик самого лучшего виски! 
Да, и не забудьте где-нибудь вставить и лав-стори. Чтобы и женская часть аудитории была не забыта. И не забудьте о квоте на афроамериканцев, а также секс-меньшинства, если не хотите после разориться на одних судебных издержках, Гильдия киноактеров – это та же мафия! Что значит, не было чернокожих русских и чернокожих эсэсовцев? Помните, вы мне то же самое про викингов говорили – и кто оказался прав?! 
И клянусь, это будет самый правдивый фильм, снятый в Голливуде, о встрече Большой Тройки полвека назад! 

Свят, свят! Попа на борту нет – а то обязательно попросил бы изгнать вселившуюся нечистую силу. Или это уже в здешнем  будущем такие фильмы станут снимать? Если еще полвека проживу, то может, и удостоверюсь в своей правоте, и посмеюсь заодно.

Генерал де Голль. Ленинград, 22 декабря 1943 года 
Генерал де Голль чувствовал себя униженным и оскорбленным – как персонаж романа какого-то русского писателя. Не понимая, зачем он вообще нужен на этих переговорах! Все протокольные приличия были соблюдены – но разговор вели исключительно Сталин, Рузвельт, Черчилль между собой, обращая на присутствующего здесь француза внимания не больше, чем на пустое место! Даже когда разговор зашел об «общефранцузском восстании», это в его присутствии прозвучало как издевательство – потому что первую скрипку в этом оркестре должна была сыграть не «Сражающаяся Франция», а американское УСС и британское УСО. Что еще обиднее, при поддержке многих его соотечественников.
Кто был прав в этом споре? Англичане с американцами, рассматривающие французов как расходный материал в собственных шпионских играх? Или он, считавший, что важнее сохранить силы для послевоенного мироустройства, а не растрачивать ради мелких тактических успехов? Уверенный в своей правоте, он не мог не видеть, что его политика отталкивает от него многих французов, желающих сражаться; иные горячие головы издевательски добавляли к названию его организации частицу «не». С предателями разговор был короткий – доходило до того, что еще год назад Черчилль самолично выразил неудовольствие тем фактом, что служба безопасности «Сражающейся Франции» на английской территории стала слишком походить на гестапо, с тюрьмами и пыточными камерами – куда бросали своих же соотечественников, заподозренных в работе на англичан; это было, когда отток людей из Организации в УСО принял катастрофические размеры. В оккупированной Франции же существовали «территории влияния» соответственно УСО и свободофранцузов – где людей из конкурирующей фирмы легко могли убить или сдать немцам. Однако же генерал ни в чем не раскаивался – оправдывая свою политику тем, что она, в конечном счете, ради прекрасной Франции и в ее истинное благо.
Неужели Франция безвозвратно выброшена из числа мировых держав? И ей отныне суждено играть лишь подчиненную роль? Франция, всего двадцать четыре года назад, в Версале, считавшаяся первой силой на европейском континенте, имеющая лучшую в мире сухопутную армию, одолевшую германцев в прошлой Великой войне! А что будет теперь, с учетом, как смотрят британцы, янки и русские на Францию, страдающую под германским сапогом – дележ ее имущества, как разделили тогда в Версале «наследство больного человека – Османской империи»? В колониях, еще не оккупированных державами Оси – не только британские войска, но и британские губернаторы (называются иначе, но не в этом суть). И мало извечного врага и конкурента, англичан, так еще и русские проявляют интерес – в Индокитае активизировались коммунисты, а в самой Франции одними из самых боеспособных считаются отряды из бежавших русских пленных.
Когда де Голль просил о личной встрече со Сталиным, то не исключал, что последует отказ, всё же СССР и «Сражающаяся Франция» находились в слишком разных весовых категориях. Хотя тот факт, что именно Сталин настоял на приглашении французской стороны на эту конференцию, внушал оптимизм.
В Малой гостиной кроме Сталина были переводчик и секретарь, всё тот же, или очень похожий на него молчаливый человек в штатском, с неизменной папкой в руке, стоящий за креслом босса. Де Голль был один. Что ж, когда нет уверенности, куда идти – иди вперед. И наступление – это лучший вид обороны, а де Голль недаром был танковым генералом.
Обменялись приветствиями. Затем де Голль, гордо вскинув голову, предпочел сразу взять быка за рога. Представив, что, как в тридцать девятом, перед ним сидит премьер Даладье, по иронии судьбы имеющий прозвище «вогезский бык».
– Господин маршал, – де Голль решил, что ему привычнее называть русского правителя по его воинскому званию, – ваша политика сейчас показывает явное уважение к русскому имперскому прошлому. Я хотел бы узнать о признании вами царских долгов Франции – которые ваши предшественники в Генуе, в 1922 году, соглашались вернуть. И в Лозанне, 1923 год, вы не отказывались от обязательств.
Сталин молчал секунду, затем ответил – медленно, размеренно, негромко:
– Вы, генерал, спрашиваете меня об этом сейчас. Однако до того вы неоднократно говорили и своим соратникам, и англичанам, и лично мистеру Черчиллю об этих обязательствах СССР перед вами. Интересно, на чем основывались ваши предположения, если я слышу о них от вас открыто впервые?
Вы ссылаетесь на Геную? Так я напомню, что наше согласие там предполагалось взаимным – вы признаете нас, установив дипломатические отношения, заключаете торговый договор и даете кредит. Тогда этого не было сделано – одна лишь Германия пошла нам навстречу. Следовательно, то обещание не могло иметь силы.
Вы вспоминаете Лозанну? И там мы соглашались на уплату долгов – при условии, что режим Черноморских проливов будет выгоден нам. Вы же не только отказались это обсуждать, но еще и организовали убийство нашего посла на конференции, товарища Воровского. Однако требуете, чтобы мы заплатили?
Что вы можете предложить сейчас? Учитывая, что из трех политических сил, действующих во Франции – режима Петена, «английской» партии, и вас – вы, пожалуй, находитесь на третьем и последнем месте? По какому, собственно, праву вы говорите от лица Франции – если даже для англичан ваш приход к власти после войны далеко не очевиден? И очень может быть, ваша страна после свержения Петена и изгнания немцев станет британским протекторатом? Что тогда – снова будете сто лет ждать новую Жанну д’Арк?
– Господин маршал, – прищурился де Голль, – неужели вам в Европе будет выгоднее еще один британский протекторат, а не независимая, сильная и дружественная вам Франция?
– Второе, – сказал Сталин, – но и первое мы как-нибудь перетерпим. А вот вы?
– И что же вы от нас хотите? Вы понимаете, я не могу сейчас слишком многого обещать. А тем более дать реально прямо сейчас.
Сталин, не глядя, протянул руку назад, и секретарь тотчас же вложил ему извлеченный из папки конверт. Сталин мельком взглянул и протянул де Голлю. Это было письмо из Лиона, от девочки Жанны, двенадцати лет: «Мой папа пропал без вести в России. Может быть, он жив и в плену? Можно ли, когда война кончится, отпустить его поскорее? Мы с мамой возвращаем вам это – всё, что у нас было». И пачка бумажек внутри – облигации русского, еще царского, займа.
– Письмо подлинное, – сказал Сталин. – Фамилия, адрес – можете приказать проверить своим людям. Адресовано лично мне, как и через кого оно сюда попало, к делу не относится. Отец ее жив, его имя есть в списках взятых в плен на Днепре – среди прочих четырехсот тысяч французских солдат, находящихся сейчас на нашем иждивении, а оно, между прочим, денег стоит. Вот калькуляция, сумма выходит почти вдвое больше, чем вы пытаетесь нам предъявить. Так как, господин де Голль, не будем обижать ребенка?
Француз был потрясен таким изощренным коварством, ударом поддых! Конечно, сейчас Франция не в том положении, чтобы требовать у СССР возврата тех долгов, и облигации царских займов стоят не дороже нарезанной бумаги – но кто знает, как обернется политическая ситуация через двадцать, тридцать лет, полвека? А проценты по займу растут – и проценты на неполученный процент тоже. Теперь же оказывается, что Франция не только никогда не получит этот долг, но еще и сама должна столько же, причем «под обеспечение» жизнями сотен тысяч своих граждан, которые в случае отказа сгинут в ледяной русской Сибири!
– Неужели вы не понимаете, что у нас просто нет денег расплатиться с вами сейчас?
– Мы не настолько жестоки, генерал. И зачем убивать тех, кто может работать на наше благо? Добровольно работать – знаете ли вы, сколько из пленных солдат великой армии Наполеона так и остались в России, никогда не вернувшись во Францию, бывшую тогда весьма неуютным и голодным местом? Последний из них – и, наверное, вообще последний солдат той армии – умер в Саратове в 1894 году. Сибирь – это не только снег и медведи, это еще и заводы, стройки, быстро растущие города. И если кто-то из ваших пленных проявит усердие в работе и будет лоялен, мы вполне можем предоставить ему наше подданство. Но несомненно, многим захочется вернуться на родину. Мы знаем, что держателем основной массы бумаг царских займов является не французская казна, а частные лица, так что аннулировать этот долг вы не можете, даже если бы хотели. Но мы согласны на уплату нам суммы за содержание ваших пленных – такими же облигациями. И когда вы после окончании войны вернетесь в Париж, то обратитесь к своим гражданам – кто хочет скорее увидеть своих мужей, отцов, братьев? И, наверное, многие добрые французы согласятся отдать свои ничего не стоящие ценные бумаги ради возвращения соотечественников – или вы настолько плохо думаете о своем народе? Надеюсь, во Франции не найдется таких же ловкачей, как у Гитлера, кто завалил швейцарские банки фальшивыми долларами и фунтами. И также, вы понимаете, о военных преступниках, запятнавших себя кровью нашего мирного населения, речь идти не может.
Де Голль пожал плечами.
– У меня нет выбора, маршал Сталин. Но вы – дьявол. Если наживаетесь на чужой беде. Признаюсь, я очень рассчитывал хоть на малую возможность получить этот долг. Вы ведь знаете, что с нами собираются сделать британцы?
– Это был выбор Франции, генерал. «Виши» было не группой каких-то самозванцев, а Национальным Собранием Франции, бежавшим в этот город из Парижа при наступлении немцев – то есть законной французской властью. И именно оно столь же законно дало диктаторские полномочия Петену, так что он не узурпатор, а законный правитель Франции. Значит, решение капитулировать, когда еще можно было сражаться – было не его личной волей, а выбором Франции. Как и присоединение к Еврорейху. Вы дважды сами сделали свой выбор – и теперь не хотите принять последствия?
– Меня не было в Виши. И это было не моим выбором!
– Ну так сделайте свой выбор сейчас, генерал. Желаете по окончании войны оказаться в положении побежденного – или всё же войти по праву в лагерь победителей? Тогда, думаю, и Уинстону Черчиллю придется поубавить свой аппетит.
– Что вы имеете в виду?!
– Вы знаете, что на советско-германском фронте сражается авиаполк «Нормандия», и очень хорошо. Мы согласны развернуть его в полноценную авиадивизию, а то и корпус – насколько хватит личного состава, ведь в ваших силах всячески способствовать отправке французских летчиков из Англии в СССР? Также мы намерены из упомянутых четырехсот тысяч ваших пленных сформировать пехотные и танковые части, которые будут воевать за освобождение Франции. Нет, не английским десантом – независимо от того, что ответит Италия, мы вступим на ее территорию, с разницей лишь – как союзники или враги. Венеция, Милан, Турин – и уже граница Франции! И как будет с вами разговаривать сэр Уинстон, если Париж будет освобожден не его войсками, а вашими, пришедшими с юга? От Германии мы будем требовать безоговорочной капитуляции перед всеми тремя державами, независимо от смены правительства в Берлине. По отношению к Франции этого условия нет. И при вашей победе вы можете рассчитывать на поддержку СССР – вот только постарайтесь не проиграть эту  вашу войну!
– Кто будет командовать этой армией?
– Вопрос очень  интересный, генерал. Вы не забыли, что ваши военачальники во время вашей «странной войны» были гораздо больше озабочены «искоренением в армии коммунистической заразы», чем боевой подготовкой – и в итоге немецкое наступление в мае сорокового застало ваши войска врасплох! Пришлете вы кого-то из Англии – а вдруг он как Коморовский окажется? И предпочтет потерпеть поражение, лишь бы нам навредить?
– Но надеюсь, всё же не вашего, русского генерала? Это будет уже не комильфо!
– В войске Польском у Берлинга одним из полков командует полковник Красовский. По виду поляк, говорит на чистом польском – все принимают его за истинного пана. Однако же он родился в Красноярске. У нас говорят, победителя не судят, а дареному коню в зубы не смотрят. Может быть, и найдем среди пленных кого-то, заслуживающего доверия. А если не найдем… Вы не находите, что Севастопольский бульвар в Париже – это оскорбление для России?
– А вы собираетесь, как царь Николай Первый, «прислать миллион зрителей в серых шинелях»? Вот только всего через десяток лет после того случая в Париже и появился Севастопольский бульвар.
– А еще через пятнадцать – Германская империя, Второй рейх, была провозглашена в вашем Версале, у стен осажденного пруссаками Парижа. И вы не будете отрицать, что и в прошлой Великой войне вы были бы разбиты, окажись против Германии один на один? Три германских вторжения, ставящих вашу страну на грань существования, и всего за три четверти века – вам не кажется, что это слишком много? Желаете, чтобы лет через двадцать французы снова бежали от немецких бронедивизий или рыли окопы где-нибудь на Марне – или же чтобы с германской территории никогда больше не исходила угроза войны? Надеюсь, что в данном вопросе интересы Франции и СССР совпадают. Хотите лично командовать этой армией, генерал?
– По крайней мере иметь право отдавать приказы тому, кто ее поведет. И вместе с армией вступить в Париж.
– Ваше право. Тогда позаботьтесь, чтобы эта армия была достаточно многочисленна. Мы можем организовать вам поездку по местам содержания французских пленных и ваши выступления перед ними. И те, кто вступит в эту армию «Сражающейся Франции», конечно, не будут должны нам ничего – странно было бы требовать за содержание с тех, кто готов пролить за нас свою кровь, воюя против общего врага. Однако снаряжение армии тоже стоит больших денег. Ваши же трофейные танки «Сомуа-35», «Рено» и «Гочкис», артиллерия, стрелковое оружие – строго по смете, сколько платила за них французская казна перед войной. Надеюсь, вы не подвергаете сомнению наше право собственности на всё это имущество, сданное вами при капитуляции немцам и с боем захваченное советскими войсками?
– А я надеюсь, вы не будете насаждать во Франции коммунизм?
– Насаждать мог Троцкий. Мы же считаем, что народ каждой страны сам выбирает политический строй. Однако же этот выбор должен быть ему предоставлен – так мы очень не поймем, если придя к власти, вы будете устраивать коммунистам гонения и ограничивать их в правах. Глава нашей Церкви, патриарх Алексий, считает коммунизм некоей разновидностью религии. Ваша страна в прошлом веке напала на Вьетнам, сделав своей колонией, под формальным предлогом «угнетения там людей христианского вероисповедания, что недопустимо видеть любому богобоязненному французу». Отчего вы считаете, что нам должна быть безразлична судьба единоверцев?
– Я принимаю все ваши условия, маршал Сталин…

Этот же день. Германия, полигон Куненсдорф 
– Вас ист дас? Что это такое?
Генерал-полковник Гейнц Гудериан был недоволен. У генерального инспектора панцерваффе достаточно более важных дел, чем изучать конструкторские шедевры битых французов. Но вопрос стоял остро: чем заводы лягушатников могут помочь рейху, истекающему кровью под натиском русских орд? Никто, конечно, не собирался давать французам лицензию на производство «тигров». Однако же надо было что-то делать, чтобы компенсировать возросшие потери бронетехники на Восточном фронте. И одной из идей – возникшей, не иначе, в аппарате Геббельса! – был «фолькспанцер», «народный танк» – простая, дешевая, массовая машина, доступная даже слабообученному экипажу, расходный материал тотальной войны, не заменяющий, а дополняющий панцерваффе. Именно так – после воплей пропаганды, что русские уже стоят на пороге и ломятся в дверь, многие, казалось бы, невоенные ведомства стали спешно формировать вооруженные отряды «защиты дома» – считалось, что это ополчение при вторжении на территорию рейха может быть тотчас же поставлено под ружье. Поскольку в списки вносились прежде всего те, от кого отказалась армия – старики, подростки, инвалиды – то конкуренции не возникало, однако эти импровизированные формирования надо было чем-то вооружать; идея возложить это бремя на французов, не отвлекая заводы рейха, казалась здравой.
Интересно, это анекдот или правда, что японцы в качестве «фолькспанцера» предложили лицензию на свой «Ха-го»? Гудериан помнил, чем кончилась попытка задавить русских массой легких «Леопардов», эта авантюра не принесла ничего, кроме потерь. Но если сейчас расходным материалом будут не обученные танкисты, а «мясо», лишь вчера посаженное за рычаги, и если они, до того как сгореть, сумеют подбить хоть какое-то число русских Т-54, игра явно стоит свеч!
– Так что это такое? Я вас спрашиваю!
Это было похоже на что угодно, только не на «фолькспанцер». Источником вдохновения конструкторов явно был русский фильм про Индиану Джонса – говорят, что даже в Берлине уже показывали его, в узких кругах, купив то ли в Швеции, то ли в Швейцарии, ну а фотографии и рисунки, кадры оттуда, были общеизвестны. Больше всего этот бронемонстр был похож на танки той, прошлой Великой войны – гусеницы охватывали ромбовидный корпус, вот только во все стороны смотрели четыре  ствола! Один в башне наверху, один в лобовом листе, два по сторонам в бортовых спонсонах.
– Глубокая модернизация танка В-1 образца тридцать девятого года, – подскочил французик. – Главное отличие от прототипа – это вооружение! К сожалению, мы не располагали пушкам калибром свыше семидесяти пяти, по условиям перемирия – однако же в башню, по расчетам, вполне может встать ваш ахт-ахт. Прочее же вооружение оптимизировано для действий против пехоты в ближнем бою – уверяю, к этому танку очень трудно будет подкрасться с гранатой!
Жерла внизу оказались огнеметами, один вперед, два по сторонам. Впрочем, как пояснил француз, возможны варианты переоборудования прямо в походной реммастерской – лобовой огнемет и две 37-миллиметровые пушки по бортам, или 105-миллиметровая гаубица и два бортовых огнемета, или гаубица и две противотанковые пушки, в этом случае бак для огнесмеси может использоваться как топливный. Этот бак, общий для всех огнеметов, занимал нижнюю часть боевого отделения, под ногами у экипажа. Что будет при подрыве танка на мине или при попадании в днище в момент подъема на гребень высоты – о том не хотелось и думать! Тем более что французы исхитрились разместить в таком объеме семь человек – водитель, двое в башне, двое в бортовых спонсонах, наводчик лобового орудия, радист – и на всех приходились лишь два люка: башенный и над головой водителя. Вооружение в бортах стояло там, где у «прототипа», В-1, были дверцы. А броня, чтобы компенсировать вес вооружения и более крупную башню, облегченная, всего четыре сантиметра!
– Это не танк, – сказал Гудериан, – а, в условиях Остфронта, самоходный крематорий для экипажа.
Французик развел руками:
– Герр генерал, это лучшее, что наши заводы могут вам дать! Причем немедленно и в серии!
Гудериан усмехнулся – а отчего бы нет, если сажать в эти танки штрафников, тех же французов? Тактика в атаке пускать вперед первую волну на убой, чтобы вскрыть русскую систему обороны, примененная на Днепре, провалилась – русские быстро сообразили принимать штрафников на свою окопавшуюся пехоту, для которой «Рено-35» были легкой добычей (ну не давать же смертникам новые машины!), в то время как вторая линия атаки попадала под огонь русских танков и противотанковых батарей. Но вот этих огнедышаших драконов пехоте к себе лучше не подпускать, русским придется их давить артиллерией – а значит, штрафники выполнят свою задачу.
И очень может быть, штрафниками будут французы! На юге у них беспорядки, и пойманным смутьянам нередко предлагается выбор: концлагерь или Восточный фронт, искупить вину! Даже по семь человек в танк не жалко – и люки задраивать снаружи не надо, при попадании всё равно выскочить не успеют!
– Герр генерал, а теперь позвольте показать вам танк, созданный по техзаданию. Легкая машина с вооружением и броней среднего, и с сокращенным экипажем.
Гудериана трудно было удивить. Но такого, что сейчас предстало перед ним, он не видел никогда. И это танк?!
У этой машины не было башни. Корпус и шасси казались непропорционально маленькими, в сравнении с длинноствольной 75-миллиметровой пушкой, стоящей наверху на совершенно открытом лафете. Орудие, похоже, от «пантеры» – а где должен быть расчет?
– А он не нужен, герр генерал! Пушка наводится через перископ командира танка. Заряжание также автоматическое, пневмоприводом, из V-образной кассеты над казенником, в одной обойме осколочные, в другой бронебойные, по десять штук, выбор боеприпаса одним тумблером у командира, он же наводчик. Экипаж всего два человека. При предельно плотной компоновке и отсутствии башни это позволило резко уменьшить забронированный объем, а значит – увеличить толщину брони. При массе всего в одиннадцать тонн, он по вооружению и броне примерно равен «пантере»! Но остается легким танком, не только по весу, но и по цене. Это первый образец – и расчеты показывают, что при массе двадцать пять тонн, как у вашего Pz.III, можно добиться вооружения и защищенности «тигра»!
Гудериан заинтересовался. Хотя, на его взгляд, с компоновкой французы перестарались. В германской школе танкостроения всегда уделялось особое внимание удобству работы экипажа, чтобы был простор. Здесь же – просто не было слов! Трансмиссия впереди, мотор справа, установлен продольно, позади топливный бак. А экипаж находился слева, в изогнутой норе (назвать этот отсек приличным словом было нельзя), причем водитель полулежал на спине за скошенным листом лобовой брони, и голова его находилась буквально между ног сидящего за ним командира-наводчика, теснота была такая, что оба танкиста просто не могли повернуться – и на обоих был один люк, над головой командира. Что делать водителю, если его товарищ будет убит – лишь молиться, снизу до люка было никак не достать. И люк можно было открыть, лишь довернув пушку на сорок пять градусов влево. Это при том, что считалось, по израсходовании снарядов из кассет, экипаж должен прямо на поле боя выйти из танка и загрузить второй боекомплект – из броневого ящика на корме слева. И всего один смотровой прибор с круговым обзором, тот самый командирский перископ – жестко связанный с пушкой – значит, видимость отвратительная (угол зрения мал): даже выставив голову в открытый люк, командир ничего не видел впереди-справа, мешал лафет. Шасси почти вдвое короче, чем у «пантеры» – что будет с устойчивостью при стрельбе? Броня на корпусе – а на пушке совершенно открыты и приводы наведения, и механизм заряжания, и кассета со снарядами, всё это уязвимо даже для осколков и пуль. И еще вопрос, насколько надежно всё это будет работать в боевой обстановке.
Но если таких машин будет много? И на каждую всего по двое «тотально мобилизованных», а не настоящих танкистов. Выпустить против русских целый рой таких «ос», меняя пусть даже по пять штук на каждый подбитый Т-54? А главное, сохранять жизни ветеранов панцерваффе – посылая вместо них в огонь только что призванных мальчишек. Зато Германия будет избавлена от вторжения русских орд!
– Так сколько вы может дать нам этих недотанков и в какой срок?

Ленинград, 25 декабря 1943 года 
– Товарищ Сталин, докладываю вам, что Рабоче-Крестьянская Красная Армия готова освободить всю Европу, а затем и Азию, Африку, весь земной шар от ига фашизма, капитализма, колониализма, раздвинув границы СССР до всей планеты, водрузив над Берлином, Парижем, Лондоном и Нью-Йорком красное знамя всемирной республики труда.
Две страницы убористого текста. Подпись: капитан Красной Армии Николай Максимов. Штампа военной цензуры нет – согласно закону, вскрытие любого письма, адресованного Генеральному Секретарю ВКП(б), считалось уголовным преступлением. И любой гражданин СССР мог воспользоваться своим правом донести до Вождя то, что считал полезным для Советской страны.
Головокружение от успехов – всего за год мы прошли от Волги до Вислы. И все бесчисленные легионы, набранные по всей Европе, не спасли бесноватого от поражений. От победы к победе – Красной Армии удавалось практически всё. Положение на фронте сейчас примерно соответствует тому, что в мире «Рассвета» было в декабре сорок четвертого, мы опережаем ту историю на целый год. Неудивительно, что иные армейские товарищи уже считают, как в этом письме, «не дальше чем через полгода мы выйдем на берег Ла-Манша, ведь Европа так мала, в сравнении с нашей территорией, уже освобожденной от фашистов». Вот только, в отличие от иной истории, здесь нет Второго фронта: Франция, Испания – это Еврорейх. И наши англо-американские союзники ну совершенно не могут похвастаться военной удачей – что вызывает у таких вот николаев максимовых  откровенное шапкозакидательство: пинками разгоним и красное знамя над Вестминстером водрузим!
Разогнать-то, положим, можно, даже если они высадятся. И пройти до Гибралтара, как Гитлер в сороковом. А что дальше будет?
Ведь бесноватый фюрер сам вырыл себе могилу. Сороковой год еще ладно – но нападение на СССР при том соотношении сил и политических реалий во всем мире было чистой авантюрой. Немецкие победы сорок первого и сорок второго достигались ценой невероятного перенапряжения сил, этого у них не отнимешь, умели фрицы воевать не числом, а умением, но оборотной стороной этого была повышенная нагрузка на каждый элемент их военной машины. И оттого, когда здесь, в отличие от мира «Рассвета», нам удался «Большой Сатурн», оправиться от этого удара вермахт так и не мог, погибшие дивизии ветеранов заменить было некем. Именно в свете этого надо рассматривать все наши успехи текущего сорок третьего года – и конечно, опережающая информация и меньшие потери, а значит, ускоренное накопление опыта. Тени Сталинграда хватило нам, чтобы дойти до Варшавы – но немцы тоже учатся воевать!
«Перекрывая все танкодоступные направления, были выставлены несколько минных полос, обеспеченных плотно замаскированными пулеметными дотами. Первая и вторая полоса – обычные минные поля, противопехотная и противотанковая; третья, наиболее широкая и сложно устроенная (управляемый минный лабиринт), имела на вооружении мины различных типов и целиком создавалась вне зоны видимости наших наблюдателей на переднем крае. Этой минной полосе соответствовали две полосы траншей, образующих в совокупности так называемый «ложный передний край», занятый отдельными пулеметными и противотанковыми расчетами, а также группами имитаторов повседневной деятельности войск. Вскрыть и изучить этот ложный передний край в процессе предварительного поиска или разведок боем (проводились в течение примерно месяца перед наступлением) – оказалось невозможно.
Следует отметить еще один эффективный прием, примененный здесь немцами – устройство схронов, «гнезд фаустников» с большим запасом фаустпатронов, посреди минного лабиринта. Зная о малой эффективной дальности стрельбы из тогдашних фаустпатронов, таким образом немцы обеспечили минимальную дистанцию поражения наших танков в ходе боя.
Вся полоса обороны была очень хорошо оборудована инженерными сооружениями (дзотами, блиндажами, противотанковыми препятствиями, огромным количеством проволочных заграждений) и была пристреляна дивизионной артиллерией».
Боевое донесение из 11-й Гвардейской армии, Восточная Пруссия. Мы прошли, прорвались – но какой ценой! Как пишет в том же донесении генерал Галицкий, командарм-11, «давно мы не имели таких потерь». А дальше будет лишь хуже.
Следует ожидать, что сопротивление немцев на своей территории будет предельно жестким. И технически средства борьбы они успеют подтянуть до требуемого уровня – германская промышленность сейчас каждый месяц выдает десяток полноценных танковых батальонов или штуг-бригад или панцерягер-бригад, из которых как минимум треть опасны и для Т-54. Фаустпатроны, впервые появившиеся на фронте в сентябре-октябре, уже гонят в войска десятками и сотнями тысяч. И уже есть донесения о боях с эсэсовской пехотой, поголовно вооруженной «штурмгеверами», так что следует форсировать перевооружение РККА на «калаши», хотя они пока что в разы дороже ППШ и ППС, но на оснащение стрелковых подразделений, собственно и ведущих пехотный бой, должно хватить.
Сталин самым тщательным образом перечитал мемуары Жукова, Конева, Василевского, и оттого хорошо представлял, с чем встретится наступающая Советская Армия на собственно германской территории. Бои сорок пятого года вовсе не были легкой прогулкой. Мазурские болота, где в четырнадцатом погибла армия Самсонова – местность «условно противотанковая» с известными немцам и неизвестными нашим колонными путями – система немецкой обороны опирается не только на укрепрайоны с большим количеством бетонных сооружений, но и на систему озер и болот, каналов и дамб с возможностью затопления отдельных участков. Причем авиаразведка в лесу или в нелетную погоду точной информации не выдаст, разведгруппы будут выбиваться, а двигаться наобум – значит попадать в огневые мешки или просто в простреливаемый тупик на какой-нибудь дамбе, оканчивающейся насосной станцией.
А еще сильная стационарная ПВО со всем букетом тяжелых зениток с радарным наведением. Что означает – наша авиация уже не будет иметь тактического превосходства. Сколько труда стоило обучить даже не столько пилотов, как штабы авиачастей, используя сплошное радарное покрытие территории, оперативно наводить истребители на обнаруженных немцев, управлять силами так, чтобы в каждом воздушном бою наши имели перевес; и наземные командиры и штабы только-только научились наконец пользоваться вызываемой ударной авиацией как действенным инструментом. Но эти тяжелые батареи, калибра минимум 88, а то и 105, и 128 мм – с центральными системами наведения, мощными дальномерами, в стационарных броневых башнях – очень опасны не только для авиации, но и для наших танков, включая Т-54. А тяжелую артиллерию на вражеской территории надо охранять от просочившихся диверсантов.
И массовое применение фаустпатронов. Причем полевая оборона немцев будет опираться на долговременные сооружения и целые крепостные ансамбли. Немецкие саперы умели возводить всё это за рекордно короткие сроки – или использовать существующие, как, например, помещичьи дома в Восточной Пруссии изначально имели бетонный цокольный этаж с окнами-амбразурами, по сути готовый дот – или в Моравии, где даже замки пятнадцатого века, расположенные на господствующих высотах, были превращены в настоящие форты за счет вырубленных в скалах подземелий, в которых проделывались амбразуры и ставились батареи, своды дополнительно укреплялись бетоном.
Мы пройдем – сумели же пройти там в сорок пятом году иной истории. Но – ценой каких потерь? Даже когда высшие военачальники на уровне армий командовали адекватно (что было не всегда, даже у реально заслуженных полководцев) – далеко не все подчиненные офицеры уровня рота-батальон-полк, умели действовать соответственно обстановке. Хотя есть надежда, что в этой реальности всё будет лучше – недаром ведь эти несколько месяцев передышки проходят не только и не столько в отдыхе, как в напряженной боевой учебе, с учетом известной нам информации. И на Кенигсберг идут войска Ленинградского фронта, имеющие карельский опыт прорыва долговременной обороны – вот только немцы не финны, огромная разница в техническом оснащении и огневой мощи. И есть опыт Днепра – когда напряженнейшая боевая учеба помогла снизить потери в самой операции.
Кончилась война за выживание СССР – началась война за его интересы после? Это почувствовал Николай Максимов, и явно поняли Черчилль с Рузвельтом. В их понимании, Советская Армия тоже должна стремиться дойти до Гибралтара, чтобы захватить больше территории в послевоенную сферу советского влияния – и за их дружескими улыбками, казалось, скрывалось напряженное желание понять, отчего советский Вождь требует от них скорейшего открытия Второго фронта, объясняя это желанием уменьшить свои потери – какой подлинный смысл его требований?
А ведь всё было просто. Главное богатство страны – это ее люди. Как сказал Ленин, «идея, овладевшая массами, становится материальной силой». Этого никогда не понять капиталистам, для которых человек – это или объект эксплуатации, или эгоист, ставящий превыше всего лишь собственные интересы. Им не понять, что такое миллионы людей, работающие с энтузиазмом на общую цель, которая становится для них личным делом. С непременным творчеством, инициативой – не винтики, а творцы, реально чувствующие, что от их труда «жизнь становится лучше и веселее». Главный ресурс страны – ее пассионарный потенциал.
Вот только не растратить его впустую! Не только труд, но и инициатива, творчество, выбор цели – чтобы не вышло китайского «истребления воробьев». Грамотное руководство на всех уровнях – что требует образования масс. Удержать пассионарность в рамках движении к цели, не допустить разброда, затухания вовне. И ни в коем случае не подпускать субпассионариев к принятию решений – оттого полная демократия невозможна. Но как быть, если идет война, и именно пассионарии первыми сгорают в ее огне? Правда, Гумилев писал, что страшнее в этом отношении будут мирные спокойные годы, когда беспокойные пассионарии остаются не у дел – так если удастся задуманное, покой нам долго не будет грозить! И это будет не обязательно война – но и активное распространение коммунистического учения во всем мире, живого учения, не выродившегося в тупой догматизм! – на фоне внутреннего строительства самого справедливого общества и научно-технического прыжка к звездам, в двадцать первый век!
Но для этого надо – сберечь людей. Не ради абстрактного слюнявого гуманизма – а как бесценный инструмент для достижения великой цели. Всячески сократить потери – кто знает, сколько из не вернувшихся с войны в иной истории могли бы стать ученым, инженерами – да и художниками, поэтами! Задача воспитания будущих строителей коммунизма станет столь же важной, как создание его материально-технической базы! И профессия учителя должна стать одной из самых уважаемых. Удвоить ВВП за пять лет – а вы попробуйте так же поднять уровень образования, культуры! Никогда не утратит актуальности правило, что кадры решают всё!
Так что этот Николай абсолютно прав с точки зрения солдата – который не должен задумываться о сбережении прежде всего своей драгоценной жизни. Но это долг полководца, Вождя – и все его солдаты, рабочие, ученые, каждый занятый своим фронтом, ошибку на самом верху не исправят! Зато их долг – подчиняться политическим решениям и быть готовыми выполнить приказ! Надо уточнить, этот капитан Николай Максимов – фронтовик или нет? Если он сам готов, как в довоенных еще стихах:

Но мы еще дойдем до Ганга!
Но мы еще умрем в боях –
Чтоб от Японии до Англии,
Была лишь Родина моя!

Тогда – простим ему троцкистский уклон, идея «мировой революции на штыках Красной Армии» задвинута на полку вместе с иудушкой Троцким. Хотя, если бы не было Соединенных Штатов, а цитаделью капитализма оставалась бы Англия, такая близкая, небольшая и вполне досягаемая для десанта – можно было подумать. Но завоевание США – этот бред даже у Троцкого в голове не родился. Хотим мы того или нет – но с американцами нам в этом мире жить и строить отношения.
А вот если капитан Николай из тыловых, сам пороха не нюхал, решил лишь кукарекнуть, почуяв момент, чтобы заметили? Как петух из недавно вышедшей басни Михалкова:

Охрипнув от бессмысленного крика,
Всех на ноги подняв, от мала до велика,
И переполошив весь птичий двор,
Петух затем весь день в крапиве отсыпался.
Он даже в курах не нуждался –
И годен был лишь разве на бульон.
К иному приглядишься человеку –
Совсем как тот петух, кричит он «кукареку».

Что ж, и в этом случае наказывать не будем. Ведь отправка на фронт, на передовую – это ни в коей мере не позор, а честь! Пусть сам тогда испытает, что значит, «кровью своей проложим дорогу к великой победе!» Может, станет настоящим человеком, солдатом – если останется жив.
Ну а Рузвельт и Черчилль, при всем их уме, просто не могли понять, искали скрытый смысл там, где его не было! Если второй фронт оттянет на себя какую-то часть немецких войск, это сократит наши потери. А эти двое вежливо улыбаются, пытаясь сообразить, что стоит за этим «дежурным» объяснением. Хотя очень возможно, что сам Сталин в иной истории считал бы так же, как они.
Сталин вдруг подумал, что сам стал другим, узнав будущее, стал мыслить иными категориями. Что за смысл захватить хоть всю Европу, если это не отменит перестройки  через сорок лет? «Лучше меньше, да лучше», – и эти слова Ильича оказались актуальны. Надо уделить особое внимание крепости соцлагеря – и пожалуй, стран «народной демократии» в этой истории не будет. К этому выводу Сталин пришел, прочтя историю венгерских событий 1956 года – когда именно перегибы и отклонения от подлинно коммунистической линии привели к кровавой мясорубке, ведь мы, СССР, предупреждали, но нас не слушали, гнули свое, причем как выяснилось, не только по прекраснодушию и политической безграмотности, но и непосредственно по злому умыслу и наущению врагов! Сами кашу заварили, а нас заставили расхлебывать – ну теперь не дождетесь! А как это осуществить технически, решим – или наш представитель вроде генерал-губернатора с правом вето – чем мы хуже Британского Содружества – или полностью взять под свою руку. Конечно, местные условия и язык – так ведь не большая проблема, чем в нацреспубликах сейчас?
Но сначала – добить фашизм до конца. Война еще не закончена – и надо не просто разбить до конца гитлеровскую армию, поймать и повесить бесноватого и всех прочих его Г. Надо добиться того, чтобы при словах «фашист», «эсэсовец» у людей возникало омерзение – чтобы, как рассказал Елизаров, комиссар из будущего, еще в семидесятых в русской деревне слово «фашист» считалось оскорблением хуже любого мата, за которое сразу били в морду – чтобы не только наша молодежь и через полвека думать не смела подражать эсэсовцам даже внешне, но и повсюду в мире на фашистов смотрели, как на последнюю мразь. Германия пусть вся будет ГДР, но никакой «преемственности традиций» быть не должно, фашизм должен быть выкорчеван с корнем. Даже если завтра американцы будут нашими противниками в холодной войне, это никак не повод объединяться с бывшими нацистами «против общего противника». Слишком большой счет у нас к ним – и ведь так вполне могло быть:

Они пришли как лавина, как горный поток,
Они нас просто смели и втоптали нас в грязь.
Все наши стяги и вымпелы вбиты в песок.
Они разрушили всё, они убили всех нас.

И можно тихо сползти по горелой стерне
И у реки, срезав лодку, пытаться бежать
И быть единственным выжившим в этой войне,
Но я плюю им в лицо, я говорю себе: «Встать!»

Я знаю то, что со мной в этот день не умрет,
Нет ни единой возможности их победить,
Но им нет права на то, чтобы видеть восход,
У них вообще нет права на то, чтобы жить!

И я трублю в свой расколотый рог боевой,
Я поднимаю в атаку погибшую рать,
И я кричу им: «Вперед!» – я кричу им: «За мной!»
Раз не осталось живых, значит мертвые – Встать!

И ведь могло быть  так, как в этой песне «из будущего». Если бы мы не оказались сильнее. Если бы пятнадцать лет назад послушались Бухарина: «сначала ситцы, затем станки», не создавали бы Тяжмаш, не организовывали бы и перевооружали армию, даже отрывая кусок от всего остального. Получили бы сколько-то лет «мужицкого рая». А затем – всё было бы так.
И сейчас – момент столь же судьбоносного решения. Даже если оружием следующей войны будут пока не бомбы, а деньги и товары. А улыбки Рузвельта и Черчилля вовсе не похожи на звериный вой Гитлера с трибуны. Эти двое вчера встречались, не зная, что их разговор прослушивается и записывается. Делили мир – причем что характерно, СССР там места не было! Всё вежливо и пристойно – но если отбросить внешнюю шелуху, дружбы там не больше, чем между кошкой и собакой! Сговаривались о сферах влиния во всем мире, и долях участия в СССР, будто мы какой-то Занзибар! А Черчилль не так прост – пожалуй, его план «Евробритания» – это не более чем занавес, за которым прячется что-то еще! Ведь не может же он не понимать, что у Британии просто не хватит войск установить оккупационный режим даже в одной лишь западной половине Европы, и еще вновь покорять свою бывшую империю? Тем более при нынешнем состоянии британских финансов. Или Черчилль действительно настолько мелочен, что ищет, где бы ухватить что-то – здесь и сейчас? Да нет, вряд ли… А вот Рузвельт – тот играет по-крупному! Задумал из всего мира, и нас в том числе, Латинскую Америку сделать, «доктрина Монро» на весь земной шар? Реализма, однако, больше, чем у британцев!
Позавчера была экскурсия в Эрмитаж – в те залы, где успели вернуть коллекции из эвакуации и подготовить к показу. А после Рузвельт, среди прочего, сказал сыну: «Это хорошо, что русские духовно богатая нация, больше рынок, ведь цивилованный человек потребляет больше дикаря». Всё-то вы меряете прибылью – ну, вам же хуже!
Вчера гостей возили на Кировский завод, где показали новейшие танки, КВ-54. Танкист де Голль упросил даже, чтобы ему позволили влезть внутрь и за рычагами посидеть. Месье, однако, эстет – его слова: «Танк красив, «тигр» в сравнении с этим – как медлительный увалень со слабой пушкой и тонкой броней, хотя на десять тонн тяжелее»! И лицо же у него было, когда он узнал, что этот танк, вызвавший его восторг, не более чем импровизация, «временная мера» до поступления настоящих тяжелых машин! Которые, пока еще на чертежах, соединяли в себе черты ИС-3, ИС-7 и ИС-10 иной истории – вот только к завершению войны в Европе они уже не успеют, а этот эрзац – корпус Т-54 удлинили на один каток и поставили в башню 122-миллиметровую пушку – сумели довести до серии уже сейчас. Поскольку у немцев уже «королевские тигры» в серии, значит, будет и на них «тигробой».
Ну а для Рузвельта и Черчилля этот показ имел совсем другое назначение. Вы поняли теперь, господа, отчего мы у вас теперь предпочитаем не само оружие по ленд-лизу брать, а станки и машины для его изготовления? Это наш танк, для русских условий и русского экипажа – допускает то, что не прощают, при всех достоинствах, ваши машины, к которым никак нельзя подойти с кувалдой и ломом или вправить какую-то деталь ударом сапога. Если среднему американцу автомобиль, как правило, хорошо знаком, то у нас часто приходится сажать за рычаги деревенских парней, которые сложную технику лишь в армии увидели. Потому наши заказы на промышленное оборудование – это не роскошь, а необходимость. И мы намерены еще их увеличить, и платить за них золотом – товарищи из Внешторга уже подготовили список.
У немцев план войны против нас назывался «Барбаросса», у этих же будет Бреттон-Вуд. О нет, никакого намерения завоевать и покорить – всего лишь постулат, что доллар равен золоту, обменянному на него по курсу. Ловушка была в том, что у разоренных стран Европы и Азии золотой запас был мал – а ведь именно он теоретически был обеспечением национальной валюты – то есть, любое европейское государство могло выпустить денег не больше, чем цена золота, лежащего в подвале Национального Банка – иначе инфляция. Но если золота нет – то Америка любезно предложила свою  валюту, которая отныне стала обеспечиваться не только своим, американским золотом, но и богатством всех стран, подписавших Бреттон-Вудское соглашение. И соответственно, страны, его соблюдающие, отныне были ограничены в печатании собственных денег размером своего долларового запаса. Россия прошла через это в девяностые, когда не хватало наличности платить зарплату даже врачам и учителям, а доллар стал деньгами внутреннего рынка (то есть значительная часть собственных товаров обеспечивала собой чужие финансы, а не свои). А еще, согласно договору, Национальный Банк – это не государственный, а частный, акционерное предприятие богатейших собственников. И всё это Рузвельт – вернее, те, кто за ним стоят – будут проталкивать в СССР!
Интересно, как у нас изменится мир, когда умрет этот старый седой джентльмен в инвалидной коляске – и кто будет его преемником, если Трумэн уже… В политической жизни США слишком многое зависит от окружения, и президент далеко не Вождь – значит, на разрыв отношений с СССР был «заказ» от хозяев того мира, стоящих за президентским креслом. И начнется холодная война.
А потому четко представить цели, и следовать им неукоснительно. Германия должна быть полностью занята нами, и по возможности, с минимальными разрушениями – чтобы германская промышленность после была интегрирована в наше народное хозяйство, пусть лучше изготавливают для нас станки, а не демонтируют со своих заводов. Также вполне реально укрепиться в Северной Италии – в отличие от Франции, у итальянских коммунистов есть и авторитеные в широких кругах населения вожди, и работающая общенациональная программа, да и внешняя немецко-австрийская угроза тоже способствует выработке общих интересов. А итальянские партизаны-гарибальдийцы были куда активнее и многочисленнее французских макизаров, причем гораздо меньше их связаны с англичанами. Вот только юг, скорее всего, отколется – там слишком велика местная специфика, даже этнос другой, со своим языком и культурой, патриархально-мафиозной, сохранившей еще феодальные черты. Но Милан, Турин – будут нашими. И Австрия вся, и Дания – а Франция, коль уж мы не можем ее удержать в своей орбите, так пусть будет независимой, и де Голль это обеспечит, сражаясь за свой интерес – если его не убьют. Что тогда остается в НАТО, или как там будет это называться – Англия, Испания, Португалия, Бельгия, Голландия, Норвегия? С Турцией и Грецией, как и с Ближним Востоком, еще будем думать…
И хрен им моржовый, а не доллар единой мировой валютой! Поставить условие, чтобы таковых валют было три – и наш рубль, и британский фунт тоже подключить, кинуть кость англичанам, столкнув с американцами. Это будет главным предметом торга на послевоенной конференции – пожалуй даже, важнее, чем установление границ будущей Европы! – но застолбить вопрос надо уже сейчас, пока они нуждаются в нас больше, чем мы в них. Хотя после такого следует ждать резкого обострения отношений с их «закулисой», которая всерьез увидит в нас не дурака для грязной работы, чужими руками воевать, а реального конкурента. Плевать – сейчас мы уже достаточно сильны! А саботировать уже заключенные контракты по поставкам в СССР – им выйдет дороже.
Вот только Черчилль явно ведет еще какую-то игру. Что означает зашифрованная депеша, полученная им накануне – где были лишь два слова: «Рыбка клюнула»? И сейчас он порывается что-то сказать!
– Господа, я должен сделать заявление. Британская подводная лодка была потоплена у берегов Норвегии русской сверхсубмариной. Возможно, это произошло по ошибке, но я и господин президент настаиваем на самом тщательном расследовании этого инцидента. И надеемся, что к этой процедуре будут привлечены британские и американские представители.

Подводная лодка U-1505. Норвежское море. 
Сутками раньше 
Корветтен-капитану Адальберту Шнее было страшно. Хотя он не был трусом – но как должен чувствовать себя охотник с одним лишь лишь ножом в джунглях, где бегает тигр-людоед? Если тигр намного быстрее, незаметнее, убивает мгновенно – и остается лишь гадать, а вдруг он уже тебя обнаружил, подкрадывается, и через минуту нанесет удар?
Успокаивало лишь то, что, по здравому рассуждению, «тигр» должен охотиться не здесь. А сопроводив американскую эскадру, после или ждать в Мурманске, когда она пойдет обратно, или охранять очередной русский конвой. На перехват которого вроде бы, должны быть посланы лодки из Тронхейма, даже не «двадцать первые», а старые «семерки» – что ж, если рискнут, вечная память дуракам! Мы же не гордые – не нужна нам слава громких побед, если с еще большей вероятностью сложишь там голову, гораздо безопаснее незаметно проскочить по краю, откусить кусочек и удирать, молясь, чтобы не догнали! А то кригс-комиссар недоволен, напишет по возвращении рапорт – снова в гестапо не хочется, позарез нужна еще одна победа!
Экипаж, ради спокойствия, о местонахождении не знал. Кроме штурманов – которым строжайше было приказано молчать. И по возможности идти под водой в максимально тихом режиме, как при бомбежке – за исключением зарядки батарей, тут приходилось дрожать и молиться, до того отойдя максимально на юго-запад. Кого можно встретить здесь, если пути русских конвоев проходили гораздо севернее? Ну, например, русских рыбаков – летчики сообщали, что они уже настолько обнаглели, что выходят из Баренцева в Норвежское море, будто кригсмарине совсем нет, и даже замечены южнее широты Нарвика – вооруженные зенитками, они не боялись люфтваффе, по крайней мере одиночных самолетов. Немецкие подводники также предпочитали с рыбаками не связываться, помня, что было весной – но U-1505 была приписана не к 11-й флотилии в Тронхейме, а к 12-й (Атлантической), в Бресте, так что последующие чужие проблемы для Шнее были глубоко безразличны. А мог попасться и норвежец – если эти трескоеды даже в оккупацию умудрялись, по слухам, болтаться в море до британских Шетландских островов, то вряд ли что-то изменилось сейчас, рыба на обед нужна всем. Лишь бы потопить кого-то – а уж как записать в журнал, это не проблема!
Акустик доложил – контакт, пеленг 110. Затем 109. Что-то смещалось к северу, на удалении меньше десяти миль, дальше вряд ли бы услышали. Вдруг это ловушка, а Ужас где-то неподалеку? Если это не что-то сверхъестественное, а всего лишь русская сверхлодка, какая разница, когда тебе от нее умирать? Но кто не рискует, тот не выиграет никогда – зачем вообще проникали в русскую зону, что само по себе уже отчаянный шаг?
Всплывать Шнее не решился. Курс перехвата, и полный подводный ход – пятнадцать узлов. Даже если наполовину разрядим батарею, этого хватит для атаки. Объект не реагировал никак, вот уже акустик доложил подробнее: это что-то дизельное, может быть сторожевик? Или русская субмарина? Плевать!
Позиция атаки! Всплывать под перископ Шнее не решился, он был достаточно опытным командиром – локатор в активном, уточнить дистанцию и внести в автомат стрельбы, шесть торпед залп! Лишь тут объект задергался, пытался отвернуть – но выйти из веера растворения уже не успевал. Одно попадание – взрыв.
– Запишите в журнал: потоплен русский эсминец, – сказал Шнее. – И курс 240, отходим!
U-1505 отползала на юго-запад в режиме максимальной тишины, пока не разрядились батареи. Тогда лишь она всплыла под шнорхель и продолжила бег в прежнем направлении, как можно дальше от русского побережья. Между Шетландскими островами и Исландией, в океан – и домой, в Брест! Шнее надеялся, что пока он дойдет и получит следующий приказ – даже если он будет снова вернуться на север, Ужас уже утолит свою месть, да ведь нужно же и ему заправляться?
Ну, а парни из 11-й флотилии – простите, но каждый играет сам за себя.

Уинстон Черчилль. Ленинград, 25 декабря. 
То, что никогда не войдет в мемуары 
Подводная лодка «Трешер» флота Его Величества была атакована и потоплена неизвестной субмариной.
Спастись удалось лишь пятерым из экипажа. И еще выловили несколько трупов в пробковых жилетах – те, кто успел выскочить на палубу, но кому не хватило места в единственной резиновой шлюпке. По счастью, среди спасшихся был вахтенный офицер, подробно рассказавший об обстоятельствах гибели «Трешера». Незадолго до этого акустик доложил о подводной цели, приближающейся со скоростью около двадцати узлов (рассчитано по изменению пеленга и предположительной дистанции, определенной по уровню шума). Поскольку на инструктаже было сказано, что русские имеют на этом театре быстроходную подлодку, а «Трешер» находился строго в обусловленном в русском штабе районе, то командир промедлил с приказом на погружение, помня об участи «Тюдора», чтобы его действия не сочли враждебными. Попытка уклониться была предпринята, лишь когда были услышаны торпеды. Получив попадание, «Трешер» затонул через пару минут, этого хватило, чтобы радист успел передать сигнал о помощи, и на воду спустили надувной бот – бедные английские парни, каково им было выбирать, кому жить, а кому умирать из шестидесяти человек команды!
Что ж, «у короля много»! Жалко конечно – но ничего не поделать. Политика, как и война – иногда очень грязная вещь. Если вспомнить, зачем вообще надо было тащить субмарины в этот поход. На то было несколько причин, как заявленных, так и скрытых. После Лиссабонского побоища не было опасности появления на севере германских линкоров – но порядок есть порядок, завеса подлодок в качестве прикрытия соответствует уставу. Также если что-то случится с одним из самолетов, на которых летят высокие особы, то быстро оказать помощь сумеет лишь субмарина, уже находящаяся в указанном районе, даже вблизи немецких баз. И, хотя это не афишировалось, желательным было более близкое знакомство с будущим театром военных действий, если придется ставить русских на место. Но было и еще одна мысль, не входившая ни в один из утвержденных и согласованных планов – но готовая «выстрелить» при определенном развитии обстоятельств.
Черчилль доверял своим аналитикам – профессионалам, офицерам Королевского флота. Львиная доля русских успехов на море – это работа их сверхсубмарины, обладающей невероятными характеристиками. Само наличие такого корабля есть уже потенциальная угроза британской морской мощи – о нет, мы еще не настолько пренебрегаем правилами, чтобы во время войны наносить удары по союзнику, но узнать у русских их секрет, чтобы самим после построить флот таких субмарин, это наш долг, как владычицы морей! Если удастся войти в близкий контакт с этой русской лодкой, получить какую-то ценную информацию? Британские субмарины, не связанные обязанностью придерживаться указанного места в строю конвоя или эскадры, могли относительно свободно перемещаться по театру, путаться у русских под ногами, «лезть во все дырки». И даже если одна из лодок будет потоплена или пропадет без вести – есть шанс обвинить во всем русских и потребовать расследования!
Тем более очень похоже на то, что русские и в самом деле ошиблись! У кого еще есть субмарины, развивающие под водой больше двадцати узлов? Причем в русской морской зоне, куда, по заверениям самих же русских, немцы заходить опасаются. И постоянные спутники «моржихи», эсминцы «Куйбышев» и «Урицкий», были в этот день замечены в охранении конвоя PQ-35, всего в ста милях севернее! Очень может быть, что русские и в самом деле атаковали «Трешер», приняв за немцев!
И если так, то грех не воспользоваться таким случаем!

Лазарев Михаил Петрович. Подводная лодка «Воронеж». Полярный, 28 декабря 1943 года 
Лодку потопили мы. После броска на перехват цели, сближающейся с конвоем, радары «Куйбышева» и «Урицкого» засекли цель, фрицы пошли на погружение, и прямо под наши торпеды. Это была «семерка», четко опознанная по сигнатуре, не «двадцать первая» – так что шансов у немчуры не было. Звуки разрушения корпуса, слышные по акустике, и эсминцы наблюдали на поверхности пузыри воздуха и пятно соляра, спасенных быть не могло. О факте потопления фашистского U-бота было сообщено в штаб флота, с указанием точного времени и координат. Больше происшествий, до самого Мурманска, не было.
А когда конвой уже вошел в порт, нам пришел приказ прибыть в Полярное. Что было странным – союзная эскадра еще не отбыла домой. Мы входили в Главную базу ночью, с погашенными огнями, держась в кильватер «Куйбышева», указывающего нам путь. Только встали на свое штатное место, под маскировку, как на борт прибыл сам комфлота Головко, с несколькими штабными чинами и особистами – что вызвало удивление даже у нашего «жандарма». Но Кириллов быстро и ненавязчиво взял дело в свои руки – ах, нас обвиняют в возможном потоплении союзника, по ошибке? Так все атаки К-25 в этом походе задокументированы, расход боеприпаса и остаток его полностью соответствуют, и экипажи эсминцев свидетели, мы шли с ними практически в одном ордере, после встречи с союзной эскадрой. И место и время потопления злополучного «Трешера» ни с одной из наших атак не совпадало!
Флотские были удовлетворены. В Москву ушла шифрограмма о категорической непричастности К-25 к этому инциденту. Ну, а нам и то польза – походить по твердой земле и подышать свежим воздухом, заодно сберегая ресурс нашей техники. Только от пирса далеко не отлучаться, поскольку по территории базы болталось просто огромной число британских и американских гостей, «ваши контакты с которыми крайне нежелательны», как заявил Кириллов.
– Да вы что, Александр Михайлович, опасаетесь, что кто-то из наших решит к американцам перебежать?
– Сам не решит, а если заставят? Помните, я вам про случай из моего опыта рассказывал? Уж потерпите еще пару дней, скоро они уйдут – и нам спокойнее так!

И снова Элиот Рузвельт. Из воспоминаний 
– Сильно сдал Уинни, – сказал отец. – Выделять главное – это первое умение политика. Конечно, дела Британской империи не блестящи – но когда глава предприятия вместо стратегии увлекается тем, что шахматисты называют «пешкоедством», это уже симптом. Или империя трещит по швам так, что позитивных целей просто нет и в утешение остается откусить «хоть что-то и где-то» – или Глава потерял чутье.
Этот разговор случился вечером того дня, когда Черчилль сделал неуклюжий выпад в сторону русских. Поступив скорее как азартный игрок, а не политик – бросил карты на стол в момент, показавшийся удачным, не подумав об обеспечении тыла. Мне показалось, что он искренне верил в тот момент в свою правоту – никому не дозволено безнаказанно убивать британцев! И, когда он бросал русским это обвинение, у него явно было припасено что-то еще, какой-то туз в рукаве.
Сталин реагировал спокойно. Заявив, что подобное обвинение требует доказательств – и так как, судя по тону сэра Уинстона, британская сторона их имеет, то будет честно, если и русской стороне будет предоставлено время для исчерпывающего ответа – одни сутки. Черчилль не мог против этого возразить, лишь сказав, что пока объяснения не будут получены, переговоры лишены смысла. Сталин согласился, предложив встретиться завтра.
Нам было известно, что русский диктатор склонен к полуночному образу жизни. Однако же, получив неожиданное приглашение на ужин со Сталиным, отец не удержался от замечания, что в приличных домах о том предупреждают за пару дней. Конечно, в приглашении содержалось «если сочтете нужным», однако ясно было, что такие разговоры не бывают «ни о чем», и русский вождь желает сказать отцу что-то без британской и французской стороны. Тем более что идти было недалеко – всего лишь на другой этаж дворца и по длинному коридору.
В Малой гостиной уже был накрыт стол. С русской стороны кроме Сталина присутствовал лишь переводчик, да иногда появлялись официанты (судя по выправке, офицеры НКВД). Вопреки ожиданию, разговор шел о совершенно постороннем – например, о блюдах русской кухни, о погоде в Москве и Вашингтоне, о литературе и кино – оказывается, Сталин, несмотря на всю свою занятость, находил время и на это!
– Как сказал Ленин одному из своих народных комиссаров, «ваше здоровье – это казенное имущество, которое вы должны беречь ради дела». И вот тут очень полезны и радости жизни, конечно, в меру. А положительное настроение весьма способствует долгим годам.
Он выглядел благодушным – в отличие от британского премьера. Погром, которому подверглась Британская империя, вполне можно сравнить с положением СССР год назад, когда немцы стояли на Волге, захватив самые богатые и населенные провинции. Но русские нашли силы рассчитаться, и теперь готовы были предъявить Гитлеру полный счет по всем долгам. А перспективы «империи, над которой никогда не заходит солнце» были крайне неопределенными – даже если завтра Еврорейх капитулирует, Черчиллю придется усмирять бывших собственных подданных, возвращая Индию, Бирму, Малайю, африканские колонии под свою руку. И весьма зловещим казалось условие, заявленное самими же англичанами итальянцам относительно химического оружия – требование, по сути дозволяющее его применение против «бунтующих туземцев». Русские же могли себе позволить смотреть в будущее с оптимизмом, казалось вполне реальным, что война в Европе завершится в ближайший год. И у Сталина были все основания считать, что мир после этой войны будет для России более выгоден, чем был прежде.
Отец поддержал разговор о здоровье, в последние годы его мучили внезапные головные боли. Сталин ответил, что это болезнь подлинных правителей, занятых делом, вызванная перенапряжением мозга – скачки артериального давления, вызываемые волнением или повышенной нагрузкой. И с этим нельзя шутить, ибо может хватить удар – но к счастью, советская медицина значительно продвинулась в этом направлении. Есть несколько новых лекарств – если желаете, дам список, с рекомендациями – и чисто народные средства, вроде чая из листьев гингко. И даже домашние животные, кошки или собаки, находясь возле хозяина, улучшают самочувствие – факт уже проверен!
И когда ужин был съеден и беседа подходила к концу, наконец прозвучало то, что русский вождь и хотел сказать отцу на этой совершенно не официальной встрече.
– Нам вместе жить на этой планете, Советскому Союзу и Соединенным Штатам. Мы обречены сосуществовать друг с другом – даже имея каждый свои интересы. Между нами, возможно, будут споры – но ведь лучше оставаться добрыми соседями, чем врагами, не так ли?

Уинстон Черчилль. Ленинград, 29 декабря 1943 года. 
То, что никогда не войдет в мемуары 
Воистину торжествует тот, кто торжествует последним!
Господь посылает Британии новые, всё более угрожающие испытания? Они закаляют нас, делают сильнее! Пусть пока еще сильный противник бросает нам вызов – тем страшнее для него будет расплата, потому что Британия не только никогда и ничего не забывает, но и способна терпеливо и понемногу реализовывать свои планы, даже растянутые на века!
И никому не дозволено делать из Британии посмешище! Подобно Риму, после своих временных поражений лишь отягощавшему требования к своим врагам, мы когда-нибудь после потребуем от вас платы за всё!
Русским удалось доказать непричастность своей суперлодки к гибели «Трешера»? Но как они смели, с воистину азиатским коварством, тотчас же перевести мяч на нашу половину, вместо оправданий обвиняя нас?!
– Так кто же потопил вашу лодку? Не мы – но и не немцы, которые так и не были обнаружены в том районе. Вы, британцы, очень почитаете прецедент , так я напомню вам о случившемся в вашей оперативной зоне три или четыре месяца назад. Когда два транспорта с нашим грузом, следуя из Нью-Йорка в Рейкъявик, были торпедированы у канадского побережья якобы немецкими субмаринами. Вот только когда мы послали третий, дооборудованный как судно-ловушка, то удалось потопить лодку при ее попытке атаковать – и это оказалась британская субмарина «Таку». И несколько членов ее экипажа, среди которых командир лодки, были нами спасены, и дали показания, которые мы тогда сочли просто невероятными, однако теперь… Кажется, у вас в Адмиралтействе окопались немецкие агенты – или лица, явно превысившие свои полномочия, совершенно по-своему понимая интерес Британии и патриотический долг? Или это в обычаях британского флота – считать, что у Англии нет союзников, а есть лишь интересы?
Я возмутился столь наглым обвинением.
– Вы, русские, всерьез считаете, что цивилизованные британцы способны сами потопить свой корабль? Ради каких угодно политических выгод. И кстати, что вы сделали со спасенными с «Таку» – держите в вашем ГУЛаге, вместо того чтобы передать их нам и вместе расследовать тот прискорбный инцидент?
Сталин лишь усмехнулся:
– Мистер Черчилль, вам надо лучше знать, что творится в вашей же епархии. Люди с «Таку» еще тогда, в Рейкъявике, были переданы вам – вот только у нас остались показания, взятые по всей форме у командира лодки, о том, как ему был прямо отдан приказ потопить наше судно как якобы тайного снабженца немецких субмарин. И этот честный моряк, убедившись, что мы были верны союзническому долгу, не мог молчать – интересно, кстати, какова его судьба, не заткнули ли ему рот самым радикальным способом? Но мы сейчас говорим о другом инциденте – так вот, ни одна немецкая лодка в тех водах замечена не была, а две ваши были неподалеку. Так кто же в действительности потопил «Трешер», чтобы после свалить вину на нас? И вопрос уже к мистеру Рузвельту – включение американских субмарин в состав эскадры было вашей или британской инициативой? Если второе – то не удивлюсь, если по плану жертвой должна была стать американская лодка, ведь жалко же своих. Или не жалко, если можно требовать платы – почем нынче потопленная английская подлодка? Насколько я знаю, по пути сюда целых две их уже подставились под огонь флота США – вам, мистер президент, пока  еще счет не выставляли? Так это ничего не значит – после обязательно припомнят этот случай и потребуют заплатить. Конечно, ведь предстоящее восстановление Британской империи – это дело весьма дорогое, тут никакой контрибуции с Еврорейха не хватит. Мистер Черчилль, мне тут де Голль жаловался, что вы послевоенную Францию намерены обобрать так, как и Бисмарк не мечтал – так теперь и с союзников пытаетесь что-то взять? А вам, мистер президент, я бы посоветовал быть осторожным, а то еще может получиться, что это не Англия должна будет после войны США за ленд-лиз, а наоборот, США должны Англии по куче надуманных и подстроенных компенсаций.
И Рузвельт слушал и кивал, вместо того чтобы меня поддержать – боже, где англосаксонская солидарность против славянских варваров? Впрочем, янки всегда были плебеями, ставящими сиюминутную наживу выше святой идеи! Их нувориши даже не могут понять сарказма слов типа «стальной король» или «пивной король» – когда любой британский джентльмен знает, что одно богатство без благородства есть лишь дьявольское искушение! Почуяв прибыль, вы готовы предать своих – интересно, о чем на самом деле приватно беседовали Сталин и «друг Фрэнки», не о здоровье и погоде же – полюбовно делили мир на сферы влияния и зоны интересов? Причем забыли пригласить меня – уже судьбу Франции уготовили империи, вчера первая держава, сегодня рвут на части? Мерзавцы – вот только у Британии опыта подобных игр куда больше, чем у вас!
У вас сила и богатство? Зато у нас опыт и знания. И еще совсем недавно, после той, прошлой войны, ваш президент Вильсон пытался строить мировую политику с грацией слона в посудной лавке! Молчу о том, что вы сотворили с европейскими границами – главное же, что вы совершенно не представляли, кто чем владеет, распределение европейской собственности между «корпорациями», «клубами» Больших Людей. А оттого, требуя с Германии контрибуцию (репарацию – но если сумму ущерба оцениваем мы, то чем это отличается от контрибуции?), наложили ее на всё германское хозяйство в целом, а не на отдельные «клубы» – в итоге же, господа круппы, оказавшись связанными общим интересом, сделали ставку на Гитлера, как на спасителя нации. И кажется мне, вы совершенно не понимаете уникальности ситуации сейчас – когда континентальные европейские «клубы» потеряют рычаги управления, и всё их богатство, фирмы, заводы, банки окажутся бесхозными – какое игровое поле открывается! И у опытного, ловкого игрока есть все шансы «сделать» большого рыхлого недотепу!
Спасибо другу Бэзилу. Все поверили в план «Евробритания» – который по сути является грандиозной дымовой завесой. Нет, конечно, контрибуцию с побежденных тоже возьмем, и немалую – но главное не это! Кто будет подлинным, а не декларируемым хозяином контрольных пакетов европейских фирм, кто будет устанавливать правила игры? У янки есть деньги, но нет наших знаний, кто есть кто в Европе и про иные местные особенности. А это означает не только намного большую эффективность наших вложений, но и возможность влиять на движение американского капитала в нужном нам направлении, хе-хе! Итогом же станет превращение Европы в британскую Латинскую Америку, что прежде не позволяли континентальные игроки – которые очень скоро будут никто и звать никак! Кому интересно мнение, даже не просто побежденных, а виновных в развязывании самой ужасной войны против всего человечества? И кто сказал, что виновными и достойными виселицы будут признаны лишь политики и генералы – а не те, кто давал им деньги и делал оружие? Парадоксально, но коммунисты снова (временно, конечно) оказываются у нас в попутчиках – господа круппы должны быть не просто низвергнуты, а истреблены физически, нам совершенно не нужны конкуренты! Ну а кто из прежней деловой элиты не будет уничтожен – тот будет обязан служить нам. А объединение всех «клубов», всех уцелевших европейских игроков – это сила, с которой можно на равных спорить даже с янки, не говоря уже о русских!
Ведь капитал не может лежать без движения, и любая собственность должна приносить доход – а значит, потребуются управляющие ею. И это будут точно не коммунисты – идея экспроприации частной собственности придется не по вкусу населению подавляющего большинства европейских стран. Это будут не янки, которые там чужаки, не знают никого и ничего. Это будут умные и добрые британцы, победители и традиционные освободители Европы от мирового Зла! И мы будем рачительными хозяевами – Европу ждет процветание под нашей рукой, отсутствие войн, а заодно и внутренних таможен, единые законы, валюта – общий рынок, где распорядителем будем мы – тот же Еврорейх, где хозяйская власть не будет столь оскорбительно бросаться в глаза! И общие колонии (ну не возвращать же французам Западную Африку, а голландцам – Ост-Индию?). Друг Бэзил был совершенно прав в видении Новой Британской империи – вот только инструмент для ее строительства будет другой – не армия, а капитал. Даже чужой капитал – если управлять и распределять его будем мы.
Ну, а янки пусть экономически колонизируют Россию и Китай, если им охота. Неподеленный рынок этих территорий настолько велик, что еще лет пятьдесят между нами и Америкой не будет потребности в переделе мира, то есть еще одной мировой войне!

Элиот Рузвельт. 
Ленинград, 30 декабря 1943 года 
Переговоры были наконец завершены. Как положено – были и журналисты с фотографами, и совместное заявление о решимости Трех держав завершить победой эту войну. Через несколько часов мы должны отбыть в обратный путь, ибо государственные дела не ждут – и встретить Новый, 1944-й, год в пути. А пока мы с отцом сидели и разговаривали – это было нашей традицией, пока сохранялась свежесть памяти и впечатлений.
– Очень интересно, – сказал отец после продолжительного молчания. – Русские коренным образом меняют свою политику – пытаются начать игру на нашем поле, всерьез ожидая победить. Или хотя бы не проиграть.
– Мирное сосуществование? – спросил я, поскольку именно это утверждение привлекало мое внимание. – Однако же Коминтерн не распущен, то есть основной инструмент подрывной деятельности не исчез, и нет даже заявления о намерении его распустить или ограничить его функции.
– Значит, очень скоро последует, – ответил отец. – Такая организация, как Коминтерн, не может существовать без прямой поддержки Сталина. Если, конечно, новая русская политика – это всерьез и надолго. Что ж, мы сможем в том удостовериться – если Коминтерна не станет, то это будет конец большевистской Красной России. И окончательный поворот в сторону новой империи – Советского Союза.
– Но ведь русские и раньше заключали с нами торговые соглашения? – я позволил себе удивиться. – И сосуществовали вполне мирно.
– При этом сами открыто говоря, что это всего лишь тактика, – заметил отец, – внешнеэкономические действия для них были прежде не больше чем решением какой-то частной проблемы. Теперь же они пытаются заявить себя как серьезного игрока на этом поле, причем сразу в высшей лиге! Намерение участвовать в экономической организации, которая неизбежно получит всемирный статус, намерение стать одним из основателей этой организации, намерение выдвигать идеи и активно участвовать в ее работе… Ты еще не понимаешь? Интересно, сам Сталин додумался до идеи трех мировых валют, или кто-то ему посоветовал? С одной стороны, ему явно интересен статус-кво, и он хотел бы его достичь, не позволив Англии оказаться в положении межвоенной Франции. С другой – он хочет и защитить свою недавно созданную индустрию, и в то же время не позволить ей впасть в застой.
Я высказал недоумение. Потому что, как большинство американцев, был убежден, что СССР, выжав из Германии (или из своей доли Германии) максимум возможного и превратив ее в скромного потребителя своего сырья и производителя «ботинок для рабочих», может погубить и почти наверняка погубит дурным менеджментом и ее индустриальные ресурсы, и ее перспективы. Да, СССР на некоторое время получит современные производственные возможности и совершит впечатляющий рывок вперед, но через некоторое время начнется неизбежный застой – при этом русские смогут, вероятно, добиваться ярких успехов на отдельных направлениях, как они уже сделали это на войне, а потом использовать их для своей пропаганды. Но в конечном итоге прогресс у них споткнется о систему принятия решений, замкнутую на одного-единственного человека во главе их партии и узкий круг его малообразованных советников. Пусть Сталин и производит впечатление, но он сейчас, как всякий диктатор, один, а его соратники не кажутся по-настоящему умными людьми. Мы неизбежно опередим их – и тогда, чтобы не проиграть, русские должны будут сделать ставку на Коминтерн, развернув в наших странах работу, аналогичную деятельности УСО, и подкрепив своим военным давлением на завершающем этапе. И предложение рубля как одной из мировых валют вполне укладывается в этот план – чтобы финансировать подрывную коммунистическую деятельность по всему миру.
– Думаю, ты не прав, – заметил отец, – считая Джо кем-то наподобие коммунистического Черчилля. Такие решения, как Джо только что предложил – касающиеся послевоенной судьбы глобальных рынков, а не простых, в сущности, торговых операций – неестественны для Красной России. Прежние переговоры укладывались почти исключительно в военно-политическую логику – и это делалось очень серьезно, взвешенно и аргументированно. Следовательно, полагая Сталина серьезной силой, мы обязаны думать, что и это внезапное предложение не является мелкой уловкой для обеспечения финансирования подрывных организаций и их акций в наших странах. Хотя нельзя полностью исключать и первое – если Джо всё же мельче, чем показался мне сейчас. Но мы должны рассчитывать на сильнейший ход оппонента. Это предложение открывает исключительные возможности, хотя и таит некоторые угрозы. Во всяком случае оно логично увязано с заявлением о мирном сосуществовании. Думаю, Джо все-таки решил сыграть в наши игры. Что ж, это неизбежный путь всех по-настоящему успешных гангстеров мира.
– Гангстеров? – удивился я.
– Да, мистер Гувер собрал досье на господина Сталина. В молодые годы русский вождь был известен чисто гангстерскими успехами – захватом почтовых карет, например… Потом участие в политике в своей стране! Тоже не ново. С учетом русских традиций и особенностей, разумеется. При этом он мыслил достаточно широко, чтобы прочно связывать свой успех с успехом своей страны, а не с революциями по всему миру. Именно в этом контексте следует рассматривать его противостояние с Троцким, имеющим за спиной международный еврейский капитал, не только деньги, но и связи. У Сталина этого не было, и он, чтобы не быть уничтоженным, был вынужден опереться на интересы собственного электората, чем пренебрегал космополит Троцкий. И потому он победил в игре «социализм в отдельной стране», ему тут не было равных, а сильные карты его соперников в тех правилах не были козырями. Знаменитые московские процессы и чистки были не более чем добиванием врагов – но вот в своей лиге он достиг верха, и теперь считает себя достаточно сильным, чтобы перейти уровнем выше, вступить в мировой клуб. Именно это он намерен сделать вершиной своей карьеры – отлично понимая, что не удержится в одиночку, воюя против всех. И если мировая революция оказалась недостижимой – то естественно подумать о мирном сосуществовании. И более чем логично в этом случае, что именно от нас с Черчиллем он ожидает рекомендаций, необходимых в любом уважающем себя клубе.
Говоря это, отец гладил мурчащего кота. Серый и пушистый, полугодовалый кот сибирской породы был подарен Сталиным в знак дружбы и ради лучшего здоровья – к рекомендациям Сталина отец отнесся очень серьезно, что-то записал, задумав озадачить своих врачей. Ну а животные способствуют покою и доброжелательности хозяев – хотя отец не был сентиментален, но в этом правиле что-то есть. К смене хозяина кот отнесся без проблем, «это еще подросток, мистер Рузвельт, он еще вырастет в настоящего зверя». Как и Россия, заметил отец – быстро отрастит зубы и когти.
– Но всё же, – я решился возразить отцу, – это домыслы, пусть и убедительно основанные на прошлом господина Сталина.
– Практическим шагом господина Сталина, который подтвердит или опровергнет эти домыслы, – сказал отец, – станут ближайшие месяц-два, когда должна быть решена участь Коминтерна и, естественно, определены сроки и содержание переговоров о будущем мировых финансов. Тогда и мы определим нашу основную политическую линию в отношении России на ближайшие годы. Не сомневаюсь, что в игре по нашим правилам мы одержим убедительную победу – это всё же наше поле, наша игра, в которой у русских совершенно недостаточно опыта и знаний. Но если они сумеют сыграть интересно, даже в проигрыше показав класс своей команды… Может быть, тогда и можно будет пригласить их лучших офицеров в рубку нашего корабля полноправными участниками рейса. Естественно, под нашим руководством – хозяин на борту должен быть один!

Уинстон Черчилль. Ленинград. 30 декабря 1943 года. 
То, что после войдет в мемуары (и то, что никогда не будет доверено бумаге)  
Мир еще содрогнется от нашей неблагодарности!
А всё же Карфаген должен быть разрушен!
Если бы эти исторические слова не были уже сказаны разными великими людьми, разделенными тысячелетиями – я произнес бы их сейчас. Конечно, заменив «Карфаген» на «Россия». Сталин, безусловно, один из великих людей своего времени – что, однако, составляет не заслугу его, а преступление и вину перед западным миром! Насколько было бы легче, будь он маниакальным идиотом, наподобие того, как наша пропаганда рисует сейчас Гитлера, и я уверен, будет изображать Сталина, когда мы перестанем быть союзниками. Что ж, в политике нет места морали, а лишь выгодность – нередко приходится поддерживать мразь против великих и достойных, потому что это чужие  великие и наша  шваль!
Ирония в том, что если бы Сталин сделал это по нашему наущению или принуждению, я был бы не то чтобы благодарен – ну как можно благодарить быка, ведомого на бойню за кольцо в носу, за то, что он послушался пастуха? – но не был бы и в раздражении. Но Сталин сам предложил концепцию нескольких мировых валют, каждая со своей территорией обращения – причем не двух, а трех, включив сюда и наш фунт (который стоит, откровенно говоря, немногим дороже бумаги). О большем подарке Британия не могла бы и мечтать – но этот шаг русских говорит, что в будущем многополярном мире они намерены быть игроками, а не нашими ведомыми! И это их самое страшное преступление перед человечеством и цивилизацией, за которое они должны быть наказаны не меньше, чем Гитлер.
Мы, англичане, подарили человечеству Хартию Вольностей. На нашем острове всегда находили убежище диссиденты, преследуемые своими правительствами (в том числе и такие, как Карл Маркс, черт бы его побрал!). Мы были давними приверженцами идеи Свободы – у нас впервые король взошел на эшафот не по воле другого, победившего монарха, а по приговору парламента! Но именно потому, что мы вкусили это блюдо раньше всех, то хорошо знаем его опасность – и оттого свобода у нас сочетается с твердой рукой власти, а равенства вовсе быть не может. Как сказано в Библии, «не может раб быть больше господина своего». Теперь же грядет новая эра – когда-то «свобода, равенство, братство» несло прогресс, сметая феодальные границы, сейчас же, как из баронств возникли державы, так и анархия в мире должна уйти. Что было бы с человеком, если бы его органы – сердце, мозг, желудок, печень – спорили бы друг с другом? Мир стал тесен уже во время паровых машин и телеграфа – и значит, в нем должна быть одна правящая воля! Разброд обходится цивилизации слишком дорого – эта Великая война превосходит по разрушительной силе прошлую настолько же, как та – войны прошлого века. А какой будет следующая война, в которой будет применяться атомное оружие с обоих сторон – боюсь, что Уэллс, изобразивший мир, отброшенный в доисторическое время, окажется провидцем! И долг белой англосаксонской расы перед Богом и человечеством – это прекратить ненужные ссоры, объединить мир под своей железной рукой и вести к процветанию, как сумели мы направить на этот путь Индию и Африку!
По большому счету, именно это пытался сделать Гитлер. Беда его в том, что он был всего лишь любителем, не без таланта, но не способным подняться выше национальных рамок – ну что можно ждать от политика, никогда не бывавшего за пределами своей страны и говорящего лишь на своем языке? – он не мог придумать иного, чем «всё завоевать» – путь прямолинейный, но неэффективный. Ему достаточно было вспомнить, чем кончил Наполеон – Европа захвачена, повсюду французские войска, чиновники, суды – и Франция банально надорвалась, не сумев переварить проглоченный кусок! Слишком большое сопротивление материала: сколько храбрых солдат погибает в войне, а сколько после понадобиться чиновников и колонистов – управлять захваченной территорией? Путь культурного завоевания много дольше – зато гарантирует успех, при меньшем риске.
Самые неприступные крепости берутся изнутри. Если против зарвавшихся, зажиревших янки всё решат наши знания и опыт, именно мы, а не американцы будем «топ-менеджерами» мировой политики и экономики, и в конечном счете проникнем к управлению рынком и денежными потоками в самих Штатах, войдя в состав их «клубов» и ненавязчиво подсказывая решение – то русских мы просто уничтожим! Я не знаю еще как, и совсем не обязательно войной, зачем нам повторять ошибку Гитлера – но твердо знаю другое: Британия всегда  добивалась успеха, твердо выбрав цель и следуя ей, в течение столетий! Умру я – дело продолжат дети и внуки – и возможно, лишь им доведется увидеть, как Империя Зла, СССР, исчезнет с географической карты! Я знаю одно – русский Карфаген будет разрушен, пусть даже через сто лет!
Традиционно русским удавалось выигрывать войны, но у них никогда не получалось выиграть мир. Когда шестьдесят пять лет назад русская армия, столь же победоносно разбив турок, как сейчас немцев, стояла у Стамбула, именно британское неудовольствие сумело заменить уже заключенный договор Сан-Стефано куда более скромными для русских условиями в Берлине, хе-хе… надеюсь, что сейчас Рузвельт сыграет ту же роль «честного маклера», что и Бисмарк тогда. Мы отбросим русских к их границе тридцать девятого года – ну может, позволим им что-то взять в Прибалтике – но наша позиция тверда: любые территориальные изменения в Европе после первого сентября 1939 года не легитимны без признания авторитетным международным Конгрессом – который только и может определить новые линии границ! А уж что мы там вытребуем – может быть, у нас не выходит воевать на суше, но в искусстве дипломатии с Британией соперничать не может никто! Ведь мы, в конечном счете, всегда побеждали так, в течение последних двухсот лет!
Французам придется что-то пообещать – чтобы они поддержали нас против русских в этом вопросе. Например, снизить им сумму контрибуции – ну а после… Британский джентльмен – хозяин своего слова, вы не забыли, что это значит? «Сожалею, но обстоятельства изменились!» И есть надежда на помощь демократических правительств новых Италии и Германии, когда таковые будут образованы. И Сталину не поможет военная мощь – ему придется или воевать со всем миром, или убраться туда, куда ему укажут! И тогда я припомню ему сегодняшний ответ – на мой вопрос, по какому праву русские обустраиваются в северной Норвегии так, словно не собираются оттуда уходить.
«А что это за страна – кажется, была такая семьсот лет назад, когда англичанам принадлежала половина Франции? С тех пор была провинцией Дании, затем Швеции, стала суверенной лишь в 1906 году, какие тут древние исторические традиции? И в Финнмарке, северной норвежской территории, занятой сейчас советскими войсками, живет значительное число этнических русских – за судьбу которых мы чувствуем ответственность. Конечно, СССР уважает волю местного населения, и после окончания войны проведет плебисцит, аналогично тому, что был в Прибалтике. Разве не точно так же проводили вы границы в Европе после той, прошлой войны?»
Азиаты. Двусмысленность во всем. Даже в подарках по завершении встречи. Фрэнки – сибирского кота. Мне – тоже кота, бело-рыжего, норвежского лесного. Это что, намек? У меня даже промелькнуло желание по возвращении приказать сделать из животного чучело и поставить на стол в своем кабинете – но боюсь, что наша английская публика этого бы не поняла. Так что коту придется приступить к обязанностям главного мышелова в моей резиденции – единственно, в знак моего неудовольствия, ему будет дана кличка Адольф. Еще Сталин подарил нам по ящику армянского коньяка с изображением на этикетке горы Арарат – тоже намек, на русские войска в Карсе и Эрзеруме? Де Голлю же была подарена булатная сабля с клеймом «Златоуст, 1853». Намек на то, что француз не летит с нами назад, а по договору со Сталиным формирует подобие русского Иностранного легиона из французских пленных – ну, чем больше этого пушечного мяса сдохнет на русском фронте, тем лучше для нас, а перевезти это воинство в Англию я не дам!
Русский «Карфаген» должен быть уничтожен. И будет уничтожен!

Лазарев Михаил Петрович. Подводная лодка «Воронеж». Баренцево море, 1 января 1944 года 
С Новым годом, товарищи! На глубине двести метров, курс вест.
Новогодние выступления Вождя перед советским народом в обычай еще не вошли. А поскольку военный корабль ВМФ СССР есть неотъемлемая часть советской территории, а командир на нем – это первый после бога, именем Советской Власти – то пришлось эту заботу взять на себя, правда речь написал Григорьич. Кроме поздравлений был краткий доклад о военном и политическом положении – и, новогодним подарком, звуковые письма от жен и невест, оставшихся в Северодвинске (ВЧ или радио, а в Полярном записали на нашу аппаратуру и успели передать на борт). А это очень дух поднимает – не просто на бумаге прочесть, а слышать вживую голос любимой. Пускали по общей трансляции – рассудив, что если сообщения проходили обязательную цензуру, то ничего особо личного в них быть не должно.
– Михаил Петрович, – ох, так и не приучил Аню по имени меня называть! – Я буду ждать, как тогда. И надеюсь, ты свое обещание не забудешь, наконец? С Новым годом, мой Адмирал!
Мда, обещал я Анечке экскурсию по «Воронежу», так и не получилось пока, то одно мешало, то другое! И желает, значит, женушка моя, чтобы я вернулся целым и невредимым и вместе с кораблем. Так обещано, после этого похода снова идем в Северодвинск к заводской стенке – но о том скажу после.
– Иван Петрович, – а это нашему старпому, – я вас жду. И буду ждать столько, сколько нужно, и до Победы, и после. Твоя Лена.
– Сереженька, дорогой, ты только вернись! Я только с тобой хочу быть. Твоя Настя, – Сереге Сирому, нашему меху.
И дальше – люблю, жду, надеюсь, и конечно, с Новым годом! Вот не знал, что у стольких наших уже кто-то есть. Так впервые услышал, что у Князя, нашего доктора – какая-то Надя. А у Бурого, «бычка-три» – Света. Ну и у остальных – хоть список составляй! Интересно, все Анечкины протеже, или хоть кто-то со стороны затесался? Лично я к этому явлению теперь отношусь спокойно – поскольку Аня моя ну нисколько на «товарища Парамонову» не похожа! Ну а другие – пусть решают каждый за себя.
Была и елка – несколько веток в вазе, в кают-компании, украшенная тем, что нашлось под рукой. И праздничный ужин – спасибо коку! Мы уходили из Полярного утром тридцать первого, в жуткой спешке. Как после узнали, через час, как мы отдали концы, явилась американская делегация, с разочарованием обозрев пустой причал – вероятно, прямо послать их наши сочли недипломатичным, так что – простите, но корабль ушел, ваше возвращение обеспечивать. Ясно, что не отвяжутся – но во-первых, время выиграем, до Победы, а значит, и окончания ленд-лиза, не так много и осталось, во-вторых, когда снова попросятся, тогда и будем думать, ну а в-третьих, не будет нас на Севере через год, а может и раньше!
Хотя, думаю, до Победы нас отсюда не сдернут. Задача осталась – «двадцать первых» немок от конвоев гонять, ведь если узнают, что нас на театре нет, так непременно полезут стаями! Со старыми лодками наши и сами наловчились бороться, но вот «двадцать первые» – сколько их здесь есть, черт их разберет? Разведка утверждает, что минимум одна – которая «Трешер» и потопила. И факт, что наша ПЛО ее не заметила, вызывает тревогу – значит, могут они и в нашу оперативную зону проникать, и довольно глубоко? А северный путь у нас стратегический, очень много по нему поступает, и для фронта, и для советской промышленности, и конкретно для нашего Атоммаша (хотя американцы про то не знают), и не только по ленд-лизу, но и за золото – так что даже если один транспорт потопят, убыток! А значит, появляться еще нам в море Полярным Ужасом, на немцев страх наводить, чтобы севернее широты Тронхейма нос сунуть не смели! Завтра мы и Тронхейм возьмем – продвигаемся к нему по суше от Буде – в Нарвик, ставший на Норвежском фронте нашей главной тыловой базой, грузы и подкрепления идут как по морю, так и по железке через Швецию (как договор, на этот счет заключенный, с нейтралитетом сочетается, то пусть дипломаты обоснуют). А вот немцам хуже – Северный флот активно работает по фрицевской коммуникации, которая с юга на Тронхейм, там уже успела С-56 отличиться, крупный транспорт потопила два дня назад.
В Нарвике сейчас, считай, вся бригада подплава СФ – и первый, «котельниковский» дивизион (пять больших лодок, «тип К»), и второй дивизион, бывшие тихоокеанцы, подводные минзаги Л-15 и Л-16, и четыре «эски», и третий, тоже смешанный, два заградителя, Л-20 и Л-22, три «щуки», Щ-402, Щ-403, Щ-404, и две «эски», С-101 и С-102 – и еще, наверное, место и ремонтно-обеспечивающие мощности остались, немцы в Нарвике и два десятка субмарин базировали. В Главной базе (Полярное) сейчас лишь дивизион «малюток», в иной истории они очень хорошо работали отсюда до Петсамо – но здесь Печенга давно наша, а от Нарвика до Тронхейма дальности у «малышей» не хватает. Еще новые лодки С-103, С-104, М-200, М-201 пока вне состава дивизионов, проходят курс боевой подготовки. Итого двадцать семь подлодок налицо, не считая нас, и еще отряд в Северодвинске в составе Щ-422 и двух «немок» – ту, которую большаковцы притащили, и U-251, захваченную еще при охоте на «Шеер» – кстати, корму ей подлатали, и винты поставили, из захваченных в Нарвике немецких запасов, так что U-бот сейчас на ходу, несколько раз изображал в кино флотилию Свободной Германии, с разными номерами на рубке, а в дальнейшем с его помощью предполагается акустиков кораблей ПЛО обучать.
А вот с флотским ленд-лизом мы в этой реальности пролетели. Нет на СФ ни линкора «Архангельск» («Роял-Соверен», потоплен немцами у Нарвика), ни крейсера «Мурманск», ни «эсминцев ПЛО», ни лодок британской постройки. И продать или одолжить нам что-то современное американцы отказываются, ссылаясь на свои большие потери – знаю, что наши вели переговоры насчет эсминцев типа «Флетчер» и эскортных авианосцев – пока получили лишь торпедные катера (хорошие, в общем, кораблики!), и охотники ПЛО (малые противолодочные), еще тральщики ожидаются – и всё пока! Так что даже та эскадра, что в Мурманск пришла, числом и боевой мощью кроет наш СФ, как бык овцу. Хотя, если случилась бы война, с авианосцами у янки был бы большой вопрос – даже у тяжелых «эссексов» при волне четыре-пять баллов с палубы работать нельзя, а здесь зимой штормит постоянно, это вам не Тихий океан, где нормальная погода, когда лишь не тайфун. Но теоретически из Баренцева моря американская палубная авиация перекрывает весь наш Север, а зайдя в Белое море, достанет и до Ленинграда – так что, предвидя будущую холодную войну, быть нам приписанными к СФ, пока ресурс у нашего «Воронежа» не кончится – и предполагается, что случится это, когда уже вступят в строй первые атомарины с Севмаша – на замену.
Но это будет после Победы. И даже не сразу – Япония еще не разбита. Как в иной истории Трумэн сказал, «пусть русские помогут нам против японцев, и на том наша дружба с СССР кончается». А воевать на Дальнем Востоке нам придется – иначе получим после капитуляции Японии громадную «южную Корею», то есть весь Китай – у наших границ – набитый американскими войсками. Да и вернуть Южный Сахалин с Курилами не помешает, а то Камчатка как остров выходит: по суше дорог нет, а по морю путь через японскую «таможню» на Курилах, и в Охотском море японские браконьеры хозяйничают, как у себя дома, под охраной японского флота, который по нашим пограничникам открывал огонь без всяких церемоний – а поскольку у Японии третий по величине военный флот в мире, то представьте, что творилось в наших дальневосточных морях в тридцатые!
Так что мы, проводив союзников, пройдем сначала техосмотр на Севмаше. И если вердикт положительный – идти, возможно, нам на восток, нет, не по Северному Морскому пути, мелко там у берега для нас – а напрямик через высокие широты, подо льдами, к Берингову проливу. Нашей базой там, скорее всего, станет Петропавловск-Камчатский, а не Владивосток – на карту гляньте, откуда есть свободный выход в океан? Для чего, в соответствии с нашими требованиями, в Петропавловске уже расширяется военно-морская база, снабжается оборудованием, а в США должны быть закуплены ледоколы типа «Северный полюс» (в нашей истории поставлены нам в сорок четвертом – сорок пятом). Если Берлин возьмем летом – то значит, в августе, как навигация на Севере и льды максимально отступают, и пойдем! Но это еще решится позже.
А пока – мирно идем параллельно курсу союзной эскадры. И конечно, пишем сигнатуры, на разных дистанциях, курсовом угле, при разных гидрологических условиях. Если через несколько лет придется встретиться с ними в море не как с союзниками – это очень пригодится.
Нас тоже пытаются изучать. Над нами, как обычно, «Куйбышев» с «Урицким» – и когда мы приближаемся к американцам, их крайние эсминцы начинают интенсивно выстреливать гидролокаторами в нашу сторону. Знают, значит, что где эти два «новика», там и мы? Но дистанция всё ж велика – так что вряд ли нас засекут, тем более что мы идем на глубине, и всего лишь четырнадцатиузловым.
Всего двести миль до меридиана острова Медвежий. Меньше суток хода – и мы повернем назад. Возле Иоканги, на траверзе мыса Святой Нос, нас встретит ледокол «Микоян», обеспечивающий наш путь до Северодвинска. Прошлой зимой мы шли оттуда подо льдом, но в горле Белого моря и Двинской губе глубины чуть больше тридцати метров, а у нас от киля до верха рубки двадцать с лишним, пройти можно, но с колоссальным напряжением у штурманов, боцмана, рулевых, в течение всего перехода. Примерно то же самое будет ждать нас в Чукотском море, и не двести, а шестьсот миль мелководья до Берингова пролива – и не случайно командирам атомарин, сумевшим перейти так с Севера на ТОФ, давали Золотую Звезду в мирное время.
Возможно, нас ждет «предварительный» поход под арктическими льдами, на полюс, или, что вероятнее, до хребта Менделеева, две трети пути до выхода в Тихий океан. Или будет принято решение идти через Атлантику, Индийский, южные моря. Или нас оставят здесь на СФ, решив, что риск не оправдывает пользы – тем более что после миссии на Дальнем Востоке (и капитуляции Японии) придется возвращаться на Север. Я не знаю, пока.
Но любой приказ товарища Сталина будет выполнен. Ради того, чтобы в этом мире и в 2012 году был СССР!
А все, кому это не нравится, нехай лесом идут!

Берлин, рейхсканцелярия, 2 января 1944 года 
Германия не потерпит еще одного предательства! В час, когда русские орды готовы пройти по Европе, подобно диким гуннам, сокрушившим Рим – и лишь доблесть германских солдат спасает цивилизацию от этого кошмара! И я не потерплю даже попытки ударить нам в спину!
Ваша Венгрия – это продажная европейская шлюха, но всему есть границы! Господин регент, вы думаете, я не знал про ваши заигрывания с янки и британцами, посылку ваших эмиссаров в Турцию, Швецию, Швейцарию на секретные переговоры с ними? Но делегация в Москву – это уже чересчур! Русские взяли Братиславу, захватив всю Словакию. Русские заняли Югославию, угрожая уже и Австрии, и Италии. А Трансильванию зачем я отдал вам четыре года назад – чтобы вы сдали ее румынам? Одна лишь Венгрия держалась несокрушимым бастионом за Карпатскими горами – и вдруг вы захотели выкинуть белый флаг?
Господин регент, подпишите вот это. Завтра Венгрия будет оккупирована германскими войсками – по вашей просьбе и с вашего согласия, и вы, во избежание эксцессов, прикажете своей армии не сопротивляться! Впрочем, любое сопротивление будет подавлено с предельной жестокостью – если ваше население не проявит благоразумие, то испытает на себе все ужасы самого беспощадного оккупационного режима!
Вы же не хотите, чтобы Будапешт стал подобием Варшавы, а вся ваша страна уподобилась бы бывшей «территории Виши», где мой верный Достлер старается так, что очень скоро там не останется на воле ни одного живого француза?
Подписывайте – и свободны. Надеюсь, вы поняли меня правильно, и недоразумений не будет?

Капитан Юрий Смоленцев, позывной «Брюс». 
Будапешт, 8 января 1944 года 
Вот не знаешь, куда завтра попадешь! Хотя песня про десятый наш десантный батальон, который почтальон с ума сойдет пока найдет, стала здесь уже всему осназу известной, чем-то вроде гимна.
В ноябре был в Восточной Пруссии. Снимаем сливки, пока враг ключик не подобрал – верно писал Бушков про «сухопутное мышление», по которому вода – это лишь преграда. В этом времени ПДСС еще большая экзотика – флотские немцы, после того как мы в Нарвике подлодку угнали, наверное всё ж будут на воду с опаской смотреть, что оттуда кто-то вылезти может, есть же там умные, должны сообразить. Но кто этому станет обучать немецкую пехтуру?
Так вот, Мазовия – место довольно гнусное, по изобилию речек и каналов сильно напоминает Мгинские болота. Это уже Европа, тут зимы теплые, водоемы не замерзают. Так у немчуры там целый район был подготовлен к затоплению – вода за отсыпанными дамбами, только шлюзы открыть. Предполагалось, когда наши наступать будут, немцы в стороны отступят – и несколько километров в поперечнике сплошь зальет, не так чтобы сильно, но даже на метр-полтора над землей – это вся техника ёк, да и пехоте не позавидуешь, всё ж холодно – а там местами, как после оказалось, и два, и три метра было, в низинах. Но наши о том узнали (как, я не в курсе, нам уже задачу ставили) – в общем, мы сначала по каналу под водой проплыли ночью, затем вылезли и устроили отдельно взятым фрицам на насосной станции Варфоломеевскую ночь. Часовых сняли из «винторезов» (ой, что будет, когда наши ПНВ сдохнут – и видели бы вы, что здесь с батарейками придумали, провода идут в карман, как от наушников плеера, ну не умеют еще делать компактные элементы питания), а вот что делать с фрицами в блиндаже, чтобы без шума? Можно и в ножи, спящих – а можно всех сразу: граната с «черемухой-10» в замкнутом и ограниченном пространстве работает, как боевое ОВ. У нас на учениях было в том, бесконечно далеком, дветысячи-каком-то – двое солдатов-срочников в блиндаж спрятались, а посредник идиотом оказался, шашку этой гадости кинул – так и не откачали ребят. Ну, а здесь «черемуха» производится для нужд НКВД – я и озаботился достать. А что немцы после скажут про Конвенцию, мне глубоко по барабану.
Ну, открыли мы шлюзы. После чего купаться пришлось уже немцам, не успевшим отступить. А у наших наготове были все плавсредства, какие смогли достать – и лодки, и «даки», американские автомобили-амфибии, которые после были МАВ и БАВ. В прорыв вошли – и дальше, на Кенигсберг. В Восточной Пруссии всё неспешно было, методично – зато без больших потерь. Как начали, чтобы союзников в Португалии выручить, так движемся, движемся, без остановки.
Затем была Висла. Снова через нее плыли – на берег прямо уже не очень-то выйдешь, там и мины, и противодесантные заграждения, укрепились немцы – но вот про какую-то речку, или ручей, левобережный приток, не подумали. И правильно – оборона у немцев от десанта на плавсредствах была заточена, а не от нас. А мы проплыли, ночью, незаметно на берег вышли – нет, никого не резали, ничего не взрывали. Там дивизионный узел связи был, от наших позиций четырнадцать кэмэ, корпусные 122-миллиметровые достают – ну а мы лежим поодаль, и по радио корректируем, после так же тихо и ушли, даже никого сами не убили.
Там же, на Висле, было дело с немецкой речной флотилией. Флотилия – это громко сказано, но несколько катеров шастают, обстреливают, неприятно. Тут главная забота была выследить, где у них логово – и летчиков привлекали, и пленных спрашивали – уж очень хорошо маскировались, гады! Нашли наконец – в принципе, тоже можно было артиллерией накрыть, но нет гарантии, что уничтожили бы всех – так что было это запасным вариантом. А основным – мы подплыли ночью, и без всякого Голливуда, никаких танцев со стрельбой и с захватом – а тихо и незаметно прилепили на днища гостинцы и исчезли. И после, стоило катеру отойти от причала, «вертушка» от потока воды делала нужное число оборотов, и усё! Для тех же катеров, что никуда не шли, через сутки срабатывал химический взрыватель. И наконец, если немцы сообразили, в чем дело (взрывы одновременно отрегулировать никак нельзя) – снять мину с отработавшим предохранителем невозможно по определению, она при любой попытке отделить от цели рванет, так что не завидую немецким саперам-водолазам. Больше катеров на Висле наши не видели: была флотилия – и не стало.
На Висле бои уже не местного значения вовсю шли еще в декабре – наши понемногу расширяли плацдармы, вели разведку боем, и наконец первого января двинули, вот-вот вырвемся на оперативный простор. Дальше к югу – Словакия наша вся, немцы восстание так и не успели подавить. И в Югославии тоже вроде порядок, одна Венгрия как аппендикс вдается в наш фронт, далеко на восток. В политику меня не посвящают, предположить лишь могу, что были какие-то переговоры, ну не дурак же Хорти, вроде он и в иной истории пытался соскочить, но не успел. И здесь так же вышло, немцы в Венгрию вошли оккупантами – а дальше началась уже политика, в которой мы приняли самое непосредственное участие. Короче – кого тут надо пристрелить, чтобы не мешал?
В иной истории, откуда мы пришли, немцы оккупировали Венгрию в марте сорок четвертого. А в октябре скинули Хорти, задумавшегося о том, что неплохо бы последовать примеру Румынии и Болгарии. В итоге в Венгрии были очень тяжелые бои, погибло много наших, эсэсовцы сопротивлялись яростно – когда в феврале сорок пятого мы предлагали сдаться фрицам, окруженным в Будапеште, они расстреляли наших парламентеров. После был Балатон, последнее немецкое наступление в этой войне, когда Шестая танковая армия СС (та самая, что гоняла американцев в Арденнах) сумела вдавить и растянуть наш фронт, но не прорвать его. Лишь в марте немцев погнали назад, до самой Вены. Но крови нашей пролилось немеряно – что с того, что немцам досталось тоже?
Адмирал Хорти всё ж не был фашистом. Диктатор, аристократ – осколок Европы до четырнадцатого года – «белогвардеец», но не фашист. А вот Салаши и его банда, которых немцы поставили взамен, были именно «серые штурмовики», фашисты венгерского розлива. И дрались они упорно – понимая, что терять им нечего. В этой же реальности немцы вошли в Венгрию третьего января. И была информация, что в этот раз они ждать полгода, чтобы поставить своих марионеток, не будут. А этого допустить было нельзя – заманчиво всё же, чтобы Венгрия упала нам в руки, как Румыния или Финляндия, с малыми нашими потерями. Даже если шанс не стопроцентный – но ведь есть?
И – подготовка в самой дикой спешке. Поскольку события в Будапеште, по данным разведки, должны были развернуться в самые ближайшие дни, надо было успеть. И немцы только что вошли в чужую для них страну – ну не может у них быть орднунга сейчас и чтобы всё под контролем – но чем дальше, тем труднее будет нам проникнуть в город. От линии фронта до Будапешта двести километров, если измерять по реке Дунай. И огромная проблема, что никто из нас по-венгерски не говорил. Язык ну совершенно непонятный, с германской и славянской группой ничего общего, времен нет, родов нет, зато целых тридцать шесть падежей! Правда, в пункте назначения нас встретят и помогут – южное предместье города, на восточном берегу Дуная – но уж блокпосты на всех дорогах немцы выставили наверняка, это же азбука гарнизонной службы в военное время. В принципе, если очень постараться, мы прошли бы – но надо было на месте быть уже через сутки с небольшим! А это на своих двоих – полный нереал.
Вместе с местными товарищами, прикинули варианты. Куратором операции был наш кэп, Большаков, прилетевший из Москвы уже с контр-адмиральскими погонами. Были еще товарищи от Дунайской флотилии и от армейцев. Предложения были иногда откровенно бредовые – как, например, воспользоваться подлодкой. «А что, товарищи, есть на ЧФ лодки-малютки, шестая серия, как боевые слабоваты, ну а вам в самый раз. Две штуки – М-51 и М-52». Отказались, сравнив размеры лодки – восемь метров от киля до верха рубки – с глубиной Дуная. И сколько времени потребовалось бы, чтобы пригнать лодки из Севастополя?
Также решили отказаться от чисто водного пути. Хотя отряд бронекатеров Дунайской флотилии готов был проводить нас вглубь вражеской территории. Слишком приметно, и пять – шесть часов хода до точки сброса – тут и немцы успеют отреагировать, и у венгров на Дунае флотилия есть, мониторы и бронекатера, получим полноценный бой вместо скрытного проникновения. Ничего не оставалось, кроме прыжка с парашютом. Ночью, на незнакомую местность – но не впервые же! И тут предки предложили план – и наш кэп подумав, согласился.
Летели на двух самолетах. Амфибия Ш-2 и МБР-2 в пассажирском варианте, восемь человек со снаряжением. Всё ж Венгрия, а не Германия – ну не должны немцы так быстро наладить патрулирование ночных истребителей и радиолокационное поле. Не долетев до Будапешта где-то около двадцати километров, сели на реку – не так сложно, ПНВ у пилотов, да и водная гладь видна. Первым садилась «шавруша», я и Андрюха в темпе выгрузили резиновую лодку, погребли к берегу и сели в засаду. Осмотрели тепловизором, нет посторонних – впрочем, крупного немецкого подразделения тут и не ожидалось, а если появится патруль, будем из снайперок гасить. Радио нашим – можно садиться. Шум всё же – сейчас подтянется кто-то любопытный, но нас тут уже быть не должно. Из МБР вываливаются еще три пары, смешанного состава, наши из 2012-го и местные, Валька с Куницыным, Влад с Мазуром и Рябой с Финном – еще три лодки, моторы с глушаками и выхлопом в воду. К берегу не приставали – сразу вперед, и мы за ними. Слышу, МБР на взлет пошел, ну а Ш-2 поднялся еще раньше – так что когда появится патруль (если появится), ничего он ночью не найдет. Сухопутное мышление, герр генералы – когда река ассоциируется прежде всего с водной преградой!
Один раз пришлось приткнуться к берегу, в ПНВ обнаружив идущий навстречу катер; разминулись в ночи благополучно. И снова вверх по Дунаю. На Днепре было бы сложнее, стоял бы на подходе к городу речной «блокпост», баржа на якорях поперек течения, а с борта пулеметы из-за брони или мешков с песком – взрывали мы такое полгода назад. И здесь было бы то же самое, если встретилось бы нам такое, два акваланга есть, ночью пузыри на поверхности всё равно не видны, и прочий набор диверсанта – разбирайтесь после, фрицы, отчего у вас погреб сдетонировал! – но не было в Венгрии партизан, и оттого противник у нас непуганый совсем.
Вот уже предместья Будапешта. Всё как у нас – какие-то домики деревенского вида, сараи, склады, типичная «промзона». Впереди пристань, и огонек горит – в ночную оптику можно различить человека с удочкой. Всё как было оговорено – но береженого бог бережет! Пристаем к берегу метрах в двухстах – как раз «винторез» достанет, если что, – я и Андрюха быстро облачаемся по-подводному и ныряем. Холодно, хоть и Европа, но январь! Удачно подплыли прямо к причалу, под настилом достаточно места, чтобы голову наверх высунуть; смотрим, а еще больше слушаем. Бесшумные засады вообще-то бывают – но только если в них сидят спецы-егеря, а не обычные зольдатики, эти обязательно хоть как-то, но шумнут. Да и расслабуха тут – если ждут тех, кто придет с реки на лодке, а не по берегу, издали плавсредство увидят, успеют изготовиться. Так что не должны особо маскироваться – до поры.
А мы умеем двигаться бесшумно (за местных не уверен пока – но в себе и Андрюхе уверен). Сбрасываем баллоны, ласты, берем оружие по-боевому – и тенью на берег. Самый опасный момент для подводных диверсов – выход на сушу. Прижались к земле, ждем минуту – нет, не вспыхнул прожектор, не раздались команды и лай собак. Перед нами большой сарай, похоже склад, еще два домика поменьше, всё огорожено забором. Настораживает запах бензина, но может, тут автомобиль есть – точно, вон под навесом стоит, пикап размером чуть меньше «газели». И человек с удочкой, смотрит на реку.
Оставляю Андрюху в прикрытии и лезу опять в холодную воду. И так же бесшумно материализуюсь на лодочном причале за спиной у человека с удочкой. У меня в руке нож – на короткой дистанции предпочитаю работать им. Так что если этот субъект поведет себя неадекватно, жить ему после одну-две секунды. Если же это мирный венгр – ну что ж, не повезло оказаться не в том месте и не в то время. Но вроде не было видно у воды ни одного другого огня дальше по берегу? Если сейчас начнется – свет, крики, катера с солдатами, вывернувшие из-под берега – в темпе валю этого и ныряю, помня, что прикрывает меня не только Андрюха, но и трое наших «ночных снайперов», не знают еще в этом времени про точную и бесшумную стрельбу ночью, не должны сразу сориентироваться, откуда их бьют. Но вот наша миссия без помощи на месте осложняется сразу на порядок!
– Эй! Будапешт, – называю пароль.
Он дергается, но отвечает правильно:
– Дебрецен.
И поворачивается к мне. Мужик уже в возрасте, под пятьдесят. Наш или венгр? Как мне сказали на инструктаже, «человек абсолютно надежный». Но сколько раз видел в ином времени, что самые надежные и предают первыми – так что пока сам уверен не стану, будешь ты у меня под прицелом, и если что…
А он по-русски говорит вполне правильно! Но предупреждает:
– Это лишь пока мы одни, и никто нас не слышит. Здесь нет никого, прочий персонал я отпустил, ждем вас.
Откуда по-нашему знает:
– Так Россия, девятнадцатый год, не забыл еще. Ночь проведете здесь, нельзя сейчас ехать, комендантский час, патрули – а утром я сам развезу вас по адресам.
Да, уважаю предков! Не забывают ничего в ведомстве Лаврентий Палыча – сколько времени прошло, как рассказывали мы про венгерские события октября сорок четвертого нашей истории – выходит, не пропало это, сумели за год подготовиться, своего штирлица внедрить или вербануть кого-то в соответствующих структурах. Место, где мы оказались, было одной из «точек» валенберговской миссии, шведское культурно-гуманитарное… в общем, в иное время в России много таких «некоммерческих организаций» было, где работали если не прямо люди из ЦРУ, то его же «агенты влияния», ну а сейчас, на шестьдесят лет раньше, мы в такой же роли. И если в иной истории, которую мы помним в 2012 году, «шведский мессия» граф Валенберг развернул свою деятельность лишь в отдельно взятой Венгрии, после марта сорок четвертого, то здесь он начал свое благородное дело на полгода раньше, и по всей оккупированной немцами Европе. Вы спросите, если немецкие войска в Венгрии здесь буквально пару дней как появились, а до того венгерским евреям жилось относительно легко, их особым налогом обложили и на трудповинность гоняли, но никаких зверств вроде концлагерей и расстрелов не было – так что тут отделение валенберговской конторы делает? Так во-первых, в свете последних событий, наиболее умные евреи (и подозреваю, не только они) здраво решили, что в нейтральной Швеции безопаснее, а во-вторых, эта организация занималась не одним выявлением и вывозом шведскоподданых, но и банальной торговлей, на одном из оптовых складов мы сейчас и находились – вы представляете, в воюющей Европе какая это прибыль, товары из нейтральных стран и даже из Америки?
Подгребают остальные наши. Несмотря на все заверения «товарища Ласло», тщательно обследовали территорию – ну да, склад, забитый какими-то ящиками, жилой домик для сторожа и ночной смены рабочих, котельная, мастерская с гаражом, забор вокруг – причем строения кирпичные, так что в них можно продержаться в случае чего. От ворот дорога, метрах в ста выходит на шоссе. Опасного ничего не замечено.
В мастерской нашелся даже компрессор, тут же дозарядили баллоны в резиновых лодках, чтобы в случае чего быстро надуть, а вот с аквалангами проблема, нет тут ничего на полтораста-двести атмосфер, так что лишь тот запас, что уже в аппаратах. И всем спать, двое дежурят. Завтра будет трудный день. Ведь как было тогда, в октябре сорок четвертого?

Немцам вначале необходимо было изолировать наиболее близких к регенту Хорти людей. Это были: 
1. Николаус Хорти, прямой наследник регента; 
2. Адмирал Коломан Харди, командующий Дунайской флотилией; 
3. Генерал Бакаи, комендант Будапешта. 
Вечером 10 октября 1944-го в ресторан шикарного будапештского отеля «Ритц» вошли трое молодых людей в штатских костюмах. Закончив ужин и опорожнив при этом бутылку французского коньяка, компания, слегка пошатываясь, поднялась в заблаговременно заказанные номера. Впрочем, пробыли молодые люди в них совсем недолго. Уже через полчаса все трое поднялись на верхний этаж отеля, где, по агентурным данным, жила любовница генерала Бакаи. Пока двое «заглушили» дежуривших у апартаментов полицейских, третий отмычкой открыл дверь номера. Затем все трое вошли в холл, где возле радиоприемника сидела молодая, красивая женщина. 
– Соблаговолите вызвать сюда коменданта Бакаи, мадам, – приказал один из трех незваных гостей, поигрывая перед лицом дамы широким лезвием десантного ножа. 
Любовница оказалась дамой умной и тут же выполнила требование. После короткого телефонного разговора, состоявшегося между генералом Бакаи и его пассией, двое диверсантов спустились вниз, а третий остался в номере. 
Через четверть часа на противоположной отелю стороне улицы остановилась машина, из которой вышли генерал Бакаи и два агента охраны. Им навстречу походкой праздных прожигателей жизни устремились двое молодых людей. Едва только они поравнялись с охранниками коменданта, последовало несколько сокрушительных ударов кастетами, и оба телохранителя повалились на тротуар без признаков жизни. Еще мгновение – и генерал Бакаи очутился в своей машине, но уже под охраной людей Скорцени. Короткий тычок пистолетным стволом в затылок обмершего от страха генеральского шофера – и машина направилась в сторону немецкого аэродрома. 
Глубокая ночь на 11 октября. Улицы Будапешта совершенно пустынны. Время от времени по ним грохочут кованые сапоги немецких и венгерских патрулей, изредка проносятся грузовики с солдатами и служебные легковушки. Одна из таких редких машин притормаживает у дома, где живет командующий Дунайской флотилией адмирал Харди. Охрана у подъезда дома убрана в одно мгновение. Затем четверо громил подходят к входной двери, и один из них на безукоризненном венгерском представляется офицеру внутренней охраны, приоткрывшему дверь в резиденцию не снимая цепочки: 
– Лейтенант Вереш из наружной охраны его превосходительства господина регента. Срочное послание! 
Дверь открывается… 
Через час генерал Бакаи приобретает компаньона. 
И наконец, лично шеф будапештского гестапо штандартенфюрер Клагес под предлогом передачи важных сведений добивается личной встречи с Николаусом Хорти, сыном регента, в кабинете его друга, управляющего компанией речного судоходства «Феликс Борнемисца». Там Хорти-младшего уже ждут люди Скорцени. 

Так было в нашей истории. Но по рассмотрению ситуации, в Москве решили полагаться не только на уже не раз случавшуюся эластичность исторического процесса, когда схожие случайные события происходят и в этой ветке – но и на немецкий профессионализм. Ведь во главе событий те же люди – Скорцени, Хеттль, Клагес. И в той ситуации, на месте немецкого главдиверса, я бы осуществил этот же план – вполне разумный и надежный. Вот только «гости из будущего» в нем не были предусмотрены категорически.
А потому, хотя сейчас не октябрь, а январь сорок четвертого, мы сидим в отеле «Ритц», где «товарищ Ласло» заранее снял нам номер. Ниже этажом, чем венгерская графиня, любовница генерала Бакаи, у двери номера которой топчутся двое полицейских – подтверждение того, что эластичность имеет место. Впрочем, был бы другой отель, вселились бы мы туда – а был бы частный дом или квартира, сделали как с адмиралом Харди, на дом которого смотрят сейчас Валька и Влад из окна через улицу напротив. Разумно предположить, что немцы не будут забегать вперед – не обезвредив коменданта и адмирала, не начнут операцию с младшим Хорти. Хотя «товарищ Ласло» обещал предупредить – если немцы назначат объекту встречу, мы узнаем не позднее чем за час.
К людям из шведской миссии тут, не только по заверениям Ласло, но и по моим личным наблюдениям, отношение, примерно как к американцам в России девяностых. То есть наезд со стороны гестапо и оккупационной администрации реален лишь при очень серьезном основании. Как сказал Ласло, достаточно высокие Чины имеют свою долю от торговли – а еще, если в этой реальности через двадцать лет снимут «Семнадцать мгновений весны», то там наверняка будут слова Мюллера Штирлицу:
– Вы еще не добыли себе валленберговский паспорт? У нас в Управлении его имеют все, от штурмбанфюрера и выше! Это очень странно и подозрительно – может быть вы, Штирлиц, русский шпион?
Ну, и обстановка «контролируемого дурдома». Немцы уже вошли, уже оккупировали – но и вся прежняя венгерская власть никуда не делась, переворот Салаши еще будет, со дня на день. Нет еще четкого порядка, распределения обязанностей, кто за что отвечает – не надо путать с оккупацией у нас в сорок первом, там немцы сразу входили как юберменьши, как хозяева, здесь же они пока играют в дипломатию, ввели войска, учредили в Будапеште гестапо, и уже ездят по ночам черные машины; и хмурые люди в штатском, пинком выбив дверь, врываются в дома и хватают по спискам «подозрительных», коммунистов и евреев – но открытого немецкого всевластия пока нет.
И ходят уже страшные слухи, что всех евреев ждут концлагеря, газовые камеры и печи крематория – в иной истории про все фашистские ужасы узнали уже после, здесь же наш фильм «Обыкновенный фашизм» на оккупированной территории и в Европе не смотрели, конечно, но что-то про него знают. А оттого главную квартиру валенберговской миссии уже осаждает толпа – причем немцы не вмешиваются, хотя, казалось бы, чем искать евреев по квартирам, проще пригнать сюда батальон, оцепить площадь и грузить всех в автозаки. Но нельзя – по негласному договору в Берлине, эти  евреи предназначены для иной роли: быть массовкой для тех умных из гестапо и СС, кто озаботился добыть себе сине-желтую книжечку, «Schutz-Pass» – и ночные аресты нужны не более чем для устрашения, эту массовку собрать. А потому валенберговская миссия также пребывает в состоянии бурной деятельности и роста персонала. Так что приезд нескольких «шведов» не вызывает подозрения, по крайней мере на первый быстрый взгляд – и мы очень надеемся, что долго ждать не придется. Всё же трудно без языка – хотя в отеле мы нормально общаемся с персоналом на английском, на языке врага – но ведь трудно ждать от венгерских официантов и портье знания шведского, а что такое венгерский для иностранца, я уже сказал. Причем к нам уже подходили какие-то люди, спрашивали, не достанем ли мы несколько «Schutz-Pass», за любые деньги. Мы отказались – так же к нам завтра очередь выстроится, а с ней и внимание гестапо!
Звонок телефона! Спасибо Рябому, который кое-что сделал с коммутационной коробкой на этаже. Теперь звонки из номера графини параллельно идут и на аппарат в нашем номере, это куда лучше, чем кому-то из нас караулить всех поднимающихся наверх, привлекая внимание к себе. Мы ведь шведы, нейтралы, озабоченные лишь гешефтом. И большие любители выпить, вдали от начальства. Может быть, графиня и соскучилась по своему возлюбленному, но лучше перебдеть! Вчетвером вылетаем на площадку и слышим сверху шаги – идут двое.
Я остаюсь у перил, цепляюсь за них, будто сильно подвыпивший, едва стою на ногах. Андрюха, Рябой и Финн прячутся в коридоре, их не видно. Идут двое в штатском, с характерно оттопыренными карманами пиджаков. Это они неудачно, чтобы быстро оттуда ствол достать, не меньше секунды надо. А у меня нож в руке обратным хватом, лезвие в рукав, со стороны не видать.
Один что-то всё ж почуял, двинул руку к карману. Но дистанция всего три шага, они почти уже спустились, я резко разгибаю руку, и нож летит этому бдительному в живот, у этого приема название, на мой взгляд, неудачное: «бросок из-под юбки», но не одним женщинам рекомендую, если, конечно, натренировать хорошо. Тут плюс, что кинуть нож так можно совершенно неожиданно, и из, казалось бы, совсем неподходящего положения. Нет еще бронежилетов, потому целюсь в корпус, не в горло – нож входит в тело почти по рукоять, а у меня в руке уже пистолет-«бесшумка», второй фриц лезет под пиджак – дурик, прыгал бы сверху, на несколько ступенек выше стоишь, входил бы в рукопашку – был бы у тебя шанс, мизерный совсем против меня, всё ж нас учили покруче, чем в этом времени – и в голове у немца появляется дырочка чуть выше глаз. Я ж в корпус целился! Сзади меня Рябой опускает ПСС.
Обшариваем карманы жмуров (тот, который с моим ножом, еще и от Андрюхи получил контроль). Всё ж недооценил я немцев, были у них нормальные подмышечные кобуры, а в карманах кастеты лежали. Значит, фриц подумал подозрительного «шведа» просто вырубить – на всякий случай, как возможного свидетеля? Пистолетики у них интересные, не люггеры и не стандартные для вермахта Вальтеры-38, и не «браунинг Лонг», про которые я у Богомолова в книжке читал, а маузеры. Не те, конечно, что у комиссаров в Гражданскую были, а компактные, скрытого ношения. Себе в карман, вместе с ксивами; самое ценное из взятого – это жетоны СД. По их орднунгу, предъявивший такой жетон по умолчанию считается выполняющим специальное задание, и гестапо не имеет права его арестовывать, даже при явных признаках преступления – без согласования с начальством.
Пока мы с Андрюхой занимаемся приватизацией трофеев, возвращается Финн, беру у него ПНВ (иметь хрупкий прибор в кармане при рукопашке боязно). Даю отмашку на продолжение – во всем здании гаснет свет (Рябой постарался), и по всем этажам ползет густой едкий дым (обычная дымовуха, которую мы вытащили на лестницу, чтобы лучше распространялось). Что сейчас начнется в отеле, легко представить – но это проблемы исключительно постояльцев и персонала. А мы взлетаем этажом выше – поскольку третий фриц, оставшийся в номере графини, ну совершенно лишний на этом свете.
По идее, он должен ноги уносить – кому охота задохнуться в дыму или сгореть? Однако и нам надо быстрее, самодельные респираторы из марли и ваты долго не выдержат, а дым всё больше. Если он сейчас не выскочит, придется самим вламываться, и вряд ли фриц обучен работать в темной комнате на слух, а расположение номера мы изучили, побывав в таком же двумя этажами ниже, да и ПНВ – это такой бонус! Но графиня нужна живой, она свидетель для влюбленного генерала, который вряд ли после такого проникнется любовью к немцам. Дверь открывается, мелькает свет фонарика. И появляется третий гестаповец, таща за руку женщину. Хотя мог бы ее пристрелить или оставить в номере – но видно, не получил приказа, и сам не сообразил, что с ней делать. Так и умер, не успев нас заметить. Дама визжит, ну это не страшно, по всему отелю крики слышны, но вот если она сейчас еще в обморок грохнется, придется тащить – килограмм шестьдесят!
– Тихо! – говорю ей, хватая сзади и зажимая рот. – Мы друзья, а те, кто к вам приходил, мертвы. Сейчас мы быстро спустимся на улицу, и там вы встретите генерала. Если можете идти сами, то кивните.
Говорю по-английски. Как мне Ласло объяснил, тут в Будапеште на первом месте по популярности (и ожиданиям) британцы, на втором русские и на последнем – немцы. Может, она нас за англичан и примет? Так с нас не убудет.
Она кивает. Быстро рассматриваю ее фигуру в обтягивающем платье – нет, не ради «этого самого», просто у нетренированного человека после такого могут быть самые неадекватные поступки, а мне получить сзади по башке или чем-то острым в организм не хочется. Но негде ей спрятать хоть какое-то оружие, да и немцы наверняка позаботились – так что быстро на выход. Эвакуируемся из горящего здания. Рябой с Финном успевают еще прихватить наши вещи из номера – ну, не все, конечно, а специфическое наше, часть барахла можно и оставить! Когда полиция с пожарными во всем разберутся и включат свет, и найдут дохлых немцев, мы будем уже далеко.
На нижнем этаже и в холле столпотворение. Смотрю на часы – от начала действия прошло всего шесть минут.
– Отпустите, я могу идти сама, – говорит графиня, – кто вы?
– Друзья, – отвечаю, – и сейчас мы уйдем. А вы скажете генералу, чтобы он был осторожным. Немцы хотели добраться до него, а вы не больше чем средство, которое после ликвидировали бы за ненадобностью. Удачи!
Ввинчиваемся в толпу, уже как бы порознь. Но высматриваем, не проявит ли кто-то интереса к графине – вдруг немцев еще кто-то на улице ждал? Вроде не должны, они же собирались вместе с генералом ехать, но всё же. Но никто никаких активных действий не предпринял.
А после подъехала машина, и была сцена бросания на шею, после чего дама, генерал и оба его охранника оглядывались, рассматривая толпу погорельцев. Но мы уже исчезали по-английски, не попрощавшись. Поскольку по плану акция против адмирала Харди была в эту же ночь, и возможно, второй четверке потребуется помощь.
Ну, а после – выход Босса, на сцене сам Скорцени! Это ж мне придется против самого главного немецкого диверсанта играть? Хотя в нашей истории он непосредственно в драку не лез, сидел на площади в своем «оппель-адмирале», держал всё под контролем. А Хорти-младшего выносили, завернутого в ковер – как было показано в хорошем советском фильме «Солдаты свободы».
То место действия мы изучили. У моста Елизаветы, восточный (Пештский) берег. Площадь с кольцом трамваев, вокруг плотная застройка, как в старом Петербурге, те же доходные дома с дворами-колодцами, узкие улочки, зелени нет. В круглой часовне – статуя императрицы Елизаветы, жены императора Франца-Иосифа, которую убил революционер-анархист – в нашем 2012-м этот памятник стоял по другую сторону моста, у подножия горы Геллерт, на которой встанет другой памятник – советским воинам-освободителям. Гору мы тоже осматривали, любопытствующим шведам простительно, благо Ласло с нами и гидов-переводчиков послал – молодого парня по имени Пал, по нашему Павел, и с ним была девушка Мария (на венгерку не похожа, разве они светловолосые бывают?). Кто мы, эти двое не знали, хотя подозреваю, что принимали нас за англичан. У нас же была мысль на горе снайпера посадить, чтобы через Дунай стрелял, но по виду на месте отказались. И дистанция всё же великовата, тут тяжелая «фузея» нужна для гарантии, и не факт, что Скорцени на самой площади встанет, а не в переулке, отсюда не видном. Это место считалось основным – но на всякий случай после посетили и пару других перспективных адресов.
Успеем ко второму акту спектакля? Или Влад, Валька, Мазур и Скунс сами разберутся?

Берлин, Главное Управление Имперской Безопасности, кабинет рейхсфюрера СС, 14 января 1944 года   
– Ну, зачем я тебе на этот раз потребовался, Генрих? Что ты так срочно сдернул меня из Марселя? Или решил, что достаточно мне препираться с «мясником» Достлером, черт бы его побрал?
– Руди, во Франции нам нужен немедленный результат. И просто нет времени на сложные и долгие игры.
– Ну, если результатом будет всеобщий бунт, который придется долго и нудно подавлять. А ничего другого мы не получим, я уверен!
– Что, неужели так всё запущено? Я читал доклады – но твое впечатление, от увиденного своими глазами?
– А что сказать, Генрих? Кроме очевидного факта, что если арестовать половину населения, это всего лишь пятьдесят процентов вероятности, что будут пойманы истинные преступники. Представь кусок мяса, в котором завелась гниль. И вместо того, чтобы найти, локализовать и аккуратно вырезать гнилые места, пусть даже с примесью близлежащего здорового, мы с размаху бьем по всему куску, так что во все стороны летят брызги. Что-то, конечно, отлетает прочь – но еще больше гнили под нашим давлением расползается, заражая и то, что изначально было здоровым. Стараниями Достлера, с одной стороны, любого француза могут арестовать даже за произнесенную во всеуслышание жалобу на плохую погоду – это может быть воспринято как намек – не смейся, Генрих, сам наблюдал такой случай! А уж хватать «превентивно» членов семей тех, кто работает на нас, «чтобы не помышляли изменить», это просто идиотизм! С другой стороны, действительно опасные субъекты тонут в море арестованных за самые мелкие прегрешения, и никто не занят их выявлением! Как никто не ищет и следов преступной связи, организации, заговора – сплошь и рядом хватают первых попавшихся под руку и побоями выбивают у них признание – и все довольны, статистика впечатляет! Вот только к борьбе с действительно опасным врагом, разведывательно-диверсионными сетями британцев и голлистов, это не имеет никакого отношения. Если не удается зацепить «головку» сети, ее командный состав – но эти-то как раз обычно оказываются внешне самыми благонадежными, с безупречной анкетой, не замеченные ни в чем! Зато ненависть и озлобление французов нашей политикой приводит к тому, что у упомянутых главарей нет недостатка в человеческом материале.
– Значит, в бандитские организации легко засылать своих людей. И зная тебя, Руди, я не поверю, что ты этим не занимался.
– А как, по-твоему, я сумел вытянуть и выловить три таких шпионских сети? Целых три – в одном лишь Марселе, а сколько еще осталось? Но большую часть времени мне пришлось ругаться с армейцами, отбивая у них своих завербованных людей! Мне лично приходилось заниматься тем, чем должны бы мои подчиненные – сейчас очевидно, что «реорганизация» аппарата гестапо была ошибкой, наши представители при французских органах на местах – это совершенно не то, что полноценный местный отдел! Теперь, когда оказалось, что французам нельзя доверять, нашу работу возложили на армейские части, не имеющие никакого опыта в этой сфере! В их понимании ловить шпионов и диверсантов – это облавой похватать как можно больше народа. А Достлер убежден, что идеальный орднунг – это когда на оккупированной территории вообще нет чужого населения не под надзором и без конвоя. Да, и какой идиот додумался привлечь к полицейской службе арабов?
– Ну а что нам еще делать с «подарком» от Исмет-паши? Если турки еще годны к неквалифицированной работе на заводах, то арабы, которых очень много в последних партиях живого товара, это откровенная шваль. Понимаю, что проще всех их отправить в газенваген – но жалко же того, что мы за них туркам заплатили? И если у них хорошо получается лишь грабить и мародерствовать, так отчего не выдать им хотя бы дубинки и не отправить на патрулирование? Конечно, под командой нашего ефрейтора.
– Я видел эти патрули на улицах Марселя. Наш жандарм, за ним полдюжины этих, человекоподобных. В их тупые головы с великим трудом вбили простейшие команды – но больше они не понимают абсолютно ничего. Считается, что они должны хватать и бить любого, на кого укажет старший патруля – даже проверять документы они не могут, по причине неграмотности. В реальности же был случай, когда некто, чьи бумаги вызвали подозрения, вынул пистолет и застрелил старшего – а эти скоты, вместо того чтобы схватить злоумышленника, разбежались! А еще они охотно грабят всех в свободное от службы время – убежденные, что человек при власти легко может взять в лавке понравившийся ему товар и не заплатить – как это действует на правопорядок, легко понять! Французы, впрочем, отвечают им полной взаимностью – этих недочеловеков поодиночке давят и режут в подворотнях, как крыс, так что они теперь решаются выходить из казармы только толпой. Идут по улице, хватают всё, что плохо лежит, бьют стекла и витрины, лапают женщин – а перед ними все разбегаются в переулки. По большому счету, мне плевать на собственность французов и честь их мадмуазель – но орднунг от такого летит ко всем чертям! А когда в обществе нет закона, бунтовать выходят все. В общем, мой доклад по Франции, что я успел там сделать и узнать, у тебя на столе – но ты же не за этим меня вызвал?
– Именно так, Руди. Ты знаешь, что произошло в Будапеште перед тем, как туда вошли русские?
– Лишь в общих чертах. Что, там оскандалились ребята из «школы Ораниенбург»?
– О покойниках плохо не говорят, Руди. А штурмбанфюрер Скорцени всё ж имел перед рейхом несомненные заслуги. Читая отчет штурмбанфюрера Хеттля, тоже свидетеля и участника тех событий, создается впечатление, что бедного Отто банально слили, и сделал это кто-то из своих, здесь. Операция была задумана безупречно – но вмешался кто-то еще. Чтобы было понятнее – представьте, что некая банда задумала ограбление банка, придумала хитрый план, имеющий все шансы на успех. И вдруг, в самом начале операции, в них начинают стрелять на поражение – не полиция, а непонятно кто.
– Я слышал версию, что парни из Фриденталя просто недооценили венгров. Что у всех объектов, выбранных ими в качестве жертв, была еще и негласная охрана.
– Бред. У венгров нет ничего подобного «Ораниенбургу», мы бы знали. А эти неизвестные показали уровень как минимум не уступающий, и всё великолепно рассчитали. Допустим, у генерала Бакаи хватило ума приставить к своей любовнице лично преданных ему людей, которые жили в номере рядом, не привлекая внимания до времени. Но ведь, как удалось установить, как раз охраной женщины они не занимались, озабоченные исключительно тем, чтобы сорвать нашу акцию! А дымовая шашка у негласной охраны для инсценировки пожара – это обычная вещь? И как им удалось уничтожить трех великолепно подготовленных боевиков не только без потерь со своей стороны, но даже без шума – никто ничего не слышал!
– Ну, бывают разные уникумы. Вот в Марселе я нашел нескольких мастеров искусства сават. Своей властью арестовал и вывез сюда, может пригодятся – инструкторами.
– Следующим в списке был адмирал Харди. Его должны были взять в ту же ночь. И снова вмешалась некая сторона, причем не обеспокоенная собственно охраной – будь иначе, наших людей не допустили бы к адмиралу вообще! Лимузин подъезжает ночью, четверо боевиков входят в дом, нейтрализуют лишних, выводят объект. Тут у нас есть показания свидетеля, жившего в доме напротив – он страдал бессонницей, сидел у окна и всё видел. По его словам, как только наши люди вошли в дом, на улице откуда-то появились двое, вроде бы проходившие мимо. Что было в следующую секунду, свидетель не понял, но настаивает, что звука выстрела не было – ну откуда штатскому венгру знать, что бывают пистолеты-«бесшумки» – а еще через мгновение эти двое вытаскивают из машины тело остававшегося там шофера и запихивают его вниз, так что ноги торчат наружу – со стороны улицы кажется, что водитель занят ремонтом, от дома не видно ничего. Сами садятся в автомобиль и ждут. Выходят наши люди с адмиралом, открывают дверцы, или их распахивают те, изнутри – свидетель не рассмотрел, – и сразу огонь на поражение. Причем, как показало расследование, был еще минимум один стрелок в доме напротив, один из наших боевиков был убит пулей в голову в секторе, совершенно не просматриваемом из салона автомобиля. После чего двое неизвестных о чем-то быстро переговорили с адмиралом и, перебежав улицу, скрылись из вида. Затем приехала венгерская полиция, дальше неинтересно.
– На чем же они уехали? Был еще один автомобиль? Не настолько же они глупы, чтобы ожидать в квартире у места преступления? Ведь всех жильцов того дома наверняка проверяли – как же иначе вышли на твоего свидетеля?
– Свидетелю показалось, что он слышал звук мотора с соседней улицы, в этом доме проходной двор. Но тут глухо, никто не видел машину, даже марку и тип, не говоря уже о номере. Итого, еще пять трупов наших людей – но это было очень мало в сравнении с тем, что случилось через два дня!
– А что думал сам штурмбанфюрер Скорцени? Если он знал, что в игре появился еще кто-то, как же он решился на акцию против сына Хорти?
– А это уже большая политика. Ультиматум Венгрии от Трех Держав, в сочетании с той волной, которую подняли и генерал Бакаи, и адмирал Харди. Казалось, в Венгрии вот-вот начнется то же, что в Румынии – и очень важно было лишить врага руководства. Уж тут продумано было всё – в здании судоходной компании наготове был десяток лучших людей, и еще три десятка прогуливались снаружи, спрятав оружие. Этого хватило бы, даже если учесть тот факт, что встревоженный Хорти-младший, явно опасаясь, притащил с собой полуроту охраны на двух грузовиках. Пришлось всего лишь завернуть тело в ковер, автомобиль уже был подогнан к входу. И тут по нашим людям был открыт снайперский огонь, как определили позже – из окон одной из квартир ближнего дома. Те, не сумев определить угрозу, не придумали ничего лучшего, как стрелять в венгерских солдат. На площади начался настоящий бой, а снайперы, минимум двое, валили всех, до кого могли дотянуться. Одновременно был обстрелян автомобиль, в котором сидел сам Скорцени вместе с двумя помощниками и шофером – стреляли из пулемета, сзади, накоротке, выпустив полную ленту на полсотни патронов, сплошное мясо и решето. Пулемет, кстати, был похищен накануне, при нападении на мотопатруль, двое жандармов убиты, МГ-42 из коляски исчез, злоумышленников никто не видел.
– И снайперам удалось безнаказанно уйти? При стрельбе днем?
– Удалось, Руди. Поскольку это всё же Венгрия, а не Франция. Которая пока считается вроде как союзником. К тому же в горячке боя даже не все наши, а уж венгры точно не разобрали, что стреляют со стороны. Когда спохватились – было поздно. И в завершение, буквально вечером того же дня, совершенно внаглую, убийство генерала Фриса, командира 29-й мотодивизии.
– Так это точно были не наши?
– Руди, ну не дошли мы еще до того, чтобы вот так списывать в расход заслуженных ветеранов! Фрис – старый вояка, и на фронте-то часто пренебрегал опасностью, ну а в Будапеште, столице союзной нам страны, ездил в сопровождении всего лишь адъютанта. Его автомобиль остановили некие люди в штатском, на возражения предъявив жетон СД (похоже, один из тех, кто был взят у наших в «Ритце»). А затем хладнокровно расстреляли генерала и его спутников, вот только адъютант, хотя и тяжело раненный, остался жив и рассказал как про жетон, так и про фразу одного из убийц другому в самом конце: «Сбрось улики», – сказанную по-немецки. Возле нашли бумажник, будто случайно выпавший из кармана, там были деньги, венгрские пенге, и какое-то письмо на венгерском, по которому, однако, нельзя было найти адресата – всё выглядело в итоге как неумелая провокация. Что отнюдь не прибавило у армейцев желания выполнять наши приказы – а формальное их исполнение иногда походило на пассивный саботаж! Что было после, ты знаешь. Воззвание Хорти, несколько дней уличных боев в Будапеште, настоящее сражение по всей венгерской территории – всё же часть венгерской армии поддержала нас, и быть бы регенту повешенным, и сынок бы его болтался рядом, мы ведь успешно подавляли мятеж – но времени не было! Русские перешли в наступление, и войск не хватало, еще и держать фронт, и разоружать венгров, а при том, что началось на Висле, мы не могли перебросить в Венгрию ни одной дивизии! Итог – Венгрия потеряна, Хорти сейчас в положении румынского и болгарского монархов, а фюрер взбешен! И ему срочно нужна голова виновного, ведь в этом деле предательство видно невооруженным глазом! Откуда план операции «Панцерфауст» стал известен кому-то еще?
– Вопрос, кому именно? Русские или англичане?
– А вот это скажешь мне ты, Руди. Если сумеешь разрешить одну загадку этой истории. Буквально накануне событий в Будапеште были замечены некие шведы, говорящие по-английски. Так как известная вам организация, выдающая сине-желтые корочки, как раз в эти дни резко увеличила там и объем своей работы, и штат сотрудников, этот факт прошел незамеченным, слежка за этой компанией была обычной рутиной. Наш агент «Магда» была при них переводчиком, и в ее донесениях не было ничего подозрительного – на первый взгляд. Донесения шли в «британский» отдел и, как положено, подшивались в папку «прочее» – отчего-то решили, что если это шпионы, то не иначе как УСО. А когда уже после, здесь, в Управлении, чисто случайно всё прочли и сопоставили, то схватились за голову! Потому что эти «шведы» были замечены во всех местах до  событий. Заранее сняли номер в «Ритце», квартиры в других местах. Были и у моста Елизаветы, крутились там повсюду – ну, как любопытные гуляки. Поскольку всё это было еще до того, как что-то случилось, никто не встревожился. Эх, если бы наша почта работала не так оперативно! Донесения успели прочитать до событий, и так как в них не содержалось ничего необычного, угрожающего, то благополучно сдали в архив. Если бы один служащий не проявил добросовестность и хорошую память…
– Ну так в чем же загадка, Генрих? Обычная подготовка к акции.
– Руди, ты не понял? Скорцени получил приказ от фюрера, с самыми широкими полномочиями, «на случай, если регент нарушит свои союзнические обязательства» – лишь второго января! Будапешт был занят доблестным и непобедимым вермахтом к утру четвертого. План «Панцерфауст» был составлен лично Скорцени на месте, и пятого вечером доложен в Берлин, в Будапеште с ним ознакомились лишь Хеттль и Клагес. То есть до этого момента сам Скорцени не мог знать места будущего действия! А «шведы» проводили свою рекогносцировку уже шестого, а номера в «Ритце» и квартиры были зарезервированы еще в декабре, как удалось доподлинно установить. И как это прикажете понимать?
– Генрих, неужели и ты поверил в…
– Руди, прежде чем ты возьмешься за это дело, я категорически запрещаю – своей властью – даже принимать к рассмотрению версии с участием сверхъестественных явлений! Это были русские, установлено достоверно. По единственно многочисленным уликам – я имею в виду пули, извлеченные из тел, и стреляные гильзы. Под оружие, которое никогда не применялось британцами, зато неоднократно отмечено на Восточном фронте у русского осназа.
– Ну тогда у меня есть вполне материалистическое объяснение. Известно ли тебе, что еще Австро-Венгерская империя была давней целью для разведки еще царской России – а многие офицеры, служившие в этой конторе, пошли к большевикам? А еще в Венгрии были интересные события в девятнадцатом году, к которым Коминтерн приложил руку. Наконец, вполне вероятен даже союз русских с французами, имеющими тут свою агентуру. Итого мы можем иметь по максимуму три полноценные, независимые друг от друга, разведывательные сети, с тех еще времен, когда наших служб не существовало. То есть самые надежные, проверенные и не замеченные ни в чем предосудительном люди вполне могут быть завербованными, и когда придет приказ… Им ведь не надо ничего взрывать, ни в кого стрелять – только подготовить место и обеспечить информацию, ну а работу выполнят присланные боевики. Что-то, пожалуй, можно раскопать – если хорошо опросить тех, кто попал к нам в наследство от разведок Кайзеррайха и Австро-Венгерского Генштаба. Но это будет очень медленной процедурой – имеет ли смысл ею заниматься, если Венгрия уже потеряна?
– Руди, старина, ты хватку теряешь? Кроме Венгрии, есть еще Австрия, Италия, да и сам рейх! А если и там – ты видел, с чем русские играют против нас? Сам Скорцени и восемнадцать его людей, самых лучших, самых подготовленных – и без потерь с той стороны! Русский «стратегический осназ» великолепно оснащен – вот, заключение об использованном ими оружии. Доставшееся нам тоже не бесплатно – один из экспертов лишился глаза и пальцев, когда пытался изучить подобранные гильзы. В то время как у нас и англичан в «бесшумках» используют глушители, русские придумали патрон, в котором пороховые газы вообще не выходят наружу, тем самым нет ни вспышки, ни звука, только лязг затвора. Использование снайперов – это новый шаг в диверсионно-террористическом деле, раньше важным персонам приходилось опасаться взрыва, нападения, похищения – теперь же достаточно будет одного выстрела издалека.
– Страшноватая картина выйдет, Генрих. Куда покатится мир после – если теперь убийце достаточно будет сесть на чердак в километре от жертвы? А важным персонам вообще придется вести затворнический образ жизни, ведь нельзя взять под контроль все возможные для выстрела места на таком расстоянии вокруг?
– Даже не в километре. Я говорил с нашими японскими гостями – на тихоокеанских островах янки уже применяют в качестве сверхдальнобойных снайперских винтовок противотанковые ружья «Бойс». Да ты и сам знаком с применением русскими чего-то подобного. Зафиксированы факты поражения цели из этого оружия на дистанции свыше двух километров. А также невероятно точный огонь ночью – эксперты считают, что русским удалось создать инфракрасный прибор, значительно превосходящий наш «вампир» – и настолько компактный, что его можно поставить на снайперскую винтовку. Также имеются отрывочные данные, что у русского осназа рации даются каждому бойцу, чем достигается невероятная гибкость управления. Я допускаю даже, что они сумели тренировками развить в себе способности, отсутствующие у обычного человека. «Демоны, которые приходят ночью» – раньше они оттачивали мастерство на наших солдатах на фронте, теперь выходят на стратегический простор.
А теперь, Руди, подумай, что будет, если такая команда идеальных сталинских убийц, превосходящая наш «Ораниенбург», завтра появится в Берлине – направляемая на цель предателями, ускользнувшими от нашего карающего взора. По чью душу они придут?
«И сколько будут стоить все наши политические игры, если русские вдруг захотят и смешают нам карты, мимоходом смахнув со стола кого-то из наших тузов? – подумал Гиммлер. – Но вот этого тебе, старый друг Руди, знать совсем не обязательно. Майн гот, русский осназ уже стал фактором, играющим на внутриполитической арене рейха!»

Ретроспектива. Стокгольм, октябрь 1943 года 
Согласно всем достоверным источникам, включая мемуары столь авторитетного свидетеля, как король Швеции Густав Пятый, во время так называемого «нарвикского кризиса», находившиеся в Стокгольме представители рейха и стран антигитлеровской коалиции никогда не встречались непосредственно друг с другом за столом переговоров, общаясь исключительно через посредников-шведов. Потому разговор, случившийся в советском посольстве в один из этих темных осенних дней, официально не происходил никогда. Никто из его участников не оставил о том мемуаров – ни Александра Коллонтай, чрезвычайный и полномочный посол СССР в Швеции, присутствующая здесь на второй роли – редкий случай на территории, где она была хозяйкой. Ни тот, кто был главным с советской стороны – лысоватый человек в пенсне. Ни переводчик, оставшийся безымянным. Ни сидевший в одиночестве по ту сторону стола – худощавое лицо, короткая стрижка, очки в роговой оправе. Для широкой публики этот человек находился сейчас совершенно в другом месте, по ту сторону Балтийского моря; для более узкого круга он был в составе германской делегации на переговорах, решающих, быть ли дальше Швеции независимой страной. Но как он оказался в этот вечер в советском посольстве, где не должен быть ни под каким видом? Если учесть, что за свои дела в одной из европейских стран он был заочно приговорен англичанами к смерти (и в иной версии истории – повешен по приговору Нюрнбегского трибунала), а в Швеции в описываемое время находилась не просто разведывательно-диверсионная сеть, а база УСО, то есть британские агенты действовали почти как у себя дома.
Только что был отбита атака союзников на Нарвик. И любые резкие акции англичан в Стокгольме, да еще против такого лица, однозначно вызвали бы немецкое вторжение, так что шведские власти решительно предупредили джеймсов бондов  вести себя сдержанно, полиция получила указания немедленно пресекать и даже стрелять. И если в Лондоне могли пренебречь мнением каких-то шведов, то получить в итоге Швецию, захваченную русскими войсками, совершено не хотели – а в свете последних событий на Восточном фронте, казалось вполне вероятным, что русским за два-три месяца удастся пройти от Лулео до Гетеборга, гоня немцев назад; существующее положение нейтральной Швеции, если уж не удастся занять ее самим, вполне устраивало англичан. Так что резидентуре УСО было приказано не мешать, хотя в другое время… Наблюдали издали – но не вмешивались. А на официальную ноту, направленную после, был сдержанный ответ советской стороны – чисто техническое обсуждение шведского вопроса. В конце концов, у рейха нет большого интереса получить еще один театр военных действий, а у СССР нет лишних войск, которые не требовались бы на фронте – так что почва для консенсуса была.
Говорил, большей частью, человек в очках. Его внимательно слушали.
– Здравствуйте, господин народный комиссар. Думаю, меньше всего вы ожидали встретить здесь меня ? Тем не менее я здесь. Исключительно потому, что никто, кроме нас с вами, не сможет прекратить самоубийственную бойню двух братских социалистических государств. Заверяю вас, я в здравом уме и при памяти.
Я не боюсь уже ничего. Зная мою биографию, вы без труда можете определить, насколько я страшусь плена и суда, или даже самой смерти. Я солдат-доброволец, боевой офицер, ветеран прошлой Великой войны, награжденный боевыми орденами. Всё, что могло меня пугать, давно преодолено мной и теперь лишь усиливает мой дух. Одно лишь меня страшит – гибель великой идеи, служению которой я посвятил свою жизнь. Чтобы не допустить этого, я прибыл сюда и предлагаю вам выслушать мои предложения. Должен сразу предупредить: я не принес вам акт капитуляции, я хочу дать нам – русским и немецким социалистам – будущее.
Эта, вторая Великая война началась вовсе не первого сентября 1939 года и не закончится завтра или послезавтра, она не закончится даже через пять или десять лет. Она будет продолжаться еще долго, просто в ней поменяется состав сторон. В этой папке мой меморандум, там сказано довольно много и подробно о причинах войны и ее подлинных, на мой взгляд, движущих силах, сейчас же я скажу кратко: война была развязана англосаксонской финансовой олигархией с целью полного и окончательного уничтожения социалистической идеи. Сначала – в Германии, затем – во всем мире, в том числе и в Советском Союзе. Нас убьют сейчас, именно убьют, поскольку рейх не сдастся – он не запятнает своих знамен предательством или бесчестьем, рейх умрет в бою, как солдат. Германия же умрет, как государство немецкого народа, победители – подлинные победители – превратят ее в аморфное скопище людей, неспособное в дальнейшем генерировать национальные и социальные идеи. Социализм с немецким лицом окончательно уйдет в архив истории – и вот тогда возьмутся за вас, господин народный комиссар. Или за ваших потомков – если процесс несколько затянется. И вас тоже убьют, только – несколько позже. Но убьют непременно, потому что нынешняя война – не война империй, не война за колонии или ресурсы, это война идей. И мы с вами, на самом деле, должны бы стоять в этой войне по одну сторону фронта, господин русский социалист. Господин народный комиссар Советского Союза, один из виднейших политических лидеров Советского государства – вы должны бы это понимать. Между нами есть разногласия в понимании идеи социализма, это бесспорно – но с другой стороны, между нами гораздо больше общего, чем могло бы казаться. Возьмите даже меня – славянин по рождению, австриец по месту рождения – не стал ли я подлинным немцем, частичкой единого социалистического рейха в большей мере, чем иные чистокровные немцы, ведущие свою родословную из невообразимой глубины веков? Когда идея главенствует над кровью, мы – национал-социалисты Германии – становимся не меньшими интернационалистами, чем вы, русские, не так ли, русский  политический лидер, мингрел  Лаврентий Берия?
– Не мы начали эту войну, – сказал человек в пенсне, – и хотите сказать, что ваш фюрер действовал по указке названой вами англосаксонской олигархии? А признать нас «недочеловеками, занимающими жизненное пространство», по праву принадлежащее вам, тоже в Лондоне подсказали? Вы несли нам даже не капитализм, а рабовладение – и теперь называете себя нашими братьями по социалистической идее? Кстати, теория мировой революции в СССР сейчас совсем не популярна.
– И это ваша самая большая ошибка. Неужели вы не поняли, что сосуществования вас с миром капитала быть не может? Да, с вами будут договариваться, торговать, вам станут улыбаться, пока вы сильны и пока вы нужны им для какой-то цели – но когда вы встанете у них на пути, вас раздавят без всякого сожаления, с жестокостью, превзошедшей нашу. То, что наши страны оказались в состоянии войны – трагическая ошибка. Я и теперь считаю, что национал-социализм был единственно оправдан и необходим, чтобы поднять Германию с колен – но он является совершенно негодным орудием на международной арене, ваша идея там лучше. Беда и вина фюрера в том, что он был слишком национальным вождем, когда же ситуация переросла национальные границы, он этого совершенно не понял. Да и мы тоже не понимали, ослепленные мгновенным величием Германии, поднявшейся из пепла!
– У нас была та же задача двадцать лет назад, – сказал человек в пенсне, – мы должны были поднять страну, разоренную еще больше вашей, у вас после той Великой войны всё же не было гражданской, длившейся столько же. И нас в открытую готовились раздавить, готовя крестовый поход против большевизма. Но мы и тогда не объявляли себя высшей расой, для которой все прочие – это недочеловеки. Вы говорите о социализме – а где он у вас? Исключительно «для своих», кого вы объявили истинными арийцами – а всем прочим вы оборачиваетесь Римом худших его времен, когда не римский гражданин мог быть в той цивилизации лишь рабом.
– Это была наша ошибка, – повторил его собеседник, – и нам пора ее исправить и сплотиться единым фронтом, как братьям по духу и идее, против общего врага – англосаксов и их правящей верхушки, теневых финансовых воротил Британии и Североамериканских Штатов. Сегодня эти враги готовы уничтожить национал-социализм – и при этом, с величайшим политиканским мастерством, убивают нас вашими руками. Советский Союз понес уже в этой войне самые большие людские и материальные потери, и они обещают стать еще больше, достигнуть совсем уже невероятных величин – а вот кому достанется сладкий плод победы? Вам не отдадут Европу, не обольщайтесь. Даже и территории, которые вы сможете удержать по праву нахождения на них ваших солдат, вы не удержите долго – вам просто не хватит на это сил и средств, как материальных, так и просто людских ресурсов. Против вас, как и против рейха, сплотятся единым фронтом, кто выполняя волю своих политических лидеров – пешек в руках теневых финансовых магнатов, кто по принуждению, кто-то будет банально обманут красивыми словами о мировом братстве и угрозе с красного Востока. Вам дадут разорить себя в немыслимой гонке вооружений, как и рейху, а затем – истечь кровью в боях с количественно превосходящим врагом. Мы умрем сегодня, вы завтра – вот печальный, но неизбежный итог нашего с вами сегодняшнего противостояния. В то же время, объединившись, Россия и Германия будут непобедимы.
– Вы что же, предлагаете нам занять рядом с вами место «подлинных арийцев»? – удивился человек в пенсне. – И вместе идти завоевывать мир?
– По большому счету да, – усмехнулся человек в очках. – Нет, мы не предлагаем вам объявить войну Америке. Но неужели вы думаете, что эта война не начнется тотчас же, как умолкнут пушки войны этой? Поначалу это будет война дипломатии, торговли, пропаганды, вас будут ставить на место, втаптывать в грязь. И вас не оставят в покое, пока не добьются своего. И тогда вы вспомните нас – которых уже не будет. Конечно, останется какое-то количество населения, говорящего по-немецки и проживающего на бывшей нашей территории – вот только от нас они будут дальше, чем современные итальянцы от тех римлян!
– Короче, что вы можете нам предложить? – Берия говорил скучающим тоном. – Я долго слушал ваши речи, но какой, на ваш взгляд, конкретный результат? Ваш Еврорейх просуществует не больше года, по максимуму полтора… до мая сорок пятого, если вам очень повезет. И что вы можете нам обещать – то, чего мы не возьмем сами в ближайшее время?
– Например, лояльность и искреннее желание сотрудничать, – ответил человек в очках. – Знаю про ваше правило никому не прощать военных преступлений против русского народа, но лично я на Восточном фронте не был и восточной политикой рейха не занимался – следовательно, вины перед вашей страной не имею. Я говорю сейчас с вами не только от своего собственного лица, но и по поручению деловых кругов Германии, разделяющих мои взгляды, а также некоторого числа моих единомышленников в НСДАП.
– Вы понимаете, что при живом Гитлере перемирие между Германией и СССР невозможно даже теоретически?
– Фюрер, бесспорно, великий человек. Но мне также жаль, что покушение первого февраля сорвалось. Для политика всегда важно вовремя уйти. Он остался бы в истории как Вождь, поднявший страну из тлена и заплативший за свою ошибку жизнью, погибнув как солдат, на посту. Теперь же… если я скажу да, вы ведь возразите, что Сталин очень хотел бы видеть его в петле на вашей Красной площади – по приговору вашего суда?
– Красная площадь никогда не была у нас местом казни. Но вы не ответили на вопрос.
– Господин народный комиссар, вы же понимаете, что в Германии сейчас очень сложная политическая обстановка. Провал февральского заговора очень сильно ударил по нашим сторонникам среди генералитета и высшего офицерства – боюсь, что армия, несмотря на все последние события на фронте, еще сохраняет повиновение фюреру. Также у него есть войска СС и гестапо. И, по крайней мере сейчас, заговор против Гитлера представляется мне исключительно сложным и опасным мероприятием. И полагаю, я и мои единомышленники будут полезнее вам живыми и после завершения войны.
– Когда мы и сами всё возьмем, чем вы можете быть нам полезны? Лояльностью – ну так если верить вашей пропаганде, мы все сплошь дикари из азиатских степей, едим сырое человеческое мясо и намерены не оставить в Германии не только живых людей, но даже крыс и мышей – так, кажется, сказал Геббельс по радио неделю назад?
– Пропаганда и есть пропаганда. Имеющая цель не сообщить правду, а побудить толпу к поступкам. Тем более после вам понадобятся лояльные посредники, которые разъяснят населению разумность оккупационной политики и бессмысленность сопротивления. Вам ведь предпочтительнее будет получить в вассалы страну с работающей промышленностью – а не выжженную землю и трупы? А после того, что, уж простите, господин народный комиссар, делали на Востоке германские войска, очень многие из моих товарищей всерьез опасаются, что… Мы патриоты Германии, и хотим, чтобы она продолжала жить, несмотря ни на что!
– Что ж, ваша позиция будет доведена до высшего советского руководства. И хотя не может быть и речи о заключении мира – но мы готовы проявить снисхождение лично к тем, кто будет столь же благоразумен. Конечно, к тем, кто не совершал военных преступлений перед нашим народом.
– Вопрос, господин народный комиссар. Вывоз с вашей территории ценностей считается таковым преступлением – если все убытки будут нами возмещены?
– Если будут. Не всё может быть оценено в марках или рублях. Я был сейчас в Ленинграде – по пути сюда. То, что солдаты вермахта сделали с дворцами и парками Петродворца, Пушкина, Павловска и Гатчины, гораздо больше подходит к образу диких варваров-людоедов. Чем вы расплатитесь за украденную Янтарную Комнату – вашей Дрезденской галереей? Наподобие того, как с бельгийцами за Лувэн после той войны. И уж конечно, оценивать свой ущерб будем мы, а не вы – как и стоимость того, что вы предложите взамен. Ну, а репарации для погашения вреда нашему хозяйству вы должны будете заплатить обязательно – ни о каком снисхождении тут и речи быть не может!
– Принято, господин народный комиссар. Мы проиграли – и готовы заплатить. Это не чрезмерная ноша при нашем немецком трудолюбии. Однако мы хотели бы вашего понимания еще в одном вопросе. Наверняка англо-американцы потребуют от Германии продолжения выплат репарационных платежей еще за ту, прошлую войну. Поддержит ли это СССР?
– Наша позиция уже была озвучена. Германия должна будет прежде всего расплатиться с Советским Союзом, как со стороной, понесшей в этой войне наибольшие потери. Ну, а что касается претензий еще кого-то – лишь после нас. Трудно давать прогнозы на столь позднее время – но политическая ситуация может измениться.
– Я понял. Еще вопрос: будет ли плата взыскиваться со всего германского хозяйства в целом? Или же в переданной вам папке среди прочего есть список тех из деловых людей Германии, кто слишком фанатично поддерживал Гитлера, а также особенно жестоко эксплуатировал труд восточных рабочих? Моих товарищей там нет. Лично я считаю, что даже на войне должно оставаться место для гуманизма.
– Евреи в Голландии сказали бы про вас совсем иное. Как прежде поляки – среди которых вы истово выполняли приказ Гитлера «сделать из Польши ад на земле». Политика СССР – никто не должен остаться безнаказанным. Хотя, насколько мне известно, пока не уточнялось, относятся ли сюда содеянное не против нас.
– Война. Как поступать с враждебным элементом?
– Кто спорит… Однако же в качестве доказательства серьезности ваших намерений и возможностей, СССР желает получить что-то от вас уже сейчас.
– Если это будет в наших силах.
– А если нет, то вы нам и неинтересны. Так вот, первое: мы желаем, чтобы люди вот по этому списку были переданы нам – живыми и здоровыми. Удобнее всего сделать это здесь, на территории Швеции, я полагаю?
– Так… про генерала Карбышева я слышал, а кто такой майор Гаврилов? И остальные фамилии в списке?
– А это имеет значение? Для вас важно, что без выполнения первого пункта нам вообще нет смысла иметь с вами дело. Как вы это осуществите, вам виднее – но, наверное, задача легче, чем Гитлера убить? И второе: германские промышленные предприятия не должны приводиться в негодность перед попаданием в наши руки. За американские бомбы вы, конечно, не отвечаете – но чтобы не было никаких взрывов, затоплений, эвакуации и демонтажа! Обоснование на ваше усмотрение – например, что предлагаемый кое-кем план приведет к полной дезорганизации и падению военного производства. Естественно, это относится и к территориям бывшей Австрии и Чехии.
– Это мы обеспечим. Вся собственность будет сохранена.
– И третье, персонально для вас, господин Зейсс-Инкварт. Вот по этому адресу в Амстердаме, на прямо подведомственной вам территории, скрывается еврейская семья. Дом с секретом, но тут подробно написано, как войти. Всего восемь человек, главу семьи зовут Отто Франк, его жена Элит, дочери Марго и Анна, и еще четверо их друзей. Все они должны попасть сюда, в Швецию, в советское посольство. Надеюсь, у вас достаточно возможностей это обеспечить?
Артур Зейсс-Инкварт, имперский наместник Нидерландской провинции в составе Еврорейха, министр без портфеля в правительстве рейха, группенфюрер СС, старый партийный товарищ Гитлера, пользовавшийся его абсолютным доверием (и в иной версии истории повершенный по приговору Нюрнбергского трибунала) лишь молча кивнул. Когда решается судьба Германии и лично своя – что стоят жизни каких-то восьми евреев?

И снова 14 января 1944 года. 
Берлин, Главное Управление Имперской Безопасности, кабинет рейхсфюрера СС  
«Значит, заговорщики всё же решились, – подумал Гиммлер, – те, кого русские хотели получить, были переданы им вчера».
С Карбышевым было сложнее – фигуры такого ранга на виду. Так не было условия, чтобы непременно под своим именем, и в концлагере Маутхаузен не так трудно было найти похожего человека – и генерал РККА Дмитрий Михайлович Карбышев официально умер и был похоронен, ну а некто с другим именем и даже другой национальности был изъят «для оперативных нужд». А Гаврилов – это не тот ли майор, который, находясь в плену, сумел попасть в русский фильм про Брестскую крепость, прошедший с фурором даже в Англии и США? И еще шесть русских офицеров, в чине от капитана до полковника – надо будет уточнить, чем они знамениты. А вот зачем Сталину понадобилась какая-то еврейская семья из Амстердама? Когда их вытаскивали из убежища, у Отто Франка случился сердечный приступ, вот забота была у гестапо – оказать медицинскую помощь и успокаивать, что всех везут не в концлагерь, а на свободу? Причем русские хотели получить Франков «с вещами», пришлось выполнить, только весь багаж тщательно досмотрели – какие ценности везут? Бриллиантов и золота не нашли, хотя искали очень старательно, вот в рапорте подробная опись, даже дневник одной из дочерей, Анны, с педантизмом перефотографировали и подшили к делу.
Нет, людей Гиммлера не было на той встрече. Но вот о беседе Зейс-Инкварта с единомышленниками здесь, по возвращении, на стол рейхсфюрера в тот же день легли сразу два подробных доклада – причем авторы их друг о друге не знали. И всего год назад фигуранты дела были бы немедленно арестованы – но теперь, когда война явно проиграна и надо думать, как самому избежать плахи… Зейс-Инкварт всё ж идиот, или идеалист, что часто одно и то же – разумный же человек следует идее, лишь когда она приносит пользу лично ему. Какое «спасение германской нации», когда победители потребуют крови – в том числе и персонально его, Генриха Гиммлера? «Мы всё равно победим, и кто будет нас судить!» – рано было отпускать тормоза, подождать бы хотя бы мира, тогда и ставить на место недочеловеков, ну кто ж знал, что будет Сталинград, после чего всё и покатилось под откос? Политическая карьера закончена, кур на ферме выращивать мирным обывателем, как когда-то – и то уже недостижимая мечта! Есть, правда, валенберговский паспорт, и не один, и счет в швейцарском банке, и хорошая страна Аргентина, где, в отличие от Европы, бывшим наци не будет жарко – суметь бы лишь туда добежать! А вот тут и заговорщики пригодятся – нет, самому в их компанию пока лезть не надо, вдруг фюрер узнает – но когда настанет момент, Зейс-Инкварту и прочим откроется, что рейхсфюрер Гиммлер не только был с ними всей душой, но и опекал, прикрывал, решал их проблемы, вот даже когда этих сейчас в Швецию везли, пару раз опасная ситуация возникала – кто позаботился разрулить? А не захотят принимать в свои ряды, так я тоже молчать не буду, и уж будьте уверены, после вряд ли захотят иметь с вами дело, особенно русские, британцы не так щепетильны.
Одна лишь операция «Гаммель» чего стоит. Что сейчас в Голландии, Бельгии, да и не только там творится – не хочется Зейс-Инкварту отдавать русским, к примеру, Дрезденскую галерею. Так в Рейх и раньше изымали сокровища искусства со всей захваченной Европы – а теперь не только тащат сами статуи и картины, но еще и юридически оформляют, и сейчас, и задним числом акт купли-продажи в германскую собственность, или просто уничтожают документы, каталоги и описания из тех музеев и коллекций, вместе со свидетелями. Идет такой грабеж, что любые гангстеры удавятся от зависти, узнав сумму, вот интересно, сколько сейчас стоит Рембрандт? В Голландии что-то ценное еще осталось? Причем, как доподлинно известно, очень многие из исполнителей не забыли и собственный карман – так, некий герр Гурлитт, согласно секретному докладу, умудрился присвоить несколько тысяч «единиц хранения», это на сколько миллионов, если не миллиардов? Явно не по чину берет, надо потрясти, пока не успел отправить в Швейцарию – сколько там оседает сейчас в банковских хранилищах, и ведь в обстановке тотальной секретности и множества задействованных лиц и служб, сам господь бог не разберет, где государственное дело, а где чей-то личный интерес.
Кстати, чей? Возле компании Зейс-Инкварта замечен и Борман – интересно, он является там подлинным главой, дергающим за ниточки, или как я, караулит подножку отходящего вагона?
Сколько осталось времени? На Висле полный крах, русские разорвали наш фронт в клочья и быстро продвигаются к собственно границе рейха! Еще месяц, и они встанут на Одере. Надежда, что еще один рубеж их задержит, пока силы не подтянут – итого месяца три – четыре, ну полгода. Дальше у Германии просто не останется солдат. Еврорейх разваливается – а наш фюрер, похоже, совсем утратил чувство реальности. Что сказал бы Рудински, узнав о выговоре, полученном Достлером за излишнюю мягкость! За недостаточное, по мнению фюрера, число смертных приговоров: «Казнить больше и публично! Вешать на фонарях, на балконах, и чтобы болтались неделю, устрашая возможных бунтовщиков! Среди арестованных проводить децимацию – чтобы знали, что даже за малую вину возможна смерть!» Так что дело не в одном Достлере, будь на его месте другой, ничего бы не изменилось – и ведь у меня уже куча донесений, что вот-вот всё взорвется, французов довели до того, что им буквально нечего терять, и восстание будет более безопасно, чем ждать, когда за тобой придут. И никакая пропаганда об «ордах кровожадных дикарей с Востока» уже не спасает!
И снова наш «гениальный» фюрер! Ну какого черта он лично приказал сгноить в концлагере Марселя Карне? За фильм, снятый этим лучшим из оставшихся во Франции режиссеров по прямому заказу и даже сценарию Министерства пропаганды рейха, при полной поддержке оккупационных властей, даже солдат выделяли в массовку! Средневековье и вымышленная европейская страна Аквилония, к которой с востока подступают неисчислимые полчища сатаны, чтобы всех пожрать. А потому свирепствует инквизиция, по малейшему подозрению в сговоре с врагом рода человеческого – на костер, и лучше сжечь сто невиноватых, чем пропустить одного скрытого врага, который завтра откроет ворота на погибель всем – и жители это понимают, там сцена есть, где отец сыну говорит: «Когда меня сожгут, как ты с моей мастерской справишься?» Терпите, когда враг у ворот! И ведь снято всё было сильно, талантливо и точно по сценарию, написанному в Берлине! Вот только сатана во главе черного войска весьма был похож на… в общем, фюрер, увидев, устроил истерику: «Это политическое преступление, призыв к мятежу – да этого Карне еще в тот раз, за «Вечерних посетителей» надо было посадить! Я могу еще вынести неуважение лично к себе, но никогда не прощу оскорбление рейха в моем лице! Немедленно арестовать мерзавца!»
А в итоге, как доносят, во Франции фильм пользовался бешеной популярностью те несколько дней, что был доступен. И уже на улицах поют песню оттуда: «Умрем, но не покоримся», – когда рядом нет патрулей. Пока лишь поют, а завтра? А Гитлер требует «еще сто тысяч французских солдат на Остфронт», – идиот, забыл, что вышло на Днепре, и это когда Достлера во Франции не было! И спрашивает, когда же победоносные дивизии Роммеля появятся на Висле – не понимая, что лишь тот, втайне отданный приказ приостановить войска группы армий «Лузитания» во Франции по пути на Восточный фронт, удерживает французов от немедленного бунта.
И в Италии затевается что-то непонятное. Русские уже на ее границе, в месте с историческим названием Капоретто – и отважные потомки римлян, надо думать, уже морально готовы бежать со всех ног при первых признаках русского наступления. Неужели Сталин ждет, что Италия упадет ему в руки сама, как Румыния, Болгария, Венгрия? Макаронники, может, и хотели бы – но не решатся, не посмеют, имея на границе немецкие войска! Про возможное свержение Муссолини в Риме не говорил только ленивый, еще весной – затем были африканские победы, и все заткнулись, так теперь снова… Так можно попытаться сделать то, что не удалось в Будапеште, с учетом русского опыта – что, если завтра умрут и маршал Бадольо, и итальянский король, убитые неизвестным снайпером-террористом? Враг у ворот, так сплотимся же, храбрые римляне, вспомнив наших героических предков – может, и поможет, на какое-то время. Если при этом громче орать про кровожадных славянских дикарей, жаждущих поступить с Италией страшнее, чем когда-то гунны.
И все силы на Восточный фронт! Выигрывая если не спасение Германии, то время, чтобы подготовить отступление лично себе!

Восточный фронт, где-то между Вислой и Одером. Командир противотанкового батальона вермахта (остался безымянным, поскольку погибнет на следующий день, 15 января 1944 года, тело так и не будет найдено и захоронено). Слова перед пришедшим пополнением (и мысли, для себя)  
Шаг вперед, кто знаком с «кассельским пианино»!
(майн готт, едва треть! А у остальных сопляков эмблемы ПВО. Семнадцать-восемнадцать лет, наше поколение хоть было закалено выживанием на улицах в двадцатые, а эти росли на всем готовом, когда уже орднунг, для них драться до крови было забавой, а не необходимостью! Что же это творится, если таких уже бросают в бой?)
Всего месяц в учебной команде? Но вижу, горите желанием каждый убить не меньше чем по сотне русских. Что ж, Германия надеется, вы оправдаете оказанное вам доверие, без всякого сомнения будущие герои панцерваффе!
(пусть гордятся – легче будет им помирать. Эти пародии на танки, сорок шесть штук, только что с завода, даже перед «четверкой» всё равно что курица рядом с ястребом, а уж против Т-54 – мясо, без вариантов! Если бы десять на одного и с нормальными экипажами, был бы шанс. Так из этих сопляков две трети вообще никогда за рычагами не сидели! Цинично рассуждая, лучше, если расходным материалом будут такие вот необученные, на дешевых жестянках, чем настоящие танкисты и артиллеристы. Но кто же тогда останется в Германии после?)
Панцер «двойка», на которых вермахт победно прошел Польшу и Францию – перед вами противотанковая модификация, специально для Остфронта. Экипаж два человека, кто умеет управлять хотя бы «оппель-кадетом», руку поднять! Отлично, с мехводами у нас проблем нет, и будет отличная практика на пути к фронту.
(если дойдем. Как сообщили, целая танковая армия русских вырвалась с плацдарма под Варшавой. Первая Гвардейская, командует генерал Katukow. И если мы столкнемся с ними на марше, то все сгорим в пять минут. Или в штабе сочтут нас тем, на что мы похожи на бумаге – танковым батальоном полного состава – и поставят соответствующую задачу; полсотни жестянок с неумелыми экипажами во встречном бою против русских гвардейцев на «пятьдесят четвертых», поддержанных тяжелыми самоходками и «тюльпанами» – это быстрее и легче застрелиться самому)
Командиры-наводчики, слушать внимательно! Вот эти трубы по бортам – стволы безоткатных пушек, калибр десять с половиной. По шесть с каждого борта, так что залп, как у целого дивизиона гаубиц, если попасть. Кумулятивный снаряд должен пробить и Т-54, вот только кучность и дальность малы, так что стрелять рекомендую залпом и не дальше восьмисот метров, снаряд летит и на много большую дистанцию, но рассеяние там слишком велико, и в танк вы, скорее всего, не попадете. Наведение самое простое, вот эти маховички, прицеливание как из карабина, через этот визир, по горизонтали, это понятно, – и по вертикали, тут простой механизм, автоматически меняется угол возвышения стволов. Вам еще повезло – будь «пианино» на базе автомобиля, там вам пришлось бы на глаз определить дальность и по таблице выставить угол возвышения.
(боже, а кто научит этих сопляков определять упреждение по движущейся цели? Поправку на ветер, поправку на «цель выше-ниже по склону»? При том, что у безоткаток эти факторы куда как важнее, чем у обычных пушек! Кто научит их распределять цели, вообще хоть как-то взаимодействовать друг с другом? У них даже раций на машинах нет!)
Всё очень просто – это как очень большой фаустпатрон в связке из двенадцати штук. Что дает вам большое преимущество перед пешими истребителями танков. В бою в городе, может быть – но вот здесь, в поле, вам никогда не удастся встать с фаустпатроном в полный рост перед атакующим Т-54, около которого отделение очень злой русской пехоты – раньше, чем вы, строго по уставу, прицелитесь, зажав трубу подмышкой, в вас влепят из нескольких автоматов с пятидесяти шагов. Правильно: выход – сделать большой панцерфауст с длинным стволом, чтобы можно было стрелять издали. Но первым выстрелом вы не попадете, зато выхлоп очень сильно вас демаскирует, и второй раз выстрелить с той же позиции вам, скорее всего, не дадут. Поэтому ни в коем случае не экономьте боеприпасы и всегда стреляйте полным залпом. Кто сказал: «Нас учили – первый пристрелочный, и залп с поправкой по разрыву»? Пусть эти умники стреляют так сами! Если Т-54 вас заметил, и на дистанции, с которой вы могли бы в него попасть – жить вам осталось несколько секунд, и потому ваш единственный шанс – это выстрелить первыми и внезапно! Ну, а после того как вы себя обнаружите, если рядом нет укрытия, куда можно дернуть машину, то сразу выскакивайте и бегите. Это хорошо, что у вас броня – русские будут бить по вам бронебойным, и значит, вас не накроет. У тех, кто на автомобильном шасси, шансов нет – только вспоминать, когда молился в последний раз.
То же самое – если вы на марше столкнетесь с русскими. Помните, что в открытом бою против Т-54 у вас шансов нет никаких. Если вам прикажут работать за штурмовые орудия, сопровождая пехоту в атаке – пишите мамам прощальные письма. Хотя иные хитрецы, говорят, выскакивали заранее, положив кирпич на газ, и были достаточно везучи, чтобы не попасться на глаза гестапо. Снаряд русской танковой пушки калибром восемь с половиной подобьет вашу жестянку даже при близком разрыве, и это будет еще хуже – если вас не убьет сразу, то вы, не сумев выбраться, деморализуете товарищей своими криками из горящей машины.
Эти ящики на корме? Предполагалось, что в них будет храниться запасной боекомплект. Но как показывает практика, он редко бывает востребован. По этой же причине, конструкция танков-истребителей предельно упрощена – раньше вместо визира был перископ, и даже подобие дальномера. Не знаю, почему не убрали ящики – можете на марше класть в них личные вещи. Только не забудьте вынуть перед боем, чтобы не сгорели вместе с танком.
(и главное – успейте выскочить сами! Если таких, как эти, бросают затыкать прорыв – значит, или в Германии совсем не осталось солдат, или, что вернее, повторяется то, что было на Днепре. Когда под русский каток кидали всех, кого не жалко, заранее списывая в потери, пока свежие войска спешили подготовить рубеж обороны. Теперь вместо Днепра Одер, а мы, значит, по высшей воле должны все сдохнуть, выигрывая время. Идиоты – может, и выиграем полчаса, пока всех не сожгут, и это если дойдем к фронту, не попадем под авианалет и не столкнемся по пути с прорвавшимися русскими. А у Германии не останется не только мужчин, но и мальчишек, чтобы продолжить германский род – ведь наш батальон наверняка не единственный? Пусть хоть кто-то уцелеет!)
Постарайтесь остаться живыми, сопляки! Поскольку вы – надежда и будущее Германии. Очень советую вам на самый последний случай добыть русские листовки, «пропуска» в плен, этого добра на передовой хватает. Именно на крайний случай, ну как парашют у летчиков. Потому что если русские найдут эти листки у ваших товарищей, но не у вас, то могут принять за фанатичных наци – а к таким у них отношение, как у нас к евреям и комиссарам. А если же вам доведется иметь дело с русскими пленными – я давно таких не видел, но на войне всякое бывает – то ни в коем случае не усердствуйте! Эсэсовцы пусть как хотят, русские их всё равно в плен не берут. А вы помните, что ваши жизни для будущей Германии стоят дороже любого вашего геройства.
(а вон тот и тот, к гадалке не ходи, сейчас докладывать побегут о пораженческих настроениях командира! Плевать – лично я очень скоро или сдохну, или стану героем – это если удастся остановить русский прорыв, один шанс из ста. А у мальчишек самый большой шанс на жизнь – это русский плен, кому повезет выжить после боя – тот доживет до конца войны, ведь русские не убивают пленных, если только они не из СС, и тем более пощадят малолеток. Потому я надеюсь, что Геббельс врет – русским не нужна здесь пустая выжженная земля без людей. И жизнь не кончается – Германия была под Наполеоном, побудет и под русскими, стерпим!)
И последнее, сопляки. Запомните, что ни один фронтовик сейчас не называет русских «недочеловеками». Это смертельно опасно – недооценивать сильного врага! Если вам хочется вернуться домой живыми.

А. Солженицын. Как нам обустроить мир. 
Открытое обращение к Генеральной Ассамблее ООН, а также всем правительствам и народам мира.  
Написано предположительно в 1964 г., опубликовано в Нью-Йорке, в 1970 г.  
Я обращаюсь ко всей прогрессивной общественности, ко всему цивилизованному миру – ко всем, желающим ограничить ужасы и бедствии войны, ввести их в дозволенные рамки (если уж от войн нельзя отказываться, пока в мире есть враги мировой цивилизации и прогресса).
Отчего все переговоры о запрете или ограничении вооружений касаются лишь материальных средств ведения войны? В то время как существует нечто, приводящее к гораздо большему кровопролитию, чем даже атомные бомбы – но отчего-то никто и никогда не нес наказание за обращение к этому средству.
Я ценю талант Льва Толстого – но его слова о «дубине народной войны» считаю, не побоюсь этого слова, преступлением перед человечеством! Моральным оправданием самого подлого несоблюдения законов войны, имеющего следствием громадное увеличение жертв и страданий с обеих сторон! Если мы проигрываем войну, то выстрелы из-за угла, из леса, ничего не решат, а только разозлят победителя. А если побеждаем, так тем более я, находясь на оккупированной территории, принесу большую пользу своей стране, сохранив себя для послевоенного мира. Очевидно, что оккупанты имеют гораздо большие репрессивные возможности по отношению к населению, чем любые партизаны к оккупантам – и в конечном счете действия партизан всегда приводят к жертвам среди своего же народа намного большим, чем якобы нанесенный урон врагу!
Я предлагаю навечно внести в международное право положение о том, что воевать должны исключительно солдаты. Любое гражданское лицо, во время войны взявшее в руки оружие, независимо от причин и обстоятельств, является уголовным преступником, а любое правительство, поощряющее такие действия своих граждан, или хотя бы не осуждающее их и не преследующее виновных в меру своих возможностей, должно быть осуждено международным трибуналом!
Это правило давно уже негласно действует в Европе. Там давно осознали, что если кто-то был побежден, значит, победитель оказался сильнее, развитее, прогрессивнее – а значит, культурный контакт с ним, даже когда его солдаты маршируют по твоей столице, это благо. Надо уметь проигрывать с пользой. Примечательно, что партизанское движение там было известно лишь среди полудиких народов на окраинах – поляков, сербов, испанцев. И конечно, русских – мы же не сдаемся, для нас отчего-то считается позором то, что вполне допустимо на европейский взгляд! Проигрывая по правилам, мы будем хватать дубину и бить в спину – и после этого мы удивляемся, что культурные европейцы считают нас недочеловеками и относятся соответственно?
Я призываю мировое сообщество заклеймить СССР как рассадник международного бандитизма и терроризма во время минувшей Великой войны. Сталинский режим виновен не только в страданиях русского народа – нехарактерная жестокость германских властей в оккупированной Франции была очевидным следствием событий на Восточном фронте. Сталин способствовал разгулу бандитизма в Польше, Чехии, Югославии, массово засылая туда свои шпионские и диверсионные группы. Наконец, в Италии и Франции самыми активными из бандитов были бежавшие русские пленные. И никто из так называемых «героев-партизан» за свои деяния, несовместимые с законами и обычаями войны, не был осужден в СССР!
Я предлагаю ввести в эти законы одну простую вещь. В любой войне обязанности солдат оккупационной армии и населения подконтрольной территории должны быть взаимны. То есть жестокости быть не должно лишь постольку, поскольку поддерживается порядок! Если же совершен акт бандитизма, виновные должны быть наказаны, и не стоит этого стыдиться, скрывать, как стеснялись, и даже осуждали вы своего лейтенанта, который сжег деревню вместе с жителями во Вьетнаме или в Китае. Закон суров, но это закон. Преступник должен быть пойман и казнен – а если он убежал в лес, ответить должны его семья, его соседи, его односельчане.
Я хочу, чтобы это стало законом прежде, чем мировое сообщество придет освобождать многострадальный русский народ от коммунистического ига! Это станет инструментом, позволяющим отделить агнцев от козлищ – тех, кто принимает общечеловеческие ценности от безнадежно зараженных коммунизмом. Пусть от русского народа в живых останется десятая часть – но это будут те, кто созвучен мировой цивилизации и живет по ее законам.
Несите нам свободу! Почаще вмешивайтесь в наши внутренние дела.

Берлин, рейхсканцелярия, 16 января 1944 года 
Вы все мерзавцы, трусы, ничтожества в погонах! Буш, как вы смели отступить от Вислы без моего дозволения? Как вы можете даже заикаться об отводе войск к границам рейха, отдав территорию, за завоевание которой германский солдат пролил свою кровь в тридцать девятом! Вслед за Клюге и Боком захотели – так это я вам обеспечу!
И что теперь делать с Кенигсбергом, я вас спрашиваю? Как вы намерены его деблокировать, отступив еще на двести километров на запад? Кстати, передайте Леебу, если он посмеет капитулировать, то не только сам будет заочно приговорен к смерти, но и вся его семья заключена в концлагерь! Германский фельдмаршал не имеет никакого права сдаться врагу живым! Позор – что сказали бы наши тевтонские предки, столетия несшие славянским дикарям свет германской культуры? Что мы не в силах даже удержать завоеванное до нас?
Германия сильна и непобедима, как никогда! Все наши неудачи связаны исключительно с подлым предательством! Мы были в шаге от победы, когда у Сталинграда нас предали румыны и итальянцы. Затем румынский мерзавец Войтеску сдал русским Одессу! Французы открыли русским путь через неприступный Днепровский рубеж. После чего румыны открыто перешли в лагерь наших врагов и увлекли за собой наших болгарских союзников. Нас предали поляки, ударив в спину. Нас предали датчане, не желая защищать даже исконно свои земли Остзее. Нас предали французы, убив лучшего адмирала, какого когда-либо имел германский флот. Теперь нас предали и венгры. Каждая военная неудача Германии – это всегда чье-то предательство и измена! Там же, где измены нет, рейх идет от победы к победе! Так я вас спрашиваю, господа, кто виноват в поражении на Висле? Мало вам урока Клюге, Трескова, Бока и прочих, чьи имена я не хочу называть? Комиссия «1 февраля» еще не распущена – мне ее в «7 января» переименовать, чтобы все осознали, что я не шучу?
Судьба посылает нам испытание – способна ли германская раса покорить даже славянские народы. И если мы не выдержим – то не имеем права на существование. Русские орды уже в Германии, вчера они взяли город Зоннерфельд, гарнизон которого погиб, с честью выполнив свой долг – после чего русские ходили по улицам, насадив на штыки отрезанные головы мирных жителей, а все женщины, включая девочек и старух, подверглись многократному насилию; после полного разграбления, город был разрушен и сожжен, а немногих уцелевших вывезли в Сибирь. Вот что будет с Германией и со всей Европой, когда варвары придут сюда – и ужасы падения Рима, взятого свирепыми гуннами, повторятся многократно! Я призываю всех граждан рейха встать с оружием в общий строй, кто не может служить в вермахте, тот пусть вступит в фольксштурм, в войско защиты своего дома! Ради абсолютной, тотальной войны!
И никому не будет дозволено прятаться за нашей спиной или замышлять измену! Отныне и до победы в Еврорейхе должны остаться лишь те, кто сражается, и те, кто работает на войну – а все прочие, кто не желают или не могут войти в эти категории, должны быть безжалостно уничтожены как враги или бесполезный балласт. Все эти голландцы, бельгийцы, французы должны считать делом своей чести отправить на фронт еще тридцать, сорок дивизий – как смеют они прохлаждаться дома, когда германские солдаты тысячами гибнут в сражении? Я также потребую послать войска на Остфронт своих последних искренних друзей в Европе – дуче и каудильо. Через три месяца у меня будет в строю двести дивизий! И когда мы снова вернемся к стенам Москвы, пусть русские не просят пощады, наша месть будет ужасной. Русский народ не должен жить, даже нашими рабами. До Урала должна остаться лишь выжженная земля. Мои японские гости рассказывали, что в древнем Китае даже в языке существовал особый глагол – «захватить землю, полностью истребив население», и теперь я намерен поступить с Россией именно так!
Так будет – если каждый солдат Еврорейха выполнит свой долг! Любой же, кто посмеет не выполнить – тот враг рейха, и с ним будут поступать соответственно, так же, как с его семьей, родней, друзьями. Я больше не намерен терпеть измены от кого бы то ни было!

Где-то на востоке Германии, днем раньше 
Зоннерфельд был городом небольшим, но очень древним. По летописям, он был основан то ли в четырнадцатом, то ли в пятнадцатом веке, как раз в качестве форпоста против славянских варваров на восточной окраине германской цивилизации. Хотя не было еще единой Германии, а было множество графств и баронств, насмерть воевавших друг с другом. А вместо Пруссии вообще был Тевтонский орден – даже не германское княжество, а банда «конкистадоров» со всей Европы, безземельной рыцарской сволочи, жаждущей разжиться «бесхозными» землями, которыми по божьему недосмотру владеют какие-то славяне – ну, это легко исправить, не беспокоя Господа нашего по таким пустякам!
В городе, при тридцати тысячах населения, не было ни важных военных объектов, ни большого гарнизона – лишь комендатура и какие-то тыловые подразделения. И, согласно ордунгу, с недавних пор имелся батальон фольксштурма, чтобы не пустить русских варваров, если они придут. Так как военных заводов в городе тоже не было, то подавляющее большинство молодых мужчин уже было призвано в армию, и в фольксштурм попали в основном люди уже в возрасте или не достигшие семнадцати, или получившие освобождение по здоровью. Командовал батальоном однорукий майор с Железным крестом, ветеран еще прошлой войны, доживающий свой век на пенсии, но призванный в строй. К делу он отнесся весьма ответственно, все солдаты были вооружены и обмундированы, как положено, а еще два раза в неделю призывались на учение в поле у восточной окраины – так как майор здраво рассудил, что русские придут, скорее всего, отсюда, а значит, надлежит хорошо изучить будущее место боя.
Был как раз день учений. Земля промерзла, и копать окопы было сложно. Потому действия в обороне изучали схематично, обозначив линии траншей колышками с натянутой веревкой. Подобные меры когда-то широко практиковались в германской армии для обучения рекрутов, как более быстрые и дешевые – наряду с использованием макетов танков из фанеры на велосипедных колесах, для отработки взаимодействия пехоты и бронетехники (зачем жечь бензин и тратить дорогой моторесурс, Германия не такая богатая страна!). И конечно, была строевая – потому что подразделение, не умеющее ходить в ногу, будет неуправляемо в бою, не имея чувства локтя и привычки повиноваться команде. Сложнее было со стрельбой – если заниматься ею постоянно и в нужном объеме, то это грозило израсходованием всего выделенного батальону боезапаса за пару недель. Так что каждый солдат отстрелял по одной обойме в ростовую мишень на ста метрах, и майор с чистой совестью поставил отметку в журнале.
По большому счету, майор не верил, что его воинству придется вступить в серьезный бой. По крайней мере в ближайшее время. Фронт казался далеко, и не было слышно канонады – первого признака его приближения, по опыту той войны. Но ордунг есть ордунг, и, по крайней мере, этот урок пойдет на пользу мальчишкам, которым призываться в следующем году, да и старикам полезно растрясти кости. Хотя погода не баловала – промозгло, холодно, чуть выше ноля, снега нет – не Россия, – зато земля, мерзлая и твердая поутру, к вечеру оттаивает и размягчается сотнями сапог до состояния навоза. И падать в нее по команде «лечь» ну очень неприятно – вопреки уставу, выполнив команду «встать», солдаты первым делом начинали отряхивать шинели. Также поначалу была проблема с питанием, затем майор вытребовал полевую кухню, но лишь одну, так что обедать приходилось поротно, по очереди.
На колонну, появившуюся с востока, сперва никто не обратил внимания. Как было уже сказано, никто, включая майора, не ждал здесь врага, к тому же в голове шли хорошо знакомые бронетранспортеры Ганомаг-251. Следом можно было различить десяток танков, а после двигалась какая-то масса, похожая на пехотную колонну, но выше и шире.
– Да это же кавалерия! – понял майор, всматриваясь. – Неужели сейчас еще где-то у нас она осталась?
Однорукий ветеран хорошо помнил, что такое отступление. Канонада слышна ближе и ближе, и появляются отступающие части, в разной степени беспорядка. Затем следует ждать разъездов врага, и лишь после появляется основная масса его войск. Но еще неделю назад фронт был не менее чем в полутораста километрах – огромное расстояние по меркам прошлой войны, когда за пятьсот метров продвижения иногда шла многомесячная битва с сотнями тысяч потерь. Конечно, майор знал, что в эту войну всё несколько по-иному – знал теоретически, а это несколько иное дело, чем собственный опыт. Если бы он успел застать в фронтовой службе и эту войну… а впрочем, что бы он мог сделать? Ну, может быть, чуть большее число его людей остались бы живы!
Что-то всё же казалось странным. Танки сначала показались майору похожими на «тигры» (ну не был ветеран на фронте этой войны, видел лишь мимоходом, а русские – так вообще лишь на картинках), затем ему вспомнилось, что у тех на пушках должен быть набалдашник дульного тормоза, а башня угловатая, а не скругленная. И уже сопоставив вид техники с изображением Т-54, какие-то секунды его рассудок отказывался принимать очевидное, что русские здесь, они пришли! А до головы колонны было уже едва четыреста метров!
– Алярм! Русские! Танки! К бою!
Батальон не был готов. Одна рота столпилась у полевой кухни, солдаты остальных рассыпались по полю, занятые какими-то своими делами. И никаких окопов и траншей, никаких укрытий – лишь ровное чистое поле, и где-то километр до ближних домов. И нет противотанковых пушек – лишь пулеметы и винтовки. И полсотни фаустпатронов: их выносили в поле вместе со всем имуществом, потому что положено – и клали штабелем в стороне, чтобы не мешались. А было восемьдесят – тридцать добровольцев неделю назад выстрелили по одному разу, и это называлось обучением. Был еще запас, но в городе, запертый на складе. Где фаустпатроны – и где люди, обученные ими стрелять?
И тут русские, увидев суету, развернулись в боевой порядок. С бронетранспортеров ударили пулеметы – а танки, легко преодолев неглубокий кювет, шли уже по полю, надвигаясь быстрее, чем может бежать человек. Но самым страшным было даже не это – кавалерия вдруг вылетела с дороги, и как показалось, заполнила поле до горизонта, низкорослые кривоногие всадники с азиатскими лицами, у многих были лисьи меховые шапки с хвостами вместо касок, и дикий визг вместо «ура».
«Двадцать миллионов диких монголов из Сибири, – с ужасом подумал майор, – новое нашествие орды Чингисхана! Боже, что будет с Европой! И что будет сейчас с Зоннерфельдом?»
Может быть, еще можно было что-то сделать. Собраться в каре, выставив штыки, отбивая всадников залпами – как старая гвардия Наполеона. Это бы не спасло батальон, ведь русские танки тоже были на поле боя и стреляли туда, где видели очаг сопротивления – но по крайней мере и конница заплатила бы за победу настоящую цену. Но то, что произошло – бежать со всех ног, к городу – оказалось намного хуже. Потому что самое кровавое на войне – это не бой, а преследование и избиение бегущих. А убежать от всадника пешему по чистому полю нельзя.
Ушли в прошлое конные атаки в эту войну? Так ведь и Тувинская кавалерийская дивизия (бывшая Тувинская добровольческая), встретив правильную оборону, действовала бы по уставу, спешившись, развернувшись в цепь. Но когда пеший противник не занял позиции, а поспешно отходит по ровной местности, будучи к тому же деморализован – кавалерийская атака так же эффективна и страшна, как тысячу лет назад. И сабля столь же действенна – к чему самурайские изыски, когда человека разрубают надвое, да еще наискось, от плеча к бедру, если и четверти того хватит для раны, несовместимой с жизнью – зато меньше устанешь, чтобы на всех хватило, сколько спин и затылков впереди бегут! А кто не бежал, те гибли первыми – где-то ударил пулемет, тут же накрытый выстрелом танка, кто-то успел вскинуть винтовку и даже попал – всадник повис в седле; но другой сбоку наскочил и зарубил смельчака. Никто из фольксштурмовцев прежде даже не видел русских? Плевать – все они были в мундирах и с оружием, а значит, враги, и без разницы, что старики или подростки, разве они наших в сорок первом жалели? Не вы – так ваши дети, братья, отцы, а вы не возражали – ну значит, пришел черед вам платить по счетам!
Действительно серьезное сопротивление русские встретили от стоящей на окраине зенитной батареи, успевшей опустить стволы. Но в расчетах больше половины были всё те же семнадцатилетние мальчишки, и не было ни одного артиллериста-противотанкиста с фронтовым опытом. Первым залпом в два орудия из четырех зарядили осколочные вместо бронебойных – да и стандартный ахт-ахт образца тридцать шестого года мог взять Т-54 лишь в борт, так что русские отделались сбитыми гусеницами у двух танков и потерями у всадников (а вот тут осколочные снаряды оказались очень эффективны), за что обозленные азиаты, ворвавшиеся на позицию батареи вслед за танками, пленных не брали вовсе. А вот в поле какому-то числу защитников города повезло – те, кто толпились у кухни, в большинстве дисциплинированно подняли руки – по утверждению командира второй роты, так как перед приемом пищи оружие было составлено в пирамиды в стороне, то сопротивление было бессмысленным, а сдача в плен, напротив, единственным разумным выходом. Майор был убит – его голову, отрубленную лихим ударом, для опознания принесли на штыке. И войска конно-механизированной группы генерала Иссы Плиева продолжили выполнение боевой задачи.
Через час в городе из каждого окна свешивались простыни, полотенца, наволочки и платки. Жители с ужасом смотрели на гарцующих по улицам всадников, совсем таких, как рассказывала пропаганда – в ожидании, когда эти дикие людоеды будут жарить их живьем. Но русские варвары вели себя на удивление смирно – хотя, когда они ворвались в город, всем, кто попался им на улице в военной форме, очень сильно не повезло. В старой крепости-цитадели, где теперь располагалась тюрьма и жандармерия, русских солдат встретил пожилой вахмистр, вскинул руку к козырьку и начал докладывать, хотя было видно, как ему страшно – нашли переводчика, оказалось, что сей полицейский чин рапортует, что сдает город в полном порядке, и интересуется, не будет ли доверено ему и его людям поддерживать оный и дальше. Русских, однако, интересовала лишь тюрьма, нет ли там наших пленных и коммунистов – услышав ответ, что таковых тут отродясь не бывало, а в камерах лишь местные уголовные, русский офицер приказал выгнать всех во двор, где бывших арестантов немедленно покрошили из автоматов. Во-первых, надо было куда-то деть пленных, а во-вторых, капитан, назначенный комендантом, хорошо помнил инструктаж, что в каждом немецком городе есть «вервольф», как у нас в сорок первом при отступлении оставляли подполье – но у немцев всё поставлено с большим размахом: и тайные склады оружия и боеприпасов, и банды обученных диверсионному делу головорезов, притворившихся мирными жителями, во главе стоят фанатики эсэс, готовые умереть за фюрера, и всё это тайными каналами связи объединено в одну сеть, получающую указания из Берлина. Так что капитан обоснованно ждал в самом ближайшем времени массовых попыток диверсий, убийств из-за угла, а то и фашистского восстания – и тюрьма, куда следовало бросать всех подозрительных, была архиважным местом.
Но никаких выступлений не было, ни в первые дни, ни когда фронт продвинулся еще дальше на запад. Однако же тюрьма не пустовала – поразительно, как эти герры и фрау любят стучать друг на друга (согласно статистике, по числу доносов «куда надо», на тысячу человек населения немцы, что при Гитлере, что в ГДР, что в ФРГ, что в Кайзеррайхе, были на устойчивом первом месте, а вот сталинский СССР, отставая на порядок, лишь на шестом, пропустив вперед «демократичные» Англию, США и кого-то еще). Так что очень скоро в тюрьме оказались все без исключения члены НСДАП, находившиеся в этом городе – быстро нагрузив работой Особый отдел (а что вы думали, если есть комендатура, то обязательно присутствуют и «те, кто надо» с нашей стороны). Но никаких «вервольфов» не попадалось, несмотря на комендантский час и активную следственную работу с мероприятиями типа обысков и облав. Немцы, кстати, были довольны – преступность упала практически до нуля, поскольку почти единственным наказанием для уголовной братии был расстрел у ближайшей стенки.
Еще коменданту запомнилась пышнотелая накрашенная фрау, заявившаяся «по очень важному делу» на третий день. Фрау оказалась хозяйкой местного борделя, и пришла, чтобы заявить, что ее заведение готово возобновить работу, и даже расшириться, «ведь вы же, наверное, мобилизуете всех жен, сестер и дочерей офицеров вермахта и эсэс; так лучше будет, если процесс будет проходить не в антисанитарных условиях, а как подобает! Вот у меня список интересующих вас особ – а вот прошение, в случае предоставления мне дополнительной рабочей силы, выделить мне в расширение соседний дом, выселив жильцов. Зато тогда все храбрые русские солдаты и офицеры получат самое качественное обслуживание!»

Лондон, 15 января 1944 года 
Наконец Англия могла радоваться. Ощущение близкой победы – как запах весны зимой. Нет, британцы и раньше не сомневались, кто победит в этой войне, но сейчас возникло чувство ее скорого завершения.
С ноября не появлялись над Лондоном даже одиночные немецкие самолеты. И над Каналом люфтваффе резко снизило активность. После разгрома флота гуннов у берегов Португалии и очередных поражений их армии на русском фронте, десант в Англию исключался даже теоретически. А сам Уинни, наш премьер, вместе с американским президентом летал в гости к Сталину, и как было заявлено прессе, переговоры прошли с полным успехом, и были достигнуты все договоренности, как окончательно разбить общего врага.
Были, конечно, неизбежные трудности. Но голода не было – все лужайки и газоны были превращены в огороды, неужели вы думаете, что их и в самом деле лишь подстригали в течение трехсот лет, за которые добрая старая Англия пережила достаточно бедствий? Были и жертвы – в основном, среди экипажей кораблей и самолетов, в Атлантике продолжались сражения с «волками Деница», продолжавшими брать с конвоев ощутимую дань, но и Роял-Нэви хвастался впечатляющим числом потопленных субмарин, так что было мнение, что надолго немцев не хватит. И уже семнадцать немецких городов были превращены ну если не в пыль и пепел, то в руины, и может быть, число убитых так немцев и в самом деле достигло миллиона, как утверждало Би-Би-Си – важно было, что горят их города, а не наши! – и что с того, что число потерянных бомбардировщиков Королевских ВВС превысило две сотни и ходили слухи, что экипажи сбитых самолетов разозленные гунны в плен не берут – но у Британии много и кораблей, и самолетов, и храбрых мужчин, готовых отдать жизнь за короля.
Однако же два почтенных джентльмена, беседующие сейчас у камина в гостиной особняка в викторианском стиле, были в весьма дурном настроении.
– Вам нельзя сегодня больше пить, Уинстон. Русский коньяк, конечно, хорош, но надо же знать меру!
– К дьяволу, Бэзил! Вы не хотите знать, что было сегодня в Объединенном штабе? Жаль, что у вас нет допуска, уж вы бы со своим аналитическим умом наверное увидели бы то, что не желают видеть эти недоумки в больших чинах!
– Насколько я понимаю, обсуждалась будущая высадка на континент?
– Именно так, Бэзил! Русские, как всегда, удивили мир – все наши военные эксперты ждали, что бои на Висле будут если не как Сомма той войны, то чем-то похожим. Теперь те же умники спорят, когда русские встанут на Одере: к началу февраля, или уже через неделю? А там, я напомню, сорок миль – и Берлин! И если мы не хотим прийти на обед, когда всё уже съедено, надо выступить в поход сейчас! Иначе мы рискуем встретить русских солдат уже на том берегу Канала. И что тогда нам останется от Европы?
– Сколько я помню, Уинстон, вы говорили про послевоенную конференцию, на которой лишь и будут определены границы?
– А какие позиции будут у нас на этой конференции, если вся Европа к тому времени будет лежать под русским сапогом? Если хотя бы половина у нас – это совсем другое дело. Но мало нам было, что кузены  всё чаще стали находить со Сталиным общий язык, в ущерб британским интересам, так еще и этот мерзавец де Голль! Это ничтожество, официально дезертир, никакой не генерал! Если бы не я, он так и болтался бы по Лондону с протянутой рукой – или же максимум командовал бы полком французского пушечного мяса на нашей службе! Я создал ему эту «Свободную Францию» на английские деньги – я закрывал глаза на его диктаторские замашки, как он обращается со своими же людьми – и он еще смеет иметь собственное мнение?! И заикаться о какой-то там французской независимой политике? Неблагодарная тварь – еще один Коморовский! С той лишь разницей, что тот был немецким агентом, а этот продался русским. Ничего – я ему этого не забуду!
– Ну, Уинстон, цинично рассуждая, он поступил по правилу «у меня нет друзей, а есть лишь интересы»…
– А вы можете представить мир, где этому правилу следуют все? Дикий Запад, где всё решают кольт и кулак – лес, населенный одними волками. Которые затем вымрут от голода, поскольку некого будет съесть. Нет, в лесу должны быть кролики как кормовая база. Причем в большем количестве, чем волки – считая, что каждому из волков надо обедать каждый день. И чрезмерное убийство кроликов должно караться, поскольку лишает обеда других волков. Вот зачем в обществе нужны нормы поведения, к коим относится и требование честной игры. Для большинства – волков не должно быть слишком много. Вы еще не поняли, Бэзил? Если кто-то поступает со мной непорядочно, то это значит, что он считает себя волком, а меня кроликом! Хотя вчера еще был им сам, и позволял мне себя кушать, как я того хочу!
– Занимательная теория. Но меня больше интересует, что Сталин пообещал французам?
– Возвращение в клуб держав, что еще! Как после той войны мы поддержали побежденную Германию как противовес французам на континенте. Теперь же русские осмелились выбрать Францию как противовес нам. Что означает – Германию они уже считают своей добычей. И они реально могут всё это получить, если мы не успеем! Но черт побери, для того нам надо встретить их если не на Эльбе, то на Рейне!
– Я так понимаю, что военные ваше предложение не поддержали?
– Проклятое «погодное окно», в которое, по утверждению авторитетнейших экспертов Адмиралтейства, только и возможна высадка на французский берег! Не раньше мая – июня. Сильно подозреваю, что русские уже будут на Рейне. И неизвестно, кто тогда раньше войдет в Париж.
– Простите, Уинстон, а как же высадка в Норвегии в сороковом? И мы, и гунны – да и русские, я слышал, успешно высаживали десанты зимой!
– Бэзил, вы всё же не моряк и не понимаете. Мало высадить на вражеский берег войска, их надо снабжать, тысячи и десятки тысяч тонн ежесуточно! А это выгрузить на необорудованный берег трудно, если только вообще возможно. Нужен захваченный порт, или соединение десанта с наступающими вдоль берега силами. Или очень хорошая погода, позволяющая транспортам подходить к импровизированным причалам. Но никак не зимние шторма! В Норвегии и немцы, и мы высаживались прямо в портах. Сейчас же – генералы и адмиралы слишком хорошо помнят Нарвик. Вам напомнить, как впечатляюще – на бумаге – выглядело соотношение сил до начала, и чем всё завершилось?
– Сколько помню, был план, что нам откроют дверь восставшие французы.
– Да, и вот за этим мне был нужен де Голль! Прежде у него не было выбора, он мог вернуться во Францию только так. Но после русских обещаний, он прямо заявил мне, что не хочет, чтобы его люди были английским расходным материалом: «Что будет, если мы восстанем, а вы не придете – еще одна Варшава?»
– У нас во Франции есть люди от УСО, де Голлю не подчиняющиеся.
– Есть разница, разведка и даже диверсии малыми группами, избегающими открытого боя – и массовое восстание. Директор УСО клянется мне, что задача осуществима – но не прямо сейчас, нужна подготовка. А времени нет! Начинать надо, пока у гуннов связаны руки русским наступлением. Когда же русские встанут на Одере – как до того на Днепре и Висле, всегда была оперативная передышка в несколько месяцев – десантироваться во Франции будет, по мнению Объединенного штаба, слишком опасно. Немецкая армия остается сильным противником на суше. Не говоря уже о том, что время сейчас играет против нас.
– Уинстон, вы говорили мне про возможную высадку в некоем французском порту, не буду называть место, еще два месяца назад. И все это время не велась подготовка? Не верю!
– Велась, и с таким тщанием, что… Разведка утверждает, что у немцев там всего одна тяжелая батарея, и та еще то ли не готова вовсе, то ли пока в строю лишь одно орудие. После чего кто-то вспомнил, что и перед Нарвиком столь же авторитетно нас заверяли, что у немцев нет там ничего мощнее пушек прошлой войны – и если такая же шестнадцатидюймовая батарея обнаружена разведкой на Джерси, то в том районе побережья она еще более вероятна. Есть разночтения и в прочей информации по немецкой обороне на интересующем нас участке – мины, инженерные сооружения, численность войск. Короче, чины Адмиралтейства и армии единогласно заявили, что не сдвинутся с места, пока не будет установлено абсолютно точно, с чем мы можем там столкнуться, и что французы обязательно восстанут: «Мы не намерены опять расшибать лоб о запертую дверь; если ее нам откроют, тогда другое дело».
– С военной точки зрения, они правы. Один древнекитайский полководец говорил, что вести сражение, руководствуясь политическими мотивами, а не военной целесообразностью, это верный путь к поражению.
– А ваш китаец не считал войну всего лишь инструментом политики? И не понимал, что выигранный бой при политическом проигрыше – это поражение?
– Тогда, Уинстон, могу предложить высаживать войска на берег, бросив затею с портом и батареями. Выберите участок, где оборона заведомо слаба. И если немцы поспешат капитулировать, а французы восстать, то наши парни не потратят даже тот боекомплект, что будет у них с собой.
– Бэзил, вы смеетесь? Именно это мне сказал Монтгомери: «Вы, конечно, можете приказать, и мы высадимся, оказавшись в положении гимнаста без страховки под куполом цирка – если партнер не толкнет трапецию ему навстречу. Если немцы откажутся сдаться, то будет второй Дюнкерк, или Дьепп». Причем в значительной мере он прав. Поскольку последние неудачи сильно подорвали наш военный авторитет. Можно представить, как выглядит ситуация из Берлина, если даже американские газеты печатают такое!
Карикатура на газетном листе. Сильно ободранный волк пытается вырваться из лап очень большого и злого медведя. Позади волка из норы испугано выглядывает кролик и спрашивает: «Может быть, капитулируешь передо мной»?
– «Кузены» не понимают, что смеются и над собой тоже?
– А знаете, Бэзил, что мне ответил Эйзенхауэр? Американские войска пойдут исключительно вторым эшелоном – развития успеха! То есть если окажется, что гунны отступают и сдаются, янки охотно присоединяются нас поддержать. А если мы попадем там в кровавую баню, они не двинутся с места! Кроме того, они придают чрезмерное значение информации, что ветеранские дивизии Роммеля еще не покинули Францию по пути на Восточный фронт. Повторения португальского побоища боятся, трусы! Ах, да, есть еще бомбардировки и господство на море в Атлантике – вот только решению нашей задачи это не поможет ничуть!
– А если и впрямь попробовать договориться с кем-то из германской верхушки? И высадиться прямо в Бремерсхавене или Гамбурге, по приглашению хозяев?
– При живом Гитлере? Который отлично понимает, что труп – при любом раскладе, и будет держаться за свой трон до конца? А устроить еще один заговор нельзя – всего через одиннадцать месяцев после провала предыдущего и весьма масштабных чисток! Все сколько-нибудь значимые фигуры в германском генералитете, кто могли бы нам помочь, или попали под топор, или сидят тихо, как мыши, боясь привлечь внимание! Зато резко возросла роль СС, а среди этой публики у нас нет никакого влияния. Есть смутная информация, что и там что-то затевают, но ситуация остается вне нашего контроля. Да и русский медведь встанет на дыбы, если мы завтра заключим сепаратный мир, допустим, с Генрихом Гиммлером, преемником убитого фюрера. И «кузены», скорее всего, поддержат русских – с нашей стороны это будет слишком уж вопиющее нарушение договора.
– Перспективы французского восстания? Которое, как я понимаю, Уинстон, является ключевым элементом.
– С одной стороны, мы категорически не готовы. Особенно в плане вооружения и организации повстанческих батальонов и рот, а не мелких диверсионных групп. С другой – обстановка накалена настолько, что всё может вот-вот вспыхнуть само. Гуннские зверства в южной Франции делают патриотами даже тех, кто прежде был лоялен к немцам. Дошло до того, что население массово бежит на север, где соблюдалась хотя бы видимость законности – там основная масса промышленности, работающей на военную машину рейха, и немцы не заинтересованы дезорганизовывать жизнь и там. Однако же теперь и в северной Франции германская политика сводится к тому: все должны работать на войну, никаких праздношатающихся и незанятых, таких мобилизуют в «трудовые батальоны», держат на казарменном положении, фактически как заключенных, вдали от дома и семей, и могут послать эти «батальоны» туда, где требуется рабочая сила – даже на заводы в самой Германии, или строить укрепления на Одере или Атлантическом побережье. Пока этим охвачено далеко не всё население, но боюсь, что еще два-три месяца – и некого будет поднимать на восстание, все нелояльные окажутся за колючкой. А этот проклятый де Голль посмел устраниться, сделав главную ставку не на французское Сопротивление, а на формируемую на русской территории армию! Рассматривая свои структуры во Франции исключительно как силы разведки и диверсий при будущем вторжении! И людей для своей «армии» он всерьез намерен набирать на нашей  территории!
– Могу предположить, сколько среди этих людей наших агентов – будучи хорошо знаком с джентльменами из УСО и МИ-6. И также предполагаю, что эти джентльмены, с вашей подачи, рассматривали и самый радикальный вариант? Как говорят русские: нет человека – нет проблемы.
– Вот только сделать это на территории СССР трудновато. И у этого мерзавца хватает ума не возвращаться в Англию, а посылать свои указания через эмиссаров.
– Ну, тогда, Уинстон, могу предложить, если не пускают в дверь, войти через окно. В Берлине могут наплевать на наш ультиматум, но не в Риме и не в Анкаре. Пусть периферийная стратегия послужит нам еще раз. Причем тут мы однозначно можем рассчитывать на помощь и поддержку янки, поскольку прервем очень нежелательную и для них связь Японии с Еврорейхом.
– Потребуется много времени на переброску вокруг Африки значительного числа наших войск.
– А они и не нужны там, чтобы начать. При переходе турок и итальянцев на нашу сторону, логично потребовать от них первого взноса, разоружения германских частей на подконтрольной территории – весь Ближний Восток, Египет, Ливия. Флот Еврорейха зализывает раны, а Роммель вряд ли появится в Африке в третий раз, особенно если попадет в лапы русского медведя. И конечно, мы не должны брать на себя по отношению к туркам и итальянцам никаких обязательств.
– Заманчиво. Всю грязную и кровавую работу за нас делают другие, а мы появляемся на сцене, чтобы лишь вступить во владение нашей собственностью. Египет, Ливия, Алжир, Тунис, Марокко – и Мальта, Сицилия, Италия. И юг Франции – жаль, что не успеем на Балканы. Хотя, может быть, гунны продержатся в Греции до нашего прихода?
– Но, Уинстон, надо действовать быстро. Пока русский каток давит Европу с востока, мы должны успеть войти с юга. И конечно же, быть наготове на севере – чтобы, когда рейх начнет рушиться, быстро войти и взять под контроль Францию, Бельгию, Голландию. Действия на юге ни в коей мере не отменяют операции по высадке в Па-де-Кале или Нормандии. Считаю, что у нас достаточно для этого сил – и мы можем рассчитывать на США.
– Два, три месяца. Надеюсь, русские еще не начнут наступление на Берлин.
– Есть еще вариант. Войти в Средиземное море не с востока, или не только оттуда – но и с запада. Из той информации, что вы мне дали, следует, что Франко уже проклинает тот день, когда связался с Еврорейхом. И если удастся перетянуть его на нашу сторону, пообещав  в будущем простить ему тот урон, что нанес он Британской империи… Мы сразу получим то, что не удалось в Португалии кузенам . Впрочем, падение Гибралтара откроет нам и путь в Алжир, Тунис, Ливию, Египет.
– Нет. Франко – это осторожный старый лис, и к тому же боится сейчас открыто рвать с рейхом. Причем отчасти он прав – если Роммель еще во Франции, то мы рискуем получить еще один Лиссабон, размером с весь Пиренейский полуостров. Или еще один фронт с неясными перспективами. Может, Египет и дальше – но там точно нет бронедивизий Пустынного Лиса. А с немногочисленными охранными подразделениями, уверен, справятся и турки, имея двадцатикратный перевес.
– Ну и последнее. Что происходит в Африке? Вождь Авеколо – это наша креатура или нет? Если наша – то какой болван додумался дать ему идею «высшей черной расы»? Неужели непонятно, что наведя террор в итальянских тылах, он не остановится и у нас?
– Бэзил, заявляю со всей ответственностью, что мы не имели к этой фигуре ни малейшего отношения! Как нам удалось установить, он был командиром «туземной роты» в итальянской армии, но что-то не поделил с начальством. Теперь он сам по себе, имея под рукой две или три тысячи таких же дезертиров, контролирует территорию размером в половину Голландии, на которой убивает всех белых, утверждая, что «Христос сказал, что мучения – это высшая благодать, а какая раса больше страдала, чем черная?» Поскольку сначала он бесчинствовал в итальянской зоне, то пользовался некоей нашей благосклонностью – но не более того. Как только у нас дойдут руки, мы его уничтожим – ну а пока пусть гуляет, всё равно белых людей в его досягаемости – я про мирное население говорю – практически не осталось.
– Что ж, пусть так. Но не запускайте – чувствую, что этот нарыв еще доставит нам кучу проблем. Когда придется возвращать колонии под свою руку.
– Вернем, куда они денутся? Слава господу, русских там рядом нет, и коммунисты еще не завелись, в отличие, например, от французского Индокитая! Ну, а бунт рабов – это бунт и есть, беспощадный, но бессмысленный. Ведь усмирение кровожадных дикарей, которые заживо сдирали с пленников кожу, а белым женщинам вспарывали животы, это благое дело, тут и химией можно, как клопов – и никто не заикнется об «угнетении несчастных туземцев», даже если ту территорию после придется заново заселять!
– Вы всё же идеалист, мой друг. Пока Британия была первой державой – не посмели бы. Ну а ослабевшего, если на то будет кому-то выгода, обвинят даже в истреблении тараканов на собственной кухне. А после заявятся устанавливать свой порядок – вам напомнить, что было на острове Гаити? Это я к тому, что лечение и этого нарыва нельзя откладывать – пока кузены  заняты с япошками и им не до Африки, мы должны навести там порядок, пусть даже гробовой. А после вести тех, кто уцелел и осознал пагубность своих заблуждений, к цивилизации и процветанию.
– Принято, Бэзил – но всё же это вопрос не сегодняшний. А пока уделим внимание трем направлениям: Турция с Италией, сюда примыкают Индия и Индийский океан; Испания – а вдруг всё же получится; и Франция – не отклоняясь от задуманного и быть готовыми немедленно вмешаться.

Из пьесы, играемой французскими кукольными театрами (автор неизвестен). После войны стала основой для многочисленных комиксов  
(Красная Шапочка ведет охотников к домику бабушки. Охотников двое, один высокий и тощий, с козлиной бородкой, другой толстый и низенький, с сигарой в зубах, оба увешаны оружием и имеют очень воинственный вид) 
Красная Шапочка:  сюда, скорее! Волк там, он бабушку проглотил, и сейчас в ее кровати спит!
Толстый охотник:  а ты посмотри, точно ли спит? А вдруг он притворяется, мы войдем, а он на нас нападет?
Красная Шапочка (бежит к домику, заглядывает внутрь, возвращается):  Спит! Скорее, господа охотники! Если Волку брюхо разрезать, бабушка там еще жива!
Тощий охотник (становясь за спиной толстого):  Вперед, коллега! А я вас поддержу.
Толстый охотник:  А отчего это я первым?
Тощий охотник:  Потому что я выше и могу стрелять издали, через вашу голову. И вообще, это ваша территория, а я просто мимо проходил.
Толстый охотник:  А у меня ружье не того калибра. На такого зверя, как Волк, надо что-то покрупнее! Может быть, коллега, одолжите свое?
Тощий охотник:  А я тогда с чем останусь? С вашей пукалкой?
Толстый охотник:  Тогда после продадите мне такой же автоматический «ремингтон-слонобой». Я знаю, что у вас в запасе еще есть. Или тогда убивайте Волка сами!
Тощий охотник:  Охотно продам. Десять тысяч долларов. Могу в рассрочку, но это выйдет дороже.
Толстый охотник:  Это грабеж!
Красная Шапочка:  Господа охотники, да что же вы спорите? Скорее, надо же бабушку спасти!
Толстый охотник:  Осторожность прежде всего! Волк всё же не индийский кролик и не африканская утка! Которых я, бывало, убивал до обеда десятками. А после обеда – еще больше.
Тощий охотник:  Может быть, не будем рисковать? А сделаем вот так. (Достает динамитную шашку) 
Красная Шапочка:  Нет! Там же бабушка, у Волка в брюхе!
Тощий охотник:  Зато лес будет избавлен от опасного зверя. А благое дело требует жертв.
(Из домика доносится то ли храп, то ли рев. Охотники дрожат) 
Толстый охотник:  Ну, бросайте же динамит, коллега!
Тощий охотник:  А вдруг Волк успеет выскочить в окно? Эй, девочка, взгляни еще раз, он проснулся, или еще спит?
(Красная Шапочка снова бежит к дому, заглядывает, возвращается) 
Толстый охотник:  Волк спит? Хорошо. Ну, пошли!
(Из домика снова рев. Охотники останавливаются) 
Толстый охотник:  Я придумал! Девочка, ты сейчас войди и осторожно подпили Волку когти. И вырви клыки. А когда закончишь, подай нам знак. И не забудь оставить дверь открытой! Тогда мы войдем – и смерть хищнику!
Тощий охотник:  Вы просто гений стратегии, коллега!
(Красная Шапочка скрывается в домике. Охотники ждут. Из домика раздается дикий рев Волка и крик Красной Шапочки) 
Толстый охотник:  Мне кажется, наш план не сработал.
Тощий охотник:  Отступление в полном порядке и без потерь – это тоже успех. Бежим!
(Охотники убегают. Из домика появляется Волк, сплевывает застрявший в зубах кусок красной шапки. У Волка морда с черной челкой и черными усиками) 
Волк:  Кто тут мне спать мешает? Зиг хайль!

(В версии, одобренной германским оккупационным командованием, после на сцене появлялся Медведь – в шапке-буденновке с красной звездой. Разрывал Волка пополам, вытряхивая из его брюха Бабушку и Красную Шапочку, и тут же съедал их сам. Как правило, актерами перед публикой не игралось, и в комиксы не вошло)

Майор Цветаев Максим Петрович, 56-й гвардейский (бывший 1201-й) самоходно-артиллерийский полк.  
Польша, южнее г. Ополье 
А Европа, оказывается, не так велика, если ее танковыми гусеницами измерять. Вот он, Одер, течет в низине, на север-северо-запад. Как от Вислы рванули, дошли за полторы недели – правда, здесь, в верхнем течении, он сильно вглубь Польши забирает. Но форсируем его – и по карте, за ним уже собственно Германия.
Сопротивления за Вислой мы, считай, и не встречали – с тех пор, как вырвались на оперативный простор. Тех, кто воевал давно, это настораживало – кто помнил, как наше наступление от Сталинграда кончилось битвой с «тиграми» на поле под Прохорово, и из всего полка на ходу пять машин осталось. А ведь так же было, что кидали немцы нам на съедение всякую шваль, вооруженную чем попало. Так и сейчас – с «гребенками» уже несколько боев было. Что это – ну, представьте штук шесть, восемь, десять, двенадцать фаустпатронов, только больших, одному человеку не поднять, да нацепить все вместе на что угодно, лишь бы ездило – легкий танк со снятой башней, бронетранспортер, броневик или даже обычную полуторку, вездеход-«кюбель». Говорят, что даже на мотоциклах бывают, два ствола в коляске, но я такого еще не видел. Бьют залпами, так что могут быть опасны, кума такого калибра и нашу броню пробьет, в отличие от «восемь-восемь». Но вот с меткостью у них не то что плохо, а очень плохо, рассеяние большое, так что даже если им удается дать залп первыми… очень редко бывает, что влепят одному-двум нашим, зато после мы устраиваем им даже не бой, а бойню: броня у «гребенок» совсем никакая, и стволы пустые, а перезарядиться кто же им даст!
Нет, по уму немцы могли и на жестянках устроить нам кучу проблем. Тщательнее готовить позиции, заранее рассчитав пути отхода, лучше маскироваться и стрелять внезапно, совсем уж вблизи. Причем стрелять не всем сразу, а часть машин придерживать для прикрытия, а лучше – придавать для этого хотя бы взвод «пантер». Мы бы всё равно прошли – но потери у нас тогда были бы ощутимые. Так, чтобы такое устроить, опыт нужен и подготовка, а у немчуры – в последний раз поймали наши нескольких из их экипажей – так щеглы совсем, у меня на гражданке такие еще за партами сидели. И за рычагами всего ничего – сказали им: «Пока до фронта доедете – научитесь». Против наших гвардейцев-танкистов это даже не мясо, а просто слов нет!
У нас уже кое-кто, особенно из пополнения, язык распустил, что у Гитлера вовсе солдат не осталось. Но слишком бы это было хорошо, так что предположим, что опытные и умелые у фрицев еще есть, и где-то прячутся, чтобы ударить, выбрав момент. Так что не расслабляемся. До Победы уже недалеко, и хочется домой живым вернуться. Когда нашему полку гвардейское знамя вручали, спросил у меня генерал, куда я после войны, и предлагал в кадрах остаться. А мне охота снова учителем в свой Кирсанов, лермонтовские места.
Самоходы в атаке второй линией идут – с нашим калибром хорошо самых опасных зверей издали выбивать, а при неудаче – наших прикрыть. Один раз и такое было, когда мы во фрицевской обороне увязли, и тут они в контратаку перешли, «тигров» выползло с десяток и прочей швали больше раза в три. Но снаряд в сто двадцать два миллиметра – это убойная вещь, а два десятка таких стволов – это страшно. Только три «тигра» назад убраться успели, а легкие «тройки» и бронетранспортеры остались горелым железом все. Но всё равно, тот бой вышел вроде как ничья, поскольку немецкую оборону мы всё же не прорвали.
Привязалось же к нам еще с того дня, как мы машины от Церкви в подарок получали, прозвище «Святое воинство»! Помню, как попы молитвы читали и святой водой кропили – и хоть атеист я, как положено советскому учителю и офицеру, но удивительно, что ни одна самоходка с экипажем не сгорела – были, конечно, потери и в людях, и в технике, но чтобы в бою разом и машину, и весь экипаж – такого не было, в самом крайнем случае выскочить успевали, почти все. Хотя тут и от машины зависит – что Т-54, что СУ-122-54, снаряд «тигра» в лоб держит. У меня в первой батарее водилой Федорыч, уникум, кто еще на Халхин-Голе успел повоевать в мотоброневой бригаде, так у него про ту технику, пушечные броневики БА-10, никаких слов, кроме матерных – за то, что у них бензобак был над кабиной, на корпусе горб перед башней приметный. А броня противопульная, но ПТР свободно пробивает, да пушечки типа наших сорокапяток у японцев уже были – при попадании сто двадцать литров горящего бензина выливается на головы водителю со стрелком и под ноги командиру с заряжающим. Потому даже в тех боях, хотя танки БТ и Т-26 – те еще зажигалки, но у броневиков намного чаще было: «Сгорел вместе со всем экипажем». А теперь, на Т-54 против «пантер», обычно не мы, а немцы в таком положении!
Вторая линия, при прорыве подготовленной обороны. А в широком наступлении мы – противотанковый резерв корпуса. Шли себе по заданному маршруту, полк полным составом, восемнадцать самоходов в строю плюс мой командирский танк, рота автоматчиков, батарея 57-миллиметровых противотанковых и приданный нам в подчинение дивизион легких «барбосов», взвод «тюльпанов» и зенитный взвод. Вот что за хрень – боевых гусеничных машин в полном достатке, старые Т-34 всё чаще переделывают в инженерные, ремонтно-эвакуационные, или зенитные, как у нас в хвосте колонны едут, 37-миллиметровый автомат в открытой сверху башне – и то, зампотех мой, Иван Тимофеич, говорил, что видел уже ЗСУ на базе Т-54. А нормальной брони для пехоты нету – хорошо, если «американцы» под рукой, полугусеничники, или «скауты», трофейные «ганомаги» также обычно в строй ставят, если повезет захватить целым. Так что на марше приходится солдат распихивать или по броне, или в машины к артиллеристам и тыловым.
Еще радиомашина – здоровенный железный фургон на «студебеккере», вместе с таким же «студерами» взвода боепитания. Еще грузовик хозвзвода с кухней на прицепе, в кабине рядом с водилой – повар Митрофаныч. И еще где-то там, с тылами, едет американский корреспондент – вот не было печали, только союзника мне для большего спокойствия не хватало! Убьют еще – и кто будет отвечать, что не обеспечил? А пуля, она известно, что дура, как и осколок.
Хотя американец вроде мужик нормальный. Фамилия – Хемингуэй. И говорит, что на фронт попросился сам, чтобы взглянуть – а до того еще в Испании успел побывать, на нашей стороне. На капиталиста с плаката совсем не похож, и держался хорошо: когда однажды под обстрел попали, пригибался в самую меру, по дури никуда не лез, но и не трусил. Мы его, конечно, первым делом спрашивали: союзники второй фронт откроют когда-нибудь, или нам так всю Европу придется освобождать? А он газеты показывал, как американская армия храбро воюет в Португалии, не позволяя лучшим африканским дивизиям Роммеля попасть на Восточный фронт. Это который англичанам в Африке дважды жару давал – настолько, что они особым приказом запрещали своим бояться этого имени. Ну, если появится – Манштейна мы били, Гудериана били, и вообще, как замполит говорил, предки наши Берлин брали в суворовские времена – значит, и мы возьмем.
Нет, шапкозакидательства не было. Газету ту мы прочли очень внимательно, благо Хемингуэй этот и по-русски хорошо говорил, лучшего переводчика и не найти. А интересного там было, как какой-то их капитан Ренкин лично подбил шесть «королевских тигров» – а мы этого зверя пока только на бумаге видели месяц назад, всё как положено: тактико-технические данные этого нового фашистского зверя, уязвимые места и, конечно, вид во всех ракурсах. Сочли, что зверюга опасная, поскольку эту пушку в варианте противотанковой мы уже встречали, мощнее той, что на обычном «тигре», хотя тот же калибр, но даже Т-54 пробивает. И броня еще толще, чем у «тигра» обычного, так что наш калибр 85 миллиметров может в лоб и не взять – зато борт остался таким же, лишь под наклоном. Но вес шестьдесят восемь тонн – это что-то запредельное, ну не поверю, что этот «королевский» будет резво бегать и быстро разворачиваться, да и с проходимостью наверняка проблемы. И чем же американцы этих зверей подбивали – вот, на фотографии целая долина забита горелым железом, а на переднем плане точно он, «король» – силуэт характерный, похож на сильно выросшую «пантеру». Опыт перенять всегда полезно – чтобы на чужих ошибках учиться, а не на своих!
Хемингуэй лишь руками разводил – сам он в Португалии не был. Ладно, попробуем по методу Шерлока Холмса. Вот тут, ниже, фото американских пушек «Лонг-Том», 155 миллиметров, класса примерно как наши корпусные МЛ-20. Если из такого по танку прямой наводкой – да, тут и «королевского» зверя расшибет, вот только скажу как артиллерист, что использовать такое взамен противотанковой сорокапятки ну очень погано! Тут не один калибр и вес снаряда важны, но и скорострельность, и быстрота наводки, уж мы-то знаем, сколько с «носорогами» приходилось бодаться, а те всё ж легче американских, 128 миллиметров всего. Да и в описании подвига Ренкина прямо сказано: рота, двенадцать машин. Значит, есть и у американцев что-то класса наших самоходок, шестидюймовый калибр на танковой базе, в тяжелой броне – в принципе, можно сделать защиту, чтобы в лобовой проекции и пушку «королевского тигра» в упор держала, если броню под наклоном поставить, а с боков облегчить. Узкоспециализированная машина получится, «тигробой» как раз на таких зверей, так больше ничего и не требуется. Тогда и тактика понятна – если на фотографии видно: немцы шли по долине, с одной стороны склон, с другой река, и не повернуться – так закрыть выход! Сколько в американской противотанковой роте машин – двенадцать, как в нашем дивизионе? Развернуть их поперек, а если время есть, то и окопаться, чтобы ходовую спрятать. И всё – немцам мясорубка гарантирована, а этому Ренкину целей бы хватило. Наверное, никто из фрицев из той долины и не ушел!
Вот так шли, никому не мешали. И вдруг от радиомашины сигнал: командиру срочно приказ из штаба (на самоходках рации короткобойные, на двадцать километров по максимуму достают, управлять подразделением в бою можно, а на связь со штабом уже проблема!). Расшифровали, читаю. Приплыли!
Но приказ на то и приказ, чтобы исполнять. А уж живым остаться после – это по мере везения.

Скворцов Алексей Иванович, на 2012 год главстаршина БЧ-2 (ракетной) АПЛ «Воронеж».  
На 15 января 1944 года – младший лейтенант ГБ (соответствует армейскому старлею). 
Штаб Первого Украинского фронта 
Вот уж повезло! Прямо как в анекдоте: подводная лодка в степях Украины. И ведь говорила же мама, игромания до хорошего тебя не доведет! Права оказалась или нет? Учил бы науку, сидел бы сейчас в КБ Микулина, где большинство наших, у кого образование. Поскольку ракеты с «Воронежа» выгрузили давно, то и БЧ-2 практически не востребована, ну только матчасть пусковых и прилагаемых к ним систем в порядке содержать – а вот сделать, чтобы в сорок пятом реактивные «миги» полетели? Кто не понял, так объясню: движок на наших «гранитах» – это версия того, что на Миг-21 стоял. Ну, «двадцать первые» – это вряд ли, а вот «пятнадцатый» в нашей истории, кажется, впервые в сорок седьмом взлетел, так может, выгадаем год-два?
Ну, а мне – дергай мышь, набивай клавиатуру. И общайся с самим Рокоссовским, который здесь командующий Первым Украинским. Главное мое оружие – ноут из двадцать первого века, хотя ТТ на ремне висит, а еще целый взвод энкавэдэшных волкодавов с единственной заботой, чтобы немецкие диверсанты не выкрали комп или меня. И наверняка у них есть приказ в самом крайнем случае объекты уничтожить, «чтобы врагу не достались» – утешает лишь, что год не сорок первый, а «сорок четвертый плюс», то есть вся картина больше на знакомый нам сорок пятый похожа – и вроде не было в нашей истории нападения «Бранденбурга» в конце войны на штабы фронтов.
Сначала это было в ПВО – использовать компы двадцать первого века, в связке с радарами, для наведения истребителей на обнаруженные цели. Затем кто-то сообразил: а отчего и фронтовой авиации нельзя – вот электронная карта, на ней отметки, аэродромы, с указанием, какая часть, сколько машин, сколько боеготовных, наличие боезапаса и горючего, готовность к вылету. В воздухе – тут указывается лишь квадрат, куда надо вывести нужные силы в нужное время. Информация по противнику тоже: какой квадрат, и сколько там их. И – бой считается условно выигран, если наши оказываются в том же квадрате превосходящими силами – по крайней мере, это уже в руках самих пилотов.
Затем сюда включили штурмовиков и ближних бомберов. Тоже – аэродромы, количество самолетов, экипажи, боезапас и топливо, готовность к вылету. Заявка сухопутных войск, нанести удар в этом квадрате, обеспечить выполнение. Связать с аналогичной задачей для истребителей, прикрыть штурмовиков.
Реализация на Делфи, без всякой компграфики, лишь карта (в виде «опорных точек», расположенных в нужном масштабе) и условные значки красного и синего цветов – мы и противник. По клику мышью на значке, выскакивает окно информации; доступна еще задача проложить маршрут и рассчитать подлетное время и расход топлива. Инфа обновляется регулярно, наши скидывают с точек по графику и по запросам, в воздухе картина снимается с радара – нет, автоматически в комп пока никак, оператор голосом сообщает цель, координаты.
И немцам в воздухе заметно поплохело! Тем более что и самолеты у нас получше, чем в той истории, и тактику тоже усовершенствовали – но тут подробнее рассказать не могу, не летчик я. Слышал, что Ла-7 уже вовсю воюют. Насколько они отличаются от тех с этой маркой, что у нас появились осенью сорок четвертого, не знаю. Я – геймер, тактик, а не технарь. Конечно, образование у меня по здешним меркам очень серьезное, но всё же на профессора или доцента не тянет – а вот увлечение играми вдруг оказалось востребованным, ну кого еще за ноут посадить? К идее обучить местных товарищей сам Лаврентий Палыч отнесся очень нервно – вдруг информация к немцам, или союзникам утечет?
А теперь додумались использовать наработки и на земле. Чтоб вы поняли – вы в игру «Обитаемый остров» играли, по тому самому роману Стругацких? Не ту, что квест, а стратегия – выбираешь сторону, Страну Отцов, Хонти, варваров, Островную империю – у каждой свои юниты с уникальными умениями и возможностями апгрейда, опыт накапливается, к местности применяться можно (например, окапываться) – кому интересно, посмотрите! Принцип, как у летунов – карта, юнит, его численность, состояние. Задача – вывести в заданный квадрат необходимые для решения задачи силы. Данные по противнику – от разведки. Учитывается количество запасов для поддержания боеспособности – есть транспортный юнит «обоз», и пункт пополнения запасов «склад», где обозы могут разгружаться и загружаться.
Презентацию всей этой системы устроил сам Лаврентий Палыч (уважаю мужика – когда он всё успевает?) перед командующими фронтами, еще в Москве. Откуда мы, маршалы и генералы не знали. Зато в процессе отладки обнаружилось, что «имитация» очень хорошо позволяет проводить командно-штабную игру (естественно, кто-то должен был играть и за немцев), так что на фронте секретность полетела к чертям – у прибора собиралась толпа в десять – двадцать офицеров, в чинах от капитана до генерал-майора. Прилетевший порученец Берии (насколько я понял, посвященный в нашу тайну) схватился за голову, а затем взял со всех подписку. При этом дал любопытный ответ о происхождении прибора (так как кто-то из местных заставку Майкрософт и английские надписи при загрузке видел) – что сделано нашими заграничными товарищами, но их правительства о том не знают, и в самой американской армии такого нет. Короче – дело особо секретное, и кто проболтается, тому секир-башка!
Зато вошел в положение. Тут ведь задача на порядок более трудоемкая, чем в ВВС! Бывало, я за ноутом сидел по восемнадцать часов, даже еду на рабочее место приносили! А человек не робот, ошибиться может – и что со мной тогда сделает ГБ? И спать мне когда-то надо! Сам порученец решил, или с Москвой связывался, не знаю – но мне было дозволено еще нескольких офицеров оперотдела обучить, отобранных по утвержденному списку, сначала чтобы только информацию вводили, затем они и наверх стали докладывать обстановку, наравне со мной.
Знаю, что на соседних фронтах тоже кто-то из наших. Мне вот повезло, Рокоссовский вроде мужик нормальный, а кто на Первом Белорусском с Жуковым – ой не завидую! Поскольку Георгий Константинович действительно крут и свиреп: «Полковник, приказываю за сутки выйти на этот рубеж. Сделаешь – дам Героя и дивизию. Не сумеешь – расстреляю!» И неужели расстрелял – да нет, честно наградил, поскольку было сделано. А чтобы кто-то его приказ и не выполнил, такого никто не помнит!
Заработала наша «система цифрового управления наземными войсками», когда мы с Вислы вперед пошли. И вроде стало получаться – судя по тому, что фронт, который немцы с осени строили, наши за три дня порвали как тузик грелку сразу в нескольких местах; кто убежать не успел, в котлах сидели, и очень недолгое время – на экране компа красная лавина вперед и синие куски тают, как сахар в кипятке. Ну, не одному же Гудериану в блицкриг играть!
А вот с юга нездоровое шевеление замечено. Словакия уже наша, а Чехия еще нет. И на левом фланге накапливается синее и выдвигается на север. Товарищ Рокоссовский, увидев, озаботился. Надо перекрыть – кто тут есть из наших, кто успевает? Ага, вот эти, эти и эти!
Одним из значков был самоходно-артиллерийский полк Цветаева. Получивший приказ, вместе с другими частями, отразить фланговый контрудар танкового корпуса СС. Конкретно же – танковой дивизии СС «Викинг», усиленной 501-м отдельным тяжелым батальоном «королевских тигров».

И снова майор Цветаев, 56-й гвардейский самоходно-артиллерийский полк  
С приказом не спорят – его выполняют. Один полк против усиленной танковой дивизии – в составе которой кроме танкового полка два мотопехотных, один полк штурмовых орудий и один артиллерийский. Только танков больше двухсот штук, как в нашем корпусе! И бодаться с этой силой, встав стеною, как в сорок первом – «враг не пройдет, пока мы живы» – бесполезно: навалятся, охватят с флангов и раздавят.
Но год, положим, не сорок первый. Точно, не мы одни эту задачу получили – да и сказано в приказе продержаться сутки – значит, еще кто-то подойдет. И авиация нас поддержит, как до того всегда по вызову очень быстро появлялась, а вот фрицев в воздухе почти не видать – да и сейчас наши истребители пролетели только что – значит, нас прикрывают. И рассказывал замполит, что Суворов почти все свои сражения в меньшинстве выигрывал. Попробуем и мы, если голову применить.
– Азаров! Быстро, к командиру!
Ставлю задачу разведвзводу.
– Вот тут, на карте, место очень подходящее: узкое дефиле между рекой и холмами, немчуре тут не развернуться никак. И по времени мы успеваем выйти туда раньше, на несколько часов. Первую атаку отобьем – а там и ночь настанет, а в темноте немцы воюют плохо. И останется на серьезный бой у них времени лишь завтра, с рассвета до полудня. Меня интересует, насколько эти холмы проходимы для техники – так что живо дуй вперед, всё осмотри и доложи!
И «скаут» с парой студеров уходят по дороге на юго-запад. Крупных сил немцев им попасться не должно, а от мелочи отобьются. У нас же короткое совещание, с постановкой задачи командирам подразделений, и идем новым маршрутом. До чего поганый сезон европейская зима: мозгло и сыро, с утра низкие тучи, из которых какая-то слякоть падает, сейчас чуть прояснилось – для нас же имеет значение, во-первых, земля всё же промерзла, ночью явно ниже нуля, так что даже колесная техника идет нормально, во-вторых, снега мало, что также для проходимости хорошо, и следов почти не остается, в-третьих, для авиации утром погода точно нелетная была. Как долго прояснение продержится, неясно, и что будет завтра? Никто нам по пути не мешал, если и видел кто из леса, то ума хватало не связываться – и вряд ли у окруженцев рация найдется, и информация быстро попадет к кому надо, так что все шансы успеть у нас есть.
Успели. Диспозиция: холмы, целая гряда их, поросших лесом, тянется вдоль реки, где-то в километре от берега. Длина долины – километра три, по ней проходит довольно хорошая дорога. Но по полю вполне можно проехать. И самое лучшее, что на холмы можно взобраться, Азаров путь нашел, по которому, по крайней мере самоходы пройдут, ну а грузовики придется внизу оставить, в лощине, чтобы с поля не видно. Немцы появиться могут часа через три-четыре, нам еще позиции оборудовать – эх, плохо, что мин нет!
Полезная, однако, вещь у Т-54 – откидной бульдозерный нож, приспособление для самоокапывания. Успеваем по гребню разровнять пути отхода, и окопчики на каждую машину, ходовую прикрыть, чтобы только верх рубки и ствол торчал – не у всех так получилось, мерзлая земля, но всё лучше, чем ничего. Мы не американцы, у нас непробиваемых «тигробоев» нет, чтобы встать по-наглому и отстреливать, на каждого по шесть мишеней. Противотанковая оборона РККА, по новому Уставу, это не сплошная стена, а «опорные пункты», вот мы такой и оборудуем: с виду путь открыт, но я бы точно не рискнул прорываться по дороге, подставляя борта под огонь! И сбить нас с высоты им будет трудно, если наши будут в «кошки-мышки» играть: выскочил на гребень, на позицию, выстрелил, и назад, в укрытие! Артиллерия нас проредить может, это да – а вот где бы я, по карте, поставил свои батареи на месте герр генерала? Пожалуй, вот здесь и здесь – а ведь «тюльпаны» достанут!
– Азаров! Выдвинись вот сюда, в этот лесок, и сиди, себя не обнаруживая. Предупредишь нас, когда немцы пойдут, но главное, если они поставят вот тут артиллерию, радируешь нам и будешь корректировать огонь. У «тюльпанов» боеприпасов мало, так что постарайся точно, лады?
Не удержался, сам проехался на «Додже» по дороге, провожая Азарова. Чтобы лично взглянуть, насколько заметны наши позиции на холме. Нашел, что если в очень хорошую оптику тщательно не рассматривать, то и не разглядишь – южный склон, снега нет совсем, черная земля, на фоне которой следы нашей деятельности не разобрать – а вот сами машины видны, особенно те, кто не сумел как следует закопаться. Правда, тут от освещенности сильно зависит – если снова солнце за тучами скроется, видно куда хуже. А вот по полю след отчетливо протянулся – но заметен, если довольно сильно проехать по дороге на север. Ну, значит, сюда их допускать и нельзя!
Азаров радировал, он на месте. Два часа прошли в ожидании. И вот донесение от разведки – идут! И как положено, от нас доклад в штаб – противник обнаружен, веду бой.
Сначала появилась их разведка – легкий танк, и два броневика. Пешие разведдозоры, идущие по флангам, нас бы однозначно срисовали – но тогда немецкой колонне пришлось бы ползти со скоростью черепахи. Отставая на километр, из леса выдвинулась колонна, идут плотно, впереди танки. Те самые, «королевские» – скоро увидим, хорошо ли они горят!
Ррах! Танк-разведчик вспыхнул, прямое попадание! Один броневик пытался развернуться, получил снаряд в борт и застыл, второй резво сдал задом, уходя из-под огня, удирал недолго. А два «барбоса», занявшие позицию впереди по дороге, резво убегали прочь. Головные «тигры» начали стрелять, но попасть почти с двух километров по очень маленькой и подвижной цели не получалось. Один «барбос» всё же вильнул и встал, поврежденный близким разрывом, через минуту его накрыло, и он рассыпался обломками: снаряд «восемь-восемь» для легкой самоходки – это смерть; надеюсь, экипаж выскочить успел! А мы молчали и ждали, когда немецкая колонна подойдет поближе, до места гибели их разведки – откуда можно видеть наши следы, ведущие к холму.
Напряжение страшное. И песня в голове крутится – которую Скляр из первой батареи где-то услышал, и нам, под гитару, спел позавчера. Вот талант у человека: как что-то музыкальное услышит, с одного раза запоминать! «Так я еще на Висле слышал, там флотские рядом стояли, случай к ним занес по делу, ну и как водится, по сто грамм, и гитара нашлась, я еще удивился – моряки, а про танкистов песня; так их старшой ответил: «А это тебе в подарок»».

Мы держим ущелье,
Нас мало – их много,
Подмоги не будет, зови не зови.
Надеяться стоит, пожалуй, на Бога
Да правильный угол наклона брони.

Ничего, светлого времени осталось, часа полтора. Если хорошо по мордам им дадим, сегодня больше не полезут. А там и наши подойдут. Вот головные фрицы почти поравнялись с горелым броневиком – ну, с богом!

На карте штабной нацарапаны стрелки,
Кому где стоять, и за что умереть.
Но в этой безумной шальной перестрелке
Мы верим, не сможет нас враг одолеть.
Из штаба радируют:
Всем по медали,
Но только держитесь, ни шагу назад,
– Не надо учить, не такое видали,
Работа такая, не надо наград!

Что такое восемнадцать стволов калибра сто двадцать два, да по бортам, внезапно, с дистанции меньше километра? Цели были распределены заранее – и сразу дюжина, или даже полтора десятка «королей» вспыхнули, какая бы броня там у них ни была, но бронебойный в двадцать пять кило – это очень серьезно! И ударили «барбосы», ведь сказал же – бить прежде всего по бронетранспортерам, пока они пехоту не скинули – но кто-то не удержался, всадил и по танкам, ну вбито это уже в инстинкт, что пока враг к тебе бортом, надо не упускать момент. По «королям» разницы нет, попали или промахнулись, с такой дистанции не пробьет, но вот две «пантеры» из числа идущих сзади тоже встали подбитые. И подключились «пятьдесят семь», противотанковые, с максимальной скорострельностью посылая снаряд за снарядом немцам в борта – тут «пантерам» мало не показалось, и кажется, даже кого-то из «королей» в борт достали! Сектора обстрела и цели были обговорены заранее, и потому я мог различить, кто по кому стрелял.

В прицел не влезает вся серая масса,
О Боже! Да сколько вас, сволочи, тут!
Но сто двадцать два миллиметра фугаса
Возводят железный, чадящий редут.

На дороге возник хаос, однако немцы были опытными, на «тиграх» тяжелых батальонов других быть и не могло. Замешательство длилось недолго, и фрицев всё еще оставалось слишком много. Голова колонны, еще больше двадцати «королевских», развернулись в боевой порядок, «елочкой», уходя с дороги из-под расстрела, за ними поворачивали «пантеры» и полугусеничники с пехотой. А хвост колонны стал сворачиваться к лесу, назад – что за черт?

В открытом эфире орут: «Вот психи,
Не медля отдайте нам эту гряду!»
Но здесь мы застынем железной стеною,
Стеною на самом последнем краю!

В эфире у немцев была каша – вот не верьте байкам, что наши и немецкие танкисты могли переругиваться по радио, длина волны у танковых раций была в разных диапазонах. Зато на той волне могла работать наша командная станция в «студере» – и она должна была сейчас, как только началось, забивать шумом немецкий эфир, лишая немцев управления. Похоже, это и произошло – и если на уровне взвода и роты для бывалых фронтовиков возможна была координация без команды, действуй по обстановке – то в масштабах всего поля боя, каждому подразделению эта обстановка представлялась по-разному. На выезде из леса немцы скучились в пробке, с поля стремились удрать, а сзади напирали – цель лучше и не придумать!
– «Клумба», по ориентиру два, по два снаряда, огонь!
«Тюльпаны» положили мины удачно, прямо в столпотворение немецких машин (не танков, там были полугусеничники, тягачи и грузовики под брезентом) встали огромные разрывы, и что-то сильно загорелось. Теперь тех, кто не успели вылезти из леса, ближайшие несколько минут можно было в расчет не брать.

Лишь дерзким сопутствует тетка Удача!
Я знаю, капризная баба она,
Но тем, на заклание кто предназначен,
Сейчас во весь рот улыбнулась Судьба!

Немцы довольно быстро развернулись, и теперь с поля на нас наползали «королевские тигры», с «пантерами» позади. К нашей удаче, они не сразу сообразили, что мы на вершине холма – если кто и заметил вспышки, то не смог передать соседям. Зато частые выстрелы батареи «барбосов» и противотанковых пушек от подножия высоты привлекли их внимание – и первые ответные снаряды большинство немецких танков выпустили туда. И мы могли помочь лишь тем, что старались выбить больше немецких танков – по два, даже по три выстрела наши самоходы сделали беспрепятственно, пока немцы наконец не разобрались в обстановке. А «королевских тигров» остался еще десяток, не меньше!

Я знаю, что это всего лишь отсрочка,
Я помню, что вечно никто не живет!
Мы здесь в обороне. Опорная точка,
И значит, что враг через нас не пройдет!

Кого-то из наших достали – в эфире крики, мат, и справа виден столб жирного черного дыма, соляра горит, ни с чем не спутать. Но и немцам влепили отлично, там из-за дыма горящих танков уже дорогу не различить, лишь «короли» вперед лезут, и на броне у них мелькают вспышки от попаданий 76-миллиметровых с «барбосов», ну какого хрена, разве что от нас внимание отвлекают!

Пусть воет моторами адский зверинец,
Но нет, господа, не закончился бой,
Покуда в живых остается последний,
Хотя бы один, но живой «Тигробой».

Когда у меня после этот Хемингуэй допытывался, было ли мне страшно, я честно ответил – нет. Страх бывает в первом бою – до одури, когда хочется или бежать, бросив всё, или впасть в паралич. А когда ты прошел несколько боев, страх никуда не девается, но загоняется куда-то вглубь, ты просто не думаешь о нем – вообще не думаешь ни о чем, кроме того, чтобы сдох вон тот, кто в твоем прицеле; когда стреляешь, попадаешь, и видишь, как враг горит, – это очень повышает твой боевой дух.
– Рябко, заряжай «катушкой»!
Встал, суко, даже после попадания в лобовую броню – значит, берет их подкалиберный восемьдесят пять? Черт, всего пять катушек в боекомплекте, остальные бронебои и осколочно-фугасные! Плевать – до того как сам сгорю, пять их экипажей сдохнут! Видели мы уже, что делает подкалиберный с немецкой броней – от удара осколки внутрь летят, как картечь, кромсая и людей, и приборы. Чем мы хуже американцев? Штат немецкого танкового батальона – сорок четыре машины, значит, больше трех десятков «королей» мы уже выбили!

Мы психи, безумцы, да кто б сомневался,
Мы все помешались на этой войне,
Осталось всего пять минут продержаться,
И слезы бегут по небритой щеке.

Голос Азарова в наушниках:
– Дайте по ориентиру два, смещение два по дороге на юг, жирная цель. Пару залпов! «Клумба», слышишь? Давай!
«Тюльпанам» легче, они скрыты за обратным скатом высоты. Четыре мины по полтора центнера ушли куда-то за лес. После я узнал, что «жирной целью» было несколько машин и автобусов, по виду штабных – и какие-то фрицы важного вида, которые пытались навести порядок. И мины рванули ромбом, внутрь которого попал весь этот балаган. Командир дивизии «Викинг» генерал-лейтенант СС Гилле был тяжело ранен, также были убиты и ранены еще несколько важных чинов из штаба. Мы не знали этого – но видели, что немецкий авангард, далеко оторвавшаяся голова колонны, ведет бой с нами сам по себе, а поле за ним до самого леса почти очистилось. Но и тех, что нас атаковали, нам бы хватило – полный батальон «королей», головной батальон «пантер» и не меньше двух батальонов мотопехоты на бронетранспортерах. Если бы не наш внезапный огневой удар, прямой наводкой выбивший почти половину тяжелых танков! И потеря немцами управления – позже выяснилось, что немецкая артиллерия бездействовала в самые опасные для нас минуты боя, потому что не могла получить целеуказание из-за радиопомех.
Немцы труса не праздновали – а впрочем, что им еще оставалось, кроме как победить или умереть: отступать под нашими калибрами через простреливаемое поле было еще страшнее. И «короли» надвигались на наши позиции, задрав стволы, уже не обращая внимания на уцелевших «барбосов» – правильно оценив, что мы гораздо опаснее. А за ними лезла немецкая пехота, обгоняя «пантеры», которые не спешили показываться из-за дыма горящих танков, постреливали издали. Я подбил еще одного «короля», потратив целых две катушки – потому что, остановившись после первого попадания, немец продолжал ворочать башней и стрелять. И еще одного остановили противотанкисты, влепив пятьдесят семь в подставленный борт. Последнего подожгли всего в четырехстах метрах, когда нас осталось всего восемь самоходов и мой танк, и пять «барбосов», и два 57-миллиметровых. Но вот же знак «Святого воинства» – даже из четырех сгоревших машин сумели спастись по одному, двое, трое из экипажей! Еще четыре были разбиты, но не горели, и в экипажах также оставались живые, наконец две самоходки, как заверил Иван Тимофеич, подлежали ремонту.

На фланге далеком, сметая заслоны,
Покатят стальною лавиной вперед!
Те самые свежие три батальона,
Мы им обеспечим маневр и обход!

Обещанная помощь подошла к нам уже в темноте. А тогда прилетели наконец штурмовики, и немцам резко поплохело. По нашему указанию, Ил-2 прошлись над дорогой, а затем и над лесом, стреляя эрэсами и рассыпая дождем кумулятивные бомбы – после чего там вдали что-то горело и взрывалось, видно было даже отсюда. После была еще нудная – иного слова нет! – перестрелка с несколькими «пантерами», прячущимися за горелым и дымящим железом, результатом было мое беспокойство за остаток боекомплекта – когда назавтра стали осматривать поле боя, то среди сгоревших и подбитых нашли один совершенно исправный танк с открытыми люками, экипаж ночью убежал к своим, решив не испытывать судьбу. И немецкая пехота, оставшись без поддержки брони, как-то сразу растеряла весь напор, и перебежками, а то и ползком, оттянулась до дороги, а дальше по кювету – и в лес; а кто-то и встал с поднятыми руками, но таких было очень немного, эсэсовцы в плен предпочитали не сдаваться до самого последнего дня. Меня еще удивило, что у всех пехотинцев-эсэсовцев были автоматы – не «шмайсеры», а похожие на наши АК, – и двойной комплект пулеметов, и фаустпатроны почти у половины убитых. Фрицам не хватило совсем немного, чтобы завязать ближний бой при своем численном превосходстве и лучшем вооружении – в нашей роте автоматчиков, от которой после боя осталась в строю едва половина, у бойцов были ППС.
А после подошла свежая мехбригада. И артиллеристы – дивизион 152-миллиметровых. И кажется, я еще слышал канонаду на востоке – после я узнал, что «Викинг» была одной из трех дивизий корпуса СС, наступающей на его левом фланге. Но наступления не вышло – наутро после артиллерийской перестрелки и еще одного налета штурмовиков, немцы откатились на юг.
Ну и помню еще интервью с американцем, которого я перед боем оставил со связистами, приказав не покидать безопасного места. Каким лешим он оказался в расчете 57-миллиметрового противотанкового, да еще того самого, которое подбило «короля»? Помогал орудие ворочать и снаряды подавал. Отругал я его, конечно, и написал представление – медаль «За отвагу» этот Хемингуэй точно заслужил! Попросил, если случай представится, передать привет их герою Ренкину и сказать, что шесть «королей» никто из нас подбить не смог, но по два на каждый из восемнадцати экипажей точно выходит. А Хемингуэй очень удивился, узнав, что я не кадровый военный, как он думал, а бывший учитель, призванный из запаса.
– Теперь вы, конечно, дослужитесь до генерала, мистер Цветаев? Вас ведь наверняка повысят за этот бой?
– До Победы еще дожить надо, – отвечаю, – и не зарекаться сейчас, примета есть такая, чтобы не сглазить. Но пока не собираюсь. Война кончится – и я назад, в свой Тамбов, учителем.
– О, мистер Цветаев, я представляю, чему и как вы будете учить своих учеников!

Берлин. Кабинет рейхсфюрера. 
Через две недели, первое февраля 1944 года 
В рейхе можно было найти и беспартийного фельдмаршала, в отличие от СССР. Поскольку «вооруженный отряд Партии» в лице СС создавался в дополнение, а не вместо германской армии, имеющей славную боевую историю, традиции и знамена (с выигранными войнами было не очень, в отличие от отдельных сражений, но это частности).
Но, пока Германия побеждала, беспартийные генералы охотно кричали «зиг хайль», ну а фюрер соглашался с приостановкой партийности в процессе воинской службы. Правда, с недавних пор (после Сталинграда), принадлежность к НСДАП в вермахте стала поощряться, и еще появилось такое неприятное явление, как кригс-комиссары, с полномочиями не только власти, равной командирской, но даже с правом арестовать, а в исключительном случае и расстрелять на месте любого чина, действие которого сочтут изменническим. Что вызвало в военной среде ворчание, что «армия превращается в подобие СС», с лавочниками и мясниками вместо потомственных офицеров в двадцатом поколении: «Куда катится мир? Скоро нас заставят, по примеру СС, обращаться к друг другу на ты или камрад  вместо герр , и в монахов превратят, запретив жениться!» Отношения между вермахтом и СС даже в лучшие времена были далеки от идеала, и не было большего наказания для эсэсовца, чем быть временно прикомандированным к армейцам – впрочем, обратное также было верным, исключения были крайне редки.
Генерал-лейтенант еще старой германской армии Пауль Хауссер был как раз таким исключением, добровольно примкнув к нацистам еще до прихода их к власти. Ветеран еще той, прошлой войны, имеющий за нее девять боевых наград, он командовал фронтовыми ваффен СС, начиная с польского похода. Сначала победы – а затем косяком пошли неудачи. Второй танковый корпус СС, разбит русскими во время зимнего наступления и в тылу восстанавливал боеспособность до Варшавы, где вместо подавления восстания был втянут в очень тяжелые бои на Висле. Впрочем, там тяжело было всем – в Первом корпусе дивизия «Тотенкопф» была избита так, что в вермахте шутили, «Мертвая голова» оправдала название, поскольку живых голов в ней не осталось! Снова переформирование, пополнение – и корпус бросили в бой. О результате которого камрад Хауссер и должен был доложить сейчас, без всякого торжества.
– Фюрер взбешен, Пауль. Впрочем, нынче это его обычное состояние. Однако же он был убежден, что твой корпус – это как Старая гвардия Наполеона: когда ее посылают в бой, то после не спрашивают, победа или поражение, результат ясен. Даже Прохорово и Варшава не поколебали его уверенность, ведь по докладам, официально подтвержденным, в обоих случаях вы вели бой с танковой армией русских и отступили в полном боевом порядке, нанеся врагу тяжелейшие потери. Но то, что вы позволили себе сейчас, переходит все границы!
– Генрих, в этот раз наш доклад наиболее близок к истине. Поскольку мы не были разбиты и дисциплинированно отошли, ситуация была далеко не критичной. Даже нельзя сказать, что мы потерпели поражение, скорее «непобеда». Я честный солдат, далекий от интриг – но хотелось бы знать, кто меня обвиняет в этот раз. Я этого не забуду.
– Вряд ли ты до него дотянешься, Пауль. Вот – эту газетенку прислали из Швейцарии, перепечатка из американской, репортаж некоего Хемингуэя с русского фронта, про «триста спартанцев нашего времени, которые сумели победить» – бой с русской танковой армией. Я тебя разочарую, Пауль, если верить этому писаке – а тому есть все основания, уж ты прости, я проверил по своим каналам! – вашим противником в первый день был всего лишь один русский танко-самоходный полк, усиленный одним пехотным батальоном: тридцать боевых машин, из которых почти половина легкие – и это против свежей дивизии «Викинг» полного состава и 501-го тяжелого батальона, почти триста танков и штурмовых орудий, из которых четыре десятка – это новейшие «тигр-Б». Но вы и ваши подчиненные столь «грамотно» командовали, что дивизия «Викинг» понесла тяжелые потери, причем 501-й батальон был уничтожен полностью, после чего вы даже не попытались атаковать, перехватить инициативу! А «крупные силы русских», на которые вы ссылаетесь, подошли лишь на следующий день. Как это понимать, Пауль? Германия дала вам лучшее, что у нее есть – и вы настолько бездарно этим распорядились?
– Генрих, нам сказали: «Наконец вы имеете лучшие танки, чем русские». Сказали, что эти новые «тигры» всепоражающи и неуязвимы, «единственно что – немного медлительны, но вы ведь не собираетесь бегать от врага?» Что это «юберменьши» поля боя, каждый из которых в состоянии истребить множество русских, безнаказанно их расстреливая. Уж лучше бы нам дали старые «тигры» – ты сравнил нас со Старой гвардией Наполеона, а при Ватерлоо, когда Гвардия стала отступать под натиском англичан, всё остальное войско, увидев это, пустилось бежать! Что должны были подумать мои солдаты, увидев, как сразу половина этих «неуязвимых» танков вспыхнула кострами в первые же секунды боя? И не имея приказов от начальства, потому что не работала радиосвязь – казалось благоразумным отойти и перегруппировать силы, лишь передовые батальоны бросились в атаку, потому что для них отступать было еще более опасным. Но русские занимали исключительно выгодную позицию, а новые «тигры» оказались всего лишь неповоротливыми и громоздкими мишенями, они загорались один за другим.
– И что? Пауль, ты отлично знаешь, что абсолютного оружия не бывает. Как и войны без потерь. У вас был шанс победить, решительно атаковав всеми силами! Оставьте пропаганду ведомству Геббельса – мы всего лишь солдаты! Которые должны всегда выполнять свой долг!
– Русские – это страшный противник, Генрих. Не побоюсь сказать, они превзошли нас в умении воевать, их оружие лучше, их солдаты отлично подготовлены. А в это время наши же пропагандисты кричат нам об ордах тупых дикарей, каких-то азиатов на мохнатых лошадках, которые умеют лишь заваливать нас своими трупами – такая пропаганда не только не полезна, но и прямо вредна, ведь если неумелых унтерменшей полагается бить тысячами, то от против намного более сильного врага не грех показать разумную осторожность. Повторяю, мы не были разбиты и бежали! Мы временно отступили, чтобы сосредоточиться и перегруппироваться – по правильной тактике, противник, сумевший за минуту выбить полбатальона тяжелых танков, заслуживает уважения, бросаться на него с разгона, ничего не видя вокруг, нельзя! Также было приостановлено общее продвижение до прояснения ситуации – имея на фланге вероятные крупные танковые силы русских, было бы неосторожно идти вперед!
– Любой генерал вермахта, на вашем месте, был бы предан суду военного трибунала. Или сразу комиссии «1 февраля» – по обвинению в измене. Если вы не понимаете, к чему привела ваша «непобеда» – так взгляните на карту! Фронта на Висле больше нет: те, кто попал прямо под русский удар, раздавлены, кто остался в стороне – сдались или погибли в котлах. Кто успел отойти на север, тех добивают в Померании, прижав к берегу моря. Лишь малая часть войск успела уйти в Чехию – а русские на широком фронте вышли на нижний Одер и Нейсе, и даже захватили плацдармы на левом берегу! Благодаря тому, что у них практически за передовыми отрядами шла морская пехота на плавающей технике, обученная форсировать водные преграды. Если бы ваш удар увенчался успехом, заставив русских отвлечь силы и потратить время на его отражение, тогда, может быть, удалось бы сбросить их передовые отряды с плацдармов в Одер. А из группы армий «Центр», возможно, спаслись бы не те жалкие ошметки, которые придется переформировывать и пополнять, прежде чем посылать на фронт. Да, еще русские вышли к внешнему обводу Кенигсбергской крепости, уже обстреливали форты – Лееб прислал донесение: «Лично клянусь держаться до конца», – как когда-то Гольвитцер в Циндао. Вы говорите, что отступили в полном порядке – стратегически же результат вашей «недопобеды» такой же, как если бы вас полностью и окончательно разбили! Вы можете что-то сказать в свое оправдание?
– Лишь обещать, что искуплю вину кровью. Ведь Германия еще не настолько сошла с ума, чтобы лишать себя лучших полководцев? Скажи, Генрих, ты отправил фюреру результат твоего расследования?
– Успокойся, Пауль, я совершенно не заинтересован ронять авторитет СС в его глазах. В докладе будет подтверждено, что вы отважно сражались с русской танковой армией – ну а то, что написал какой-то американец, не более чем пропаганда. Но предупреждаю тебя впредь – любой генерал вермахта на твоем месте как минимум бы потерял погоны, а как максимум – жизнь!
– Насколько серьезно наше положение? По пути в Берлин я видел войска Одерского рубежа, отличная картина!
– Группы армий «Висла». Потому что группы «Центр» больше нет. И это последние  войска, которые есть у Германии. Думаю, русским потребуется два-три месяца, чтобы укрепиться, подтянуть тылы. И если Одерский рубеж не устоит – сформировать новую армию будет не из кого.
– Снять дивизии с других фронтов. Из Греции – черт с ней, зачем нам эта удаленная позиция? Из Франции, оставив лишь гарнизоны береговых укреплений, сорок дивизий всего лишь для устрашения населения – это явно много. Из Италии, пусть дуче сам подавляет у себя бунт и обороняет границы. Из Испании – когда отразим русское наступление, Франко пожалеет о своей игре! Из Дании и Норвегии, которые мои солдаты открыто называют курортом.
– Пауль, ты никудышный политик и стратег. Если мы уйдем из Франции, то завтра же получим там десант англичан и Западный фронт по Рейну, который потребует гораздо больше, чем сорок дивизий. То же самое в Италии, Дании, Норвегии – туда тотчас же войдут русские или англичане. Мы не можем отдать Испанию, потому что тогда не удержим и Гибралтар, и впустим врага в Средиземное море. И тогда под угрозой окажутся пути, по которым мы получаем нефть из Ирака и сырье из Японии – мы не можем отдать Ближний Восток и Грецию. Так выходит, что мы должны держать оборону по всем направлениям, надеясь лишь на себя – наши союзники разбегаются как крысы, а то и открыто бунтуют!
– Ну, я думаю, каудильо еще поплатится за свой «нейтралитет»! Как и Исмет-паша за свое, пусть и формальное, объявление войны. А дуче своих бунтовщиков развесит на фонарях сам! Неужели крысы разбежались все – а где обещанные к весне тридцать дивизий Еврорейха?
– Спроси о том у Эриха Коха, сменившего Достлера на его посту. Он в исполнение приказа отправил в рейх на мобилизационные пункты несколько десятков тысяч французов, арестованных еще его предшественником за нелояльность, саботаж и даже прямые диверсии – написав, что поймать и отконвоировать указанное число рекрутов не хватит полицейских сил, ну а эти хотя бы уже отловлены и собраны компактно. Будто не зная, что де Голль формирует у русских свою армию, о чем объявил по московскому радио. Так что эти новобранцы, уверен, мечтают перебежать. Думаю отправить всех в газенвагены, чтобы по крайней мере после не воевали против нас.
– Ну зачем, Генрих? Одень их в черные мундиры и назови «вспомогательными частями СС» – все знают, что эсэсовцев русские в плен не берут, так что им придется сражаться, хотя бы защищая свою жизнь – и сдохнуть с пользой для Германии. А для большей надежности заставь их расстрелять русских пленных – перед фотографами и кинокамерами, и чтобы в газетах появилось. Если не поможет, можно и к пулеметам приковать. Даже если русские потратят на них какое-то количество снарядов и жизней своих солдат – и то польза. Если нет другого контингента.
– Нет, и не будет. В строй уже поставлены семнадцатилетние, а фюрер всерьез думает сдвинуть еще на год. Боюсь, что после этой войны Германия недосчитается не трети мужчин «цветущего возраста», а гораздо больше. Не подошедшие по здоровью тоже призываются – в фольксштурм – проходят обучение на месте.
– «Чтобы русских варваров, вторгшихся в ваш дом, встречала пуля из-за каждого угла», как сказал Геббельс? А если русские в ответ из каждого нашего города сделают Лувэн, как поступили бы мы на их месте?
– Если германская раса не смогла покорить даже славян, она не имеет права на существование – так сказал фюрер!
– По пути в Берлин видел картины, достойные пера Кафки. Или кисти Босха, если уж тебя, Генрих, оскорбляют еврейские имена. Очень многие жители восточных земель стремятся сейчас под любым предлогом, всеми правдами и неправдами, уехать подальше от «орд диких русских казаков». А навстречу им с запада бегут те, для кого какой-нибудь Дрезден кажется самым безопасным местом от американских бомбежек. Мне страшно заглядывать в бездну, которая вот-вот разверзнется под нашими ногами – мне, воюющему уже вторую Великую войну! Лишь сражаться, пока не убьют, самому уже не веря в победу – как те три римских легиона, окруженных Арминием в Тевтонбургском лесу.
– Интересно, во что верили русские, когда мы стояли под Москвой?
– Не знаю, Генрих. Зато я хорошо знаю, во что не верят  мои солдаты. Снова эта идиотская пропаганда – когда нам рассказывали про мистическое наследие предков и культ древних богов. А в результате даже среди солдат ваффен СС ходят разговоры, что русских победить нельзя, потому что за них арийские боги – и этого не запретить приказом: будут молчать – и что с того? Мы не отказываемся сражаться за Германию – но, вступая в бой, мы уже знаем, что не победим.
– Не вздумай сказать такое фюреру, Пауль. Сочтет предательством, несмотря на прошлые заслуги.
– Вот это удалось найти на захваченной нами позиции русской батареи. Брошюра с описанием наших танков, все характеристики, уязвимые места, толщина брони. И среди прочих, есть описание «тигра-Б» – что это, как не предательство, если, как мне сказали, эти машины еще не были на русском фронте? Это напечатано, судя по дате, два месяца назад. А нам говорили, что применение новейших танков будет для русских полной неожиданностью! И опять нас кто-то предал? Почему мы, легко и часто говоря «предательство», не пытаемся найти подлинных врагов?
– Пауль, успокойся. Насколько мне известно, несколько новых «тигров» проходили войсковые испытания в Португалии, и были там потеряны. Значит, между русскими и американцами отлично налажен обмен информацией.
– Хорошо, если так. Просто трудно верить, когда предают все. Даже те, кто считался нашим старейшим союзником, пусть и сомнительной боевой ценности. Какая муха укусила макаронников, что они не только взбунтовались, но и стали проявлять чудеса героизма?
– Муха по имени Достлер. Как только стало известно о его назначении на пост, аналогичный французскому. А его действия по прибытии были бензином, подлитым в уже вспыхнувший костер. Герр Достлер – человек очень простой, и после напутствия фюрера знает лишь два слова: «расстрелять» и «повесить» – по отношению к бунтовщикам. Сейчас в Италии творится такой гадючник… впрочем, вам этого лучше на знать, Пауль, поскольку эта информация для вас не имеет никакого значения. Подумайте лучше, что вы скажете фюреру на завтрашней аудиенции.
«Знал бы ты, насколько близок к истине – предают все , – подумал Гиммлер, когда за генералом Хауссером закрылась дверь. – Ты всегда был излишне прямолинеен; по достоверным сведениям, до сих пор валленберговский паспорт себе не достал. Ты никогда не поймешь, когда надо выйти из проигранной игры. И позволяешь себе болтать то, что может быть использовано против… Или не будет использовано – пока не знаю».
Рейхсфюрер щелкнул клавишей, скрытой в тумбе стола. Вынул из магнитофона катушку с пленкой, положил в пакет, поставил дату и условный код. Запер пакет в сейф, шифр замка которого знал лишь он один.
«Ничего личного, Пауль – может быть, эта запись никогда и не потребуется».

Вместо эпилога. Пролив Ла-Манш, 3 февраля 1944 года 
Этой ночью на море было большое движение. Не вдоль Английского канала, сверкая огнями, как в мирное время – а поперек, от Корнуолла к Нормандии, в полной темноте. Но, наверное, не в меньшем количестве.
До того по немецкому берегу отработала целая воздушная армия, так что была надежда, что ни одного исправного радара у джерри не осталось. И сейчас в воздухе гудели моторы сотен бомбардировщиков – но немцы не знали, что сейчас, в отличие от каждой ночи последней недели, целями будут не мосты, эстакады, железнодорожные станции и прочие объекты транспортной структуры, а район береговых укреплений Гавра.
В отличие от Бреста или Сен-Назера, это был порт, а не военно-морская база и крепость. Потому немцы, сооружая здесь береговые батареи, сразу столкнулись с проблемой территории – строить пришлось практически в жилых кварталах. Что облегчало задачу боевым отрядам французского Сопротивления, заранее стянутым в Гавр по приказу британского УСО.
Гавр был зоной ответственности 242-й стационарной дивизии береговой обороны. Ее ближайшим соседом была 148-я резервная дивизия. Хотя батареи еще не были полностью готовы, немцы, как положено, организовали «зону безопасности» вокруг огневых позиций, выселив население, перегородив улицы бетонными блоками и колючкой, оборудовав пулеметные точки по периметру, в прочных каменных домах. Потому, хотя по первоначальному плану предполагался захват порта силами одних лишь повстанцев, пусть на короткое время, при более подробном рассмотрении в союзных штабах этот план был отвергнут, как не имеющий шансов на успех.
Но партизаны были готовы действовать. Несколько сотен бойцов, вооруженных автоматами «стэн», сосредотачивались у немецкого периметра. Не для того, чтобы лезть толпой на неподавленные пулеметы, это было бы самоубийством, а сначала для того, чтобы, услышав самолеты, ракетами обозначить цели. Ну а после, когда немцы будут загнаны разрывами под бетон укреплений…
Точно по графику, как только ударная волна самолетов прошла к французскому берегу, у трех больших кораблей посреди пролива раскрылись кормовые ворота, выпуская – нет, не катера LCM, для которых изначально были предназначены американские десантные корабли-доки типа «Эшленд», а нечто, в иной истории должное появиться в европейских водах лишь полтора десятилетия спустя. Коммандос, загрузившиеся в три десятка «vodolets» (интересно, что выторговал Сталин за это изобретение русского ума, показавшее себя на учениях весьма эффектно?), должны были, подойдя строго к завершению авиаудара, подорвать немецкие батареи при помощи партизан, ну а после… «Идущие на смерть приветствуют тебя», – оставалась надежда, что им удастся продержаться до подхода второго эшелона десанта на катерах-охотниках, скоростных и мелкосидящих, не боящихся мин. Только бы захватить и удержать причалы, краны, подъездные пути и продержаться до рассвета – когда над Гавром и окрестностями повиснут сразу две воздушные армии, которые сметут там всё – офицеры-авианаводчики и артиллерийские корректировщики уже были в рядах французских повстанцев. И появятся грозные британские линкоры – «Вэилент», «Малайя», «Уорспайт», «Резолюшн» – и обрушат на проклятых гуннов прицельный град пятнадцатидюймовых снарядов. И подойдет к берегу армада, ночью вышедшая из британских портов – помимо упомянутых линкоров, еще и крейсера, эсминцы, фрегаты ПЛО – и тральщики расчистят путь, и в порт войдут транспорта с главными силами, и высадят прямо на пирсы пехоту и танки.
А что будет дальше? Начнется великое дело освобождения Франции! Все патриотично настроенные французы восстанут против немецко-фашистской тирании! Русские уже на Одере – значит, до того как они снова пойдут вперед, англо-американские войска должны выйти на Рейн, а если очень повезет, то и на Эльбу! Когда проклятые гунны не будут слишком сопротивляться, поняв, что война ими проиграна, и благоразумно решив, что лучше сдаться собратьям по англосаксонской расе, чем диким славянам, имеющим к ним очень большой счет.
И если немцы поведут себя благоразумно, тогда и американцы не слишком нужны? Можно позволить им плестись сзади, но весь триумф первыми войти в Париж, Лион, Марсель – а может быть, и в Гамбург, Мюнхен, Берлин! – должен достаться храбрым британцам.
Потери французов? Войны без жертв не бывает! Искусство политика лишь в том, чтобы это были чужие потери – при соблюдении своего интереса.

Сумерки богов

Благодарю за помощь:
Сергеева Станислава Сергеевича, Павлова Сергея, Лебедева Юрия, Бондаренко Александра Александровича, Николаева Михаила Павловича, Толстого Владислава Игоревича, Бурматнова Романа, Сухорукова Андрея и читателей форумов ЛитОстровок и Самиздат под никами Andy18ДПЛ, Андрей_М11, Комбат Найтов (Night), Superkashalot, Борис Каминский, Михаил Маришин, Тунгус, Сармат, Скиф, StAl, bego, Gust, StG, BVA, Old_Kaa, DustyFox, omikron и других – без советов которых, очень может быть, не было бы книги. И конечно же, Бориса Александровича Царегородцева, задавшего основную идею сюжета и героев романа. 

Лазарев Михаил Петрович. 
Подводная лодка К-25. Норвежское море, Полярное. 
Январь – начало февраля 1944 года 
«Боевой путь атомной подводной лодки “Воронеж” в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов».
С заголовком я поторопился. В этой реальности война закончится явно не в сорок пятом. Пятое февраля сорок четвертого, а наши уже на Одере, и если так дальше пойдет, то через три месяца, максимум полгода, Адольфу придется веревку мылить. Но что записано, уже не сотрешь – документ!
Толстая тетрадь в красном коленкоровом переплете. С листами, прошитыми как положено, и опечатанным шнуром. Не файл в компьютере – сколько еще проживет наша электроника – десять, пятнадцать, двадцать лет, если очень повезет? А бумага, запертая в моем командирском сейфе, – вечная. И если наш «Воронеж» после завершения боевого пути встанет на вечную стоянку, тетрадь останется здесь – документ, написанный собственноручно мной, командиром корабля.
Как мы попали из 2012-го в 1942-й, я не узнаю никогда. Это был не природный феномен – в противном случае «гости из будущего» непременно были бы отмечены в истории. Версия, на которой сошлись здесь научные светила, посвященные в нашу тайну, – что в еще более далеком будущем, веке двадцать пятом или тридцатом, наши потомки экспериментировали с нуль-переносом, чтобы сократить путь до дальних звезд – и вышел побочный эффект, что мы попали в «хронодыру». Если так, то нам чертовски повезло, что не в дальний космос или в мезозой. Впрочем, Курчатов (пока еще не академик) после разговора с Серегой Сирым (наш мех, командир БЧ-5 и единственный человек в экипаже, кто может поддерживать разговор на тему «гнусных теорий Энштейна») предположил, что случилось не перенесение, а «расщепление» временных линий – из той ветки истории мы никуда не пропадали, и я сейчас там тяну службу кап-один мирного времени, старпом Петрович получил другую лодку в командирство, Елезаров благополучно вышел на пенсию – и никто там даже не подозревает, что возник «слепок» того континуума, ведущий самостоятельную жизнь. Это что ж, мы здесь копии самих себя там?
– Не более чем «там» – копия этого мира. Поскольку обе исторические последовательности равноправны. Это лишь гипотеза – но вполне правдоподобная.
Хоть семьи наши там горевать не будут. И СССР (тьфу, Российская Федерация – отвык уже от прежнего имени своего Отечества) не утратит ценную боевую единицу флота. А мы пройдем свой путь здесь, до конца – уже изменив историю настолько, что «схлопывание» линий произойдет очень нескоро, если вообще произойдет.
– Поскольку между разными историческими реальностями (или «параллельными временами»), если это звучит нагляднее, доказан факт обмена материей (в лице нашей лодки), то значит, эти «параллельные» находятся между собой в некоей взаимосвязи. И, по прошествии времени и нивелировании расхождений, могут снова слиться в один временной поток – оставив дуализм «параллельного» отрезка как загадку истории.
Читал у Бушкова про «загадку князя Олега», того самого, укушенного змеей. Две авторитетнейшие русские летописи, признавая сей факт, расходятся как в месте, где это случилось – Киев или Ладога, так и в дате, довольно сильно. Сирый тут же предположил, что на то Олег и был Вещим, то есть колдуном, сумел обмануть время – но от судьбы не уйдешь. Стоп, это выходит, что можно усилием воли время повернуть?
– Слышал, что в йоге такое возможно, – ответил Серега. – Общался я в начале двухтысячных с одним мужиком, в Индии бывавшим и плотно подсевшим на восточную философию, ну «рерихнутым» слегка, так он утверждал, что если низшие ступени йоги – это управление только своим телом, то самая высшая – это именно власть над пространством-временем, когда можно ближнее будущее увидеть, и остановить, и назад отмотать, пока новые причинно-следственные связи не успели образоваться. Сам он, понятно, так не мог, но якобы говорил с тем, кто знает точно.
В итоге, есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе – то науке пока неизвестно. Но не удивлюсь, если, как намекнул мне «жандарм» Кириллов, персональный охранитель нашей тайны здесь, в чине комиссара ГБ в ведомстве Лаврентий Палыча, и в самом деле создано подразделение, ищущее таких, как мы, «попаданцев», а заодно все, не укладывающееся в рамки современной науки. Как в начале двадцать первого века листки вроде «НЛО» и прочей газетной уфологии просто изобиловали слухами, вроде как «на острове Пасхи найдены останки средневекового рыцаря в доспехах тринадцатого века» – вот только абсолютно достоверного, документально подтвержденного факта нет ни одного.
Кроме нас – так что лично я теперь во что угодно поверю.
Так начался наш первый боевой поход, с третьего июля по третье сентября сорок второго года этой реальности, как записано в тетради. Причем выкинуло нас из Баренцева моря далеко в Атлантику, к американским берегам, так что пришлось еще долго идти домой. И не было сомнений, на чью сторону встать – в моем понимании, Отечество не выбирают. Если не знаешь, что делать – действуй по уставу и инструкции. Если нет инструкции – делай как учили. Хуже нет, чем метаться без плана, попав в переплет – огребешь гарантированно по полной и со всех сторон. А потому надо выработать план, которому неукоснительно следовать. Пункт первый – установить связь с властями в СССР. Пункт второй – нанести возможно больший ущерб фашистской Германии. Тем более что мы уже начали его реализовывать, при самом своем появлении потопив немецкую подлодку U-215.
Об обстоятельствах этого факта нас после расспрашивали научные светила. Поскольку та картина сейчас, по размышлении, выглядит предельно странно! Начиная с того, что вот так подгадать по времени и месту, чтобы «материализоваться» как раз там, где проплывал фриц? Но и само столкновение было необычным!
Сначала лодка затормозила, как будто кто-то попытался удержать двадцать тысяч тонн стали и сто тысяч лошадей на месте. Затем какая-то сила подхватила ее и стала выбрасывать с глубины сто восемьдесят метров на поверхность океана. Удар, от которого все попадали с ног, и страшный скрежет разрываемого железа над нашими головами.
Как позже оказалось, это трещал корпус немецкой подлодки (толщиной в три сантиметра броневой стали, выдерживающий погружение на двухсотметровую глубину), мы же отделались выбитыми стеклами на рубке! И масса «немки» меньше тысячи тонн против наших полных двадцати тысяч. То есть мы не должны были ощутить столкновение настолько сильно – но и вряд ли бы отделались так легко! Сирый предположил, что мы всплывали в коконе измененного пространства, который должен был исчезнуть лишь при контакте с достаточно массивным местным объектом, к которому и притягивался при попадании в это время. И так как вода, вытесненная нами, тоже должна была куда-то деться, или расступиться в стороны, то вдобавок возникла неслабая ударная волна, приложившая немцев, а нас достало отдачей. Затем ученый разговор нашего меха и академических светил ушел в такие квантовые дебри, что я полностью утратил нить беседы. Впрочем, интерес был чисто академический – главное, что мы остались целы и полностью боеспособны. А значит, независимо от всех последующих обстоятельств, немцы заплатят нам за все – кого еще нам считать виновными, что домой не попадем?
Вторую немецкую подлодку, U-436, потопили через четыре дня, посреди Атлантики. Чтобы дать экипажу вкусить крови врага – поскольку даже идеально подготовленный солдат мирного времени психологией сильно отличается от фронтовика. Экипаж стандартной немецкой лодки «тип семь», в зависимости от модификации, составляет от сорока четырех до пятидесяти шести человек – берем по среднему полсотни, итого с двух лодок из ста фрицев в живых остался лишь штурман с U-215, которого мы подобрали. И это было лишь начало того, что после немцы назовут Полярным Ужасом.
Затем была атака на конвой у Нарвика. Три груженых транспорта и минный заградитель «Ульм» – ничто не могло спасти их от самонаводящихся торпед следующего века, выпущенных с запредельной дистанции. Затем мы отошли в океан, чтобы через три дня вернуться. Поскольку знали, что немцы поведут в Германию на ремонт карманный линкор «Лютцов»: это было в нашей версии истории, это произошло и здесь. И снова наш удар был успешным, не работали лодки в этом времени на наших дистанциях, скоростях и глубине – фрицы не могли ни обнаружить нас до атаки, ни увернуться. «Лютцов», а также легкий крейсер «Кельн», эсминцы Z-4, Z-27, Z-30, плавбаза. Победы, записанные в тетради под номерами соответственно с третьего по шестой и с седьмого по двенадцатый.
Затем был ракетный удар «гранитами» по аэродрому Хебуктен – причем мы целились не только по стоянке «юнкерсов», но и по жилью личного состава, потому что обучить хорошего морского летчика это долгий труд. В процессе наша команда спецназа, высаженная на берег для целеуказания, мало того что успела подорвать склады горючего, боеприпасов, а заодно радиоузел и электростанцию, так еще при возвращении захватила немецкий катер-тральщик (запись о победе под номером одиннадцать). Его мы после передали нашим, загрузив документами – как трофейными, взятыми в Хебуктене, так и спешно составленной «выжимкой» из нашего послезнания, по текущим военным вопросам. Впрочем, предки оказались гораздо умнее, чем мы о них думали – они уже догадывались, что за сила столь решительно вмешалась в морскую войну на северном театре. В отличие от «попаданческой» литературы (читал я как раз перед выходом опус некоего Заспы: наша ситуация, атомная подлодка проваливается в сорок первый, только в экипаже сплошные истерики, куда там «Дому-2», а местная кровавая гебня – это исключительно психи-маньяки, желающие истребить как можно больше своего же народа), у нас все было гораздо более четко и по делу. Немцы начинали операцию «Вундерланд», рейд линкора «Адмирал Шеер» в Карское море. В нашей истории это завершилось обстрелом Диксона и гибелью нашего парохода «Сибиряков». В этой же – посмотрим, как вы будете бегать от Морского волка (наш радиопозывной для связи с предками), жирные немецкие овечки!
И у нас на борту появился Александр Михайлович Кириллов, старший майор госбезопасности, с тех самых пор наш бессменный куратор, человек очень умный, многоопытный, интеллигентный, ничего общего не имеющий с кошмаром мадам Новодворской – как оказалось, именно он первым тут догадался о нашем «вневременном» происхождении. Так что охота на «Шеер» была уже совместным делом – нас и Северного флота. Потопить – это слишком просто, а вот когда фашистский линкор, получив торпеды по винтам, спускает флаг перед «Сибиряковым», который, числясь сторожевым кораблем, был по сути вооруженным пароходом? Но фрицы знали, что мы рядом и при первом же их выстреле получат полный залп торпед в борт, и мы точно не промахнемся и шлюпок спустить не дадим, так что умрут все, а в ледяной воде погибать страшно. «Шеер» был записан на наш счет, в этой тетради за номером восемнадцать, но объявлено о том не было – и для Берлина ситуация выглядела запредельно позорно! А еще пропали без вести все ушедшие с линкором субмарины: U-209, U-456, U-601, U-251 – причем поскольку наши компы легко взламывали немецкие шифры, мы сумели организовать радиограммы от лица одной из них, перешедшей на сторону Свободной Германии, и никто не мог опровергнуть, даже фрицы из экипажа «Шеера», которых тогда же, в Диксоне, погрузили на баржи и отправили в Норильск – добывать никель для нашей победы. И еще были лодки U-88, U-376, U-408, потопленные в проливе Маточкин Шар при попытке перехватить «Шеер», который наши тащили на буксире в Архангельск (а мы прикрывали этот процесс), а также U-355, U-378 у острова Колгуев и затесавшийся в эту же компанию британец «Си Лайон» (а нефиг следить за нашими действиями без согласования с Северным флотом) и U-591 – у горла Белого моря, последняя наша добыча в этом походе.
Итого двадцать четыре числящихся за нами официально (и эти цифры были тогда нанесены на рубку). Англичанин по сей день считается пропавшим без вести в Баренцевом море.
Мы пришли в Архангельск третьего сентября, завершив свой первый межвременной поход. И всего через два дня – снова в море. В этой версии истории «Тирпиц» вышел на перехват «восемнадцатого» конвоя, и не последнюю роль в этом сыграли мы, ополовинив 11-ю (арктическую) подводную флотилию кригсмарине и оставив авиабазу Хебуктен (одну из ключевых) без опытных пилотов, топлива и боеприпасов. Но вместо конвоя «Тирпиц» столкнулся с нами – в итоге на дне он сам, тяжелый крейсер «Хиппер», эсминцы Z-23, Z-24, Z-28, Z-29. Правда, «двадцать девятый» потопила работавшая с нами в паре К-22 Котельникова (знаменитый наш подводный ас, с которым я свел знакомство еще в Диксоне), эта же лодка добивала «Тирпиц» – живучий же оказался, получив «гранит» и пять торпед, все не тонул, тут на сцене появились британцы и поспешили прихватизировать чужую собственность, причем нам был строжайший приказ не препятствовать – смысл мы поняли, лишь узнав, что конвой PQ-18 беспрепятственно пришел в Мурманск, потому что вся немецкая авиация была занята тем, чтобы помешать англичанам утащить трофей!
Итого двадцать девять официальных побед (не считая британской подлодки) на пятнадцатое сентября сорок второго года. Поскольку «Тирпиц» все же числится «групповой победой», нас и К-22, ну а англичане просто мимо шли, не их же еще участниками писать? Именно наши эсминцы выловили из воды немецкого адмирала Шнивинда, и он возглавил в Мурманске «парад» нескольких сотен пленных. Еще столько же подобрали англичане – из пяти тысяч высококвалифицированного персонала, кадровых моряков кригсмарине, экипажей линкора, тяжелого крейсера и четырех эсминцев. И это было лишь начало пути!
После была Москва. И разговор со Сталиным. После которого я окончательно сделал свой выбор.
Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным бойцом, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров, комиссаров и начальников.
Я клянусь добросовестно изучать военное дело, всемерно беречь военное и народное имущество и до последнего дыхания быть преданным своему народу, своей Советской Родине и Рабоче-Крестьянскому Правительству.
Я всегда готов по приказу Рабоче-Крестьянского Правительства выступить на защиту моей Родины – Союза Советских Социалистических Республик и как воин Рабоче-Крестьянской Красной Армии я клянусь защищать ее мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами.
Если же по злому умыслу я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся.
Мы приняли советскую, сталинскую присягу. А после наш замполит Елезаров (в 2012-м зам по воспитательной работе, но нет такой должности в РККФ) жаловался мне, что ему пришлось отвечать на вопросы личного состава, помнящего присягу РФ – а когда и зачем из текста исчезло «быть честным, храбрым, дисциплинированным», «хранить тайну», «изучать военное дело и беречь имущество», «защищать Родину, не щадя жизни» и «если я нарушу» – зато вместо всего этого появилось про Конституцию и конституционный строй.
И я принял присягу, и перед Сталиным, и перед самим собой – чтобы в этом времени в 2012 году был жив СССР и не было никакой перестройки.
Тогда же в нашей команде появились «академики» – тогда еще не академики, будущие создатели советской атомной промышленности и атомного флота: Александров, Доллежаль, Перегудов, Базилевский и, конечно же, Курчатов. Группа, изучавшая нас, включала гораздо больше людей – но подлинной информацией владели лишь эти пятеро. Изучали серьезно – Сирый говорит, что еще неделя, и он бы доверил Курчатову вахту по первому дивизиону БЧ-5, конечно, под присмотром. С борта выгребли почти все документы, книги, ноутбуки. У нас появилось место у стенки Севмаша, залегендированное под бригаду строящихся кораблей и приспособленное, насколько это было возможно в этом времени, для стоянки атомарины. Мы отдыхали почти месяц, а затем…
В этой реальности принесенная нами информация позволила осуществить освобождение Заполярья не в октябре сорок четвертого, а ровно на два года раньше. Потому что главной коммуникацией у немцев было море, сухопутные дороги от Петсамо на юг Норвегии отсутствовали как класс, а в Финляндию шла плохая грунтовка (немцы умудрились соорудить еще и канатную дорогу, но все равно этот путь не мог равняться с морем, не покрывая и малой доли потребностей немецкого фронта). Морем же в Германию вывозился стратегический груз, никелевая руда. И в наших силах было сделать гораздо больше, чем Северному флоту. Вернее, Северный флот при нашей поддержке получал совершенно иные возможности.
Третий поход – десять дней в середине октября. Истребление немецкого конвоя, мы записали на счет лишь три транспорта из шести, еще один тральщик и подлодку U-703, прочее же, включая лодки U-403 и U-435, сработали эсминцы, по нашей наводке. Зато мы дважды еще ударили «гранитами» по аэродромам, Лаксэльв, и снова Хебуктен, в первом из них, как удалось узнать, погиб весь летный состав, собравшийся в казарме на какое-то торжество. Четвертый поход – короткий, от Полярного до Петсамо, и назад. Три транспорта с никелевой рудой были взорваны прямо в порту нашими боевыми пловцами из двадцать первого века, ну а мы на отходе потопили торпедами два сторожевика, бросившиеся нас ловить (и еще шесть на счету дивизиона эсминцев, нас прикрывавшего). Итого тридцать девять единиц на нашем счету.
Пятый поход, на Седьмое ноября. Наши штурмовали Петсамо, немцам срочно надо было подбросить подкрепления. Из Германии шел большой конвой, прикрываемый эскадрой – тяжелый крейсер «Принц Эйген», легкий крейсер «Нюрнберг», четыре больших эсминца-«нарвика», почти два десятка сторожевиков. И против этой силы были наши шесть эсминцев и пять подлодок (первый, котельниковский дивизион), а еще мы в довесок. На этот раз мы начинали, а после лишь дирижировали оркестром, координируя атаки на ослабленную немецкую флотилию: «Эйген», «Нюрнберг», эсминцы Z-31, Z-32, Z-37, были потоплены нами, как и транспорт «Саксония» с солдатами на борту – и то, что осталось, уже не могло нам противостоять, с учетом радара и акустики следующего века, дающего целеуказания своим и ставящего помехи чужим. Шесть наших побед – и последний раз, когда мы применяли «граниты», дальше мы воевали исключительно как торпедная лодка. На счету Северного флота эсминец Z-25, две подлодки, все транспорта, кроме «Саксонии» и еще двух спустивших флаги, и десяток мелочи – спастись удалось лишь нескольким сторожевикам. И наши взяли Киркенес.
Два месяца мы стояли на Севмаше, прошли докование. И встретили Новый, 1943, год. Наши прорвали блокаду Ленинграда, причем не просто пробили коридор у берега Ладоги, а отбросили немцев аж до Витебской железки, нанесли тяжелое поражение группе армий «Север». Но еще большая катастрофа ждала гитлеровцев под Сталинградом – предки сумели здесь осуществить план «Большой Сатурн», не только окружение Паулюса, но еще и удар на Ростов и гибель в котле всего южного крыла немецкого фронта. Здесь не было нашего отступления от Харькова в марте, эпопеи «Малой земли» и Курской дуги – немецкие дивизии, в нашей истории сыгравшие там главные роли, в этой реальности погибли в донских и кубанских степях, или были разбиты, вводимые в бой по частям в надежде заткнуть прорыв. А мы проходили техобслуживание и принимали новые торпеды. Наш «родной» боезапас был истрачен еще во втором походе, кроме нескольких единиц, переданных предкам для изучения. Но даже торпеды 53-38У этих времен, в сочетании с нашей БИУС и локатором, оказались весьма эффективны (третий поход, атака конвоя), а затем местные товарищи сумели нас удивить, дав нам совершенно новое оружие. Торпеды с акустической пассивной головкой, или с наведением на кильватерный след (в принципе, идея не слишком сложная, надо было лишь додуматься), и наконец, с двухплоскостным управлением по проводам – пусть пока лишь опытные партии, малой серией, почти штучная сборка – но работает! А что стоят в разы дороже простой торпеды – так немцам каждое потопленное корыто обойдется еще в большую цену.
Мы испытали эти торпеды в шестом, январском походе. Нам сообщили, что на перехват конвоя PQ-20 (в этой реальности не было приостановки северных конвоев почти на год после «восемнадцатого», и они продолжали носить то же обозначение, Пе-Ку) собирается выйти фашистская эскадра во главе с линкором «Шарнгорст», а кроме того, немцы развернули в море больше десятка подлодок. И здесь не было «новогоднего» боя, потому что оба его «героя» – и «Лютцов» и «Хиппер» – уже были потоплены нами. Вместо него намечалось вот это, «Шарнхорст» с эсминцами. Что ж, любой подводник мечтает потопить вражеский линкор.
Может, немцы и хорошо все рассчитали. Но не учли нас, вломившихся в их план, как слон в посудную лавку. Погибли U-334, U-622, U-657, U-354, U-625 – и спасенных не было. А вот «Шарнгорст» ушел, удирал полным ходом, мы сумели достать лишь Z-38, концевой эсминец из его эскадры. После мы всплыли и подобрали десяток пленных (из трехсот тридцати человек экипажа), и тогда впервые услышали от немцев про Полярный Ужас, «входить в район моря, где есть лишь подозрение, что Он там, это громадный риск, а встретить Его – это верная смерть». Победы, записанные в тетради под номерами с 46 по 51. И еще две неофициальные – про «Си Лайон» уже сказал, а еще была английская же лодка «Трайдент», попавшая под наши торпеды в пятом походе (причем союзники влезли в наш район, без уведомления штаба СФ – тоже заинтересовались персонально нами?).
Седьмой поход – неделя в середине февраля, разгром немецкого конвоя у Нарвика. В этом сражении наш «Воронеж» играл роль, скорее, корабля управления, мы не заходили за линии немецких минных заграждений, где работали наши торпедные катера. Четыре транспорта и прочая мелочь – но мы записали на счет лишь лодку U-606 (запись в тетради под номером 52), и еще одна, U-629, была потоплена эсминцами по нашей наводке.
А вот дальше пошли сплошь неофициальные победы. Восьмой поход – конец февраля – март, в Атлантику, к Гибралтару. Наверху явно решили использовать нашу уникальную боевую единицу как «Летучего голландца» из романа Платова – для решения не столько военных, как политических проблем СССР. Я так и не узнал, что за груз был на испанском транспорте «Галисия», на который мы охотились, по прямому приказу из Москвы. Ну а что под наши торпеды попал еще и крейсер «Канариас» – так, господа франкисты, это вам плата за советский теплоход «Комсомол», потопленный этим же пиратом в тридцать восьмом, без войны, по пути не в республиканскую Испанию, а в бельгийский Гент (ошиблись, ну и мы сейчас тоже). Кстати, мне за перевыполнение плана не последовало ни репрессий, ни наград – только устное предупреждение, чтобы больше так не делал.
Итого записи в тетради под номерами 3 и 4 (неофициальные). Официально же обе цели потоплены неопознанной подлодкой, предположительно британской.
И наконец, девятый поход, снова Атлантика. Уран для «Манхеттена» доставляли из Бельгии, канадские рудники стали играть значительную роль гораздо позже. Первой нашей жертвой была U-181, чью роль и позывные в радиоэфире мы взяли себе. Мы подловили ее, под командой «бриллиантового» мега-аса кригсмарине Вольфганга Люта, в момент встречи с U-516, которую мы тоже потопили. А самого Люта выловили и после сдали в лапы кровавой гэбни, не знаю что с ним стало после. Зато у нас были полностью развязаны руки, ведь все, что отныне сделаем мы в отношении кораблей и судов пока еще союзного флота, будет на счету у «виртуальной» U-181, которая исправно выходила на связь с Берлином, докладывая о победах. Но именно поэтому мы не могли вписать обоих немцев в свой официальный счет – одна считается пропавшей без вести по неизвестной причине, вторая же, как сообщила мнимая U-181, «погибла от детонации собственных торпед».
Легкий крейсер ВМС США «Бирмингем». И транспорт «Чарльз Кэрролл» с грузом урановой руды. Сначала он был захвачен нашей командой спецназа из будущего, а затем содержимое его трюма было перегружено на наш пароход «Краснодон». Это была программа-максимум – минимальным результатом было бы простое потопление судна. Но в случае успеха советская атомная программа могла быть ускорена на два-три года. И есть шанс успеть раньше американцев, избежать их атомного шантажа СССР.
Экипаж «Кэрролла»? Простите, вы оказались не в том месте и не в то время. И вас убивали не мы, русские, а по легенде, испанские наемники Абвера, высадившиеся с борта немецкой подлодки – попробуйте доказать обратное! После перегрузки руды на «Краснодон» мы приняли десантников на борт и затопили американский пароход, послав радиосообщение: «SOS – атакован немецкой подводной лодкой», также радировав и от лица U-181 о победе правильным немецким шифром на установленной волне. Затем наше судно начало путь к советскому порту – ну а мы ходили внизу, готовые топить любого, кого сочтем опасным.
Итальянская подлодка «Архимед». Числится пропавшей без вести. Хотя ее командира и четверых офицеров мы взяли в плен.
Подлодка U-198. Тоже «пропала без вести». Поскольку нас в том районе быть никак не могло.
Линкор «Айова» (США). Впрочем, тут страну можно не указывать. Как и легкий авианосец «Белью Вуд», под тем же флагом. Вообще-то мы не имели намерения их топить – просто задержать, чтобы американская эскадра не заметила «Краснодон» и не имела желания остановить его для досмотра. Кто ж знал, что всего одна торпеда вызовет на авианосце такой пожар, что его не удастся взять под контроль? Ну, а «Айова» лишь получила по винтам самонаводящейся торпедой и вполне могла бы дохромать до базы – вот только после U-181, как положено, вышла на связь, сообщив об атаке, с указанием координат, курса и скорости цели. И немцы открыли успешный сезон охоты – ну а мы тут причем?
Легкий крейсер «Сервера» (Испания). Эсминец «Лепанто» под тем же флагом. Официально числятся как ошибочная атака итальянской лодки «Архимед», о чем также ушло радиосообщение в Рим на правильной волне, с шифром и позывными. Вот только испанцы отчего-то решили, что это снова англичане, что в сумме с результатом нашего прошлого похода, «испанским следом» в деле «Кэрролла» и желанием Гитлера захватить Гибралтар дало совершенно неожиданный и убойный результат – вступление в войну Испании на стороне рейха. Но это уже большая политика, в которую мы не лезем – и наверное, там были и другие факторы, о которых я не знаю?
Подводные лодки U-71, U-72, U-101. Не на нашем официальном счету, поскольку не могло быть в том месте и в то время ни одного боевого корабля советского флота, и оттого «пропали без вести, причина неизвестна». Хотя немецкие пленные говорили, что после сдачи «Шеера» и непонятной роли в этом их субмарин есть приказ Гитлера, что все моряки «без вести» по умолчанию считаются изменниками, с заключением семей в концлагерь. Что ж, фашисты проклятые, это ваши проблемы!
Итого целых тринадцать неофициальных побед, в дополнение к четырем до. «А вас там нэ было, товарищ Лазарэв, вы поняли мэня?»
Десятый поход, начало сентября. Когда в море были замечены немецкие лодки совершенно нового проекта, оказавшиеся аналогом «тип XXI» нашей реальности, здесь появившиеся на год раньше. Еще недоведенные, «сырые», кто-то из них успел погибнуть на Балтике в процессе испытаний – но даже в таком виде они заметно превосходили «семерки» и «девятки». И мы снова вышли на охоту и одну утопили – U-1504, другая же от нас ушла, потому что из Нарвика появились эсминцы и нам пришлось вместо поиска подводного противника вступить в сражение с немецкой эскадрой, итог – потоплены Z-16, Z-20, Z-33, а вот лодка успела залечь на дне и мы ее так и не нашли. Записи в тетради с 53 по 56. Наград не получил, впрочем и порицаний тоже, ну и ладно.
Одиннадцатый поход. Конец сентября – начало ноября. Атлантика и Нарвик. Снова политические игры, в результате кроме «законных» U-78, U-80, U-91, U-675 у нас на неофициальном счету британская лодка «Таку» – числится потопленной нашим судном ловушкой (а нечего, джентльмены, советские транспорты топить, маскируясь под немцев). Юмор же в том, что англичане уверены, что наш пароход сопровождала подлодка Свободной Германии, прикинувшись американцем – и потопила британца, притворявшегося немцем. Записи в тетради с 57 по 60 и номер 18 в «неофициальном» разделе.
Двенадцатый поход, декабрь. Норвежское море, встреча и проводы дорогих гостей. В этой истории нет Тегерана-43 (поскольку там рядом в Ираке немцы, а в Индии японцы), есть Ленинград-43, встреча трех вождей. И целый флот к нам в гости – ну а мы обеспечивали, устроив очередное истребление немецкого подплава. Сильно фюрер им хвоста накрутил, что полезли толпой в наши воды, не страшась Полярного Ужаса – ну, пришлось проучить: U-96, U-226, U-229, U-230, U-231 и жемчужиной коллекции – U-1507, еще одна «двадцать первая». Все официальные, записаны под номерами с 61 по 66.
А фронт двигался на запад. В этой версии истории, как я уже сказал, не было Курской дуги, потому что немцы потеряли в суперкотле не только Паулюса с двумя армиями, а две группы армий! И наши в темпе вышли на Днепр еще зимой, затем там фронт стабилизировался до июня – и если в нашей родной реальности форсирование Днепра развернулось после Курска и выхода на берег с боями, то здесь наш исходный рубеж уже был по левому берегу. А главное, из-за того, что в зимнюю переломную кампанию у нас потери были меньше, у немцев больше, то и накопление опыта, боевая учеба у наших шли быстрее, а у немцев наоборот!
И чтобы компенсировать потери, немцы не придумали ничего лучше, чем попытаться взять нас числом. Еврорейх – объединение под Гитлером всей Европы: Франция, Голландия, Бельгия, Норвегия, Польша – мобилизует войска на Восточный фронт. Количество впечатляло – но качеством вся эта европская шваль была много ниже ветеранов вермахта, погибших в южном котле, заменить потерянные дивизии Гитлеру было нечем. В итоге, на 1 января 1944 года вся советская земля освобождена от оккупантов. И здесь, на севере, наши не только Печенга (Петсамо), но и Киркенес, и Варде, и даже Нарвик – все северное побережье Норвегии, до Тронхейма и Буде. А в наши порты идут союзные конвои, без помех.
Новый 1944 год мы встречали в море, провожая союзников. Так я и не узнал, были ли Черчилль и Рузвельт на борту англо-американской эскадры, или летели самолетом, а флот – чтобы нам пыль в глаза пустить? Довели пока еще союзников до острова Медвежий, границы британской зоны ответственности, и вернулись в Полярный шестого января.
Думали, отдохнем наконец. А тут такое творится! Погрузка войскового конвоя производится в предельно сжатые строки, чтобы затруднить противнику своевременные контрмеры, даже если хорошо сработает его разведка. На транспорта принимают войска, причем не только морскую пехоту и стрелковый полк, но и тылы, батареи береговой обороны, батальон аэродромного обслуживания и огромное количество запасов, как на полгода автономных действий, и что вовсе непонятно – какие-то гражданские, ну и те, кто надо – погранцы и НКВД. Конечный пункт пока не объявлен, что дает простор для слухов. Одни говорят, Тронхейм. Так ведь вроде еще не взяли его – ну вот-вот, чтобы времени не терять. Другие же про Новую Землю или острова Франца-Иосифа – что там собираются секретную военно-морскую базу строить.
Когда же я в штабе узнал истинную цель, то сначала не поверил. Какой немецкий десант на Шпицберген, фюрер, что, умом тронулся совсем? Высадиться там положим, нетрудно, например, чтобы базы субмарин и патрульной авиации основать – а после снабжать как? Там же ничего кроме угля нет, все придется с материка везти – солярку, торпеды, провизию. И это при том, что от Арктического флота рейха рожки да ножки остались – обеспечить эту коммуникацию немцы ну никак бы не сумели!
– Михаил Петрович, так прямо написано в приказе из Главного Штаба, из Москвы. Наша разведка получила информацию, и мы вынуждены превентивно занять Шпицберген, чтобы устранить угрозу союзным конвоям, – сказал Зозуля, будущий главком флота, а пока лишь заместитель начальника штаба СФ. – Так и будет заявлено их представителям, когда корабли уже выйдут в море. Тем более что фактически и Норвегия, и англо-американцы отказались от своего суверенитета над Шпицбергеном, после мартовского набега «Шарнгорста» эвакуировав оттуда свою администрацию, войска и большую часть населения.
Судя по тому, что мы из Нарвика, Киркенеса и Варде, очень похоже, уходить не собираемся, то не удивлюсь, если сейчас замполиты проводят накачку экипажей и десанта: «Вернем СССР Грумант – исконно русскую землю!» Тем более что международный статус Шпицбергена определен неясно. О древней истории молчу – хотя доказано, что русские поморы ходили на землю Грумант за морским зверем еще в те времена, когда викинги про эти острова и не слышали. Достоверное нанесение этой земли на европейскую карту – это конец шестнадцатого века (экспедиция Баренца, того самого, в честь которого море). После чего культурно развитые голландцы и датчане за какие-то полвека перебили вокруг всех китов и моржей (куда тут каким-то поморам, не знавшим капитализма – вот как надо от природы брать!), и до начала двадцатого века этот архипелаг был интересен всем державам не больше, чем Антарктида. Затем тут нашли уголь – и уже в 1920 году (без России) острова закрепила за собой Норвегия (государство, само насчитывающее тогда аж пятнадцать лет отроду). Правда, СССР в 1935-м тоже присоединился после к этому соглашению, что позволило нам иметь на Шпицбергене в концессии шахты и рабочие поселки. Вот только та Норвегия не была членом Еврорейха – а раз так, то хрен вам, бывшие викинги, а не «рыбные войны» конца века, когда ваша береговая охрана хватала наших рыбаков, а вы сами ловили где вам заблагорассудится. А уж в самом начале творили у нас полный беспредел!
Сотни норвежских промысловых судов вторглись во внутренние воды РСФСР – от Мурманска до Архангельска – и начали беспрецедентный, хищнический бой тюленей. Были истреблены десятки тысяч этих животных. Уничтожались даже беременные самки и только что родившиеся детёныши. Нашего Северного флота тогда еще не существовало, да и пограничных катеров в те годы в этом районе не было – ещё шла Гражданская война, а ноту протеста РСФСР Норвегия просто «не заметила» – ведь мы для них были недочеловеками! Как же, они потомки викингов, ихний Рюрик у нас якобы царствовал! Мрази и бандиты они, а не избранная раса! Ворье! Кое-что тогда мы, конечно же, попытались сделать – весной 1921 года в РСФСР было издано распоряжение о конфискации судов-нарушителей, их снастей и улова и об уголовном преследовании лиц-нарушителей. И когда, с началом промыслового сезона, в Белое море вновь вторглась армада норвежских промысловых судов, катера погранохраны задержали несколько браконьерских шхун. В ответ МИД Норвегии направил хамскую ноту с требованием вообще ликвидировать понятие «советские территориальные воды» для северных широт, сместить госграницы России к кромке побережья в Баренцевом и Белом морях и объявить всё Белое море и районы за полуостровом Канин Нос «открытым морем».
В 1922 году произошло очередное массовое вторжение норвежских браконьеров. В этот раз советские пограничники задержали уже несколько десятков зверобойных шхун. Норвежцев это взбесило – какие-то недочеловеки славяне им перечат! И в 1923 году норвежскую промысловую флотилию сопровождал норвежский броненосец береговой обороны, вооруженный орудиями калибра 210 и 150 миллиметров, который открыл артиллерийский огонь по нашим пограничным катерам, пытавшимся помешать истреблению тюленей. Противопоставить норвежцам мы тогда ничего не могли – пограничные катера имели по одной 37– или 47-миллиметровой пушке и по паре пулеметов. Браконьерская акция 1923 года оказалась наиболее варварской. Эти сволочи тогда погуляли от всей души и оторвались по полной! Норвежцами было забито свыше 900 тысяч голов тюленей, что подорвало их естественное воспроизводство, и беломорский тюлень стал исчезать. На ноту протеста нашего правительства, в которой было отмечено, что вход военного судна в территориальные воды без объявления войны является беспрецедентным случаем, норвежский МИД, эти белокурые скоты, нахально ответил, что Норвегия «вела и будет вести лов там, где ей нужно».
Капитан второго ранга Елезаров тоже проводит политбеседу. Говорит, что поголовье беломорского тюленя после той бойни не восстановилось и в конце двадцатого века, и ущерб рыбным запасам также был огромный. А норвежские пираты тогда, в начале двадцатых, обнаглели настолько, что не только били тюленей, но и высаживались на берег, убивали и грабили население в русских деревнях – на карту гляньте, где Белое море, а где Норвегия! И продолжалось такое до тех пор, пока не был построен Беломорканал, на севере у нас появился флот – после чего норвежских браконьеров из наших вод как ветром сдуло.
Наверное, и на Северном флоте сейчас в сорок четвертом много таких, кто потомков викингов на нашей земле видел своими глазами или наслышан от родителей – недавно совсем это было, двадцать лет едва прошло. И приказ товарища Сталина с радостью исполним – выходит, что наш Вождь ничего не забыл, и черта с два норвежцы острова после войны назад получат! Ну а как в Москве обоснуют, то дело дипломатов!
Устали мы, конечно. В нашем времени атомарины с такой нагрузкой никогда не эксплуатировались. Хорошо, корабль только из капитального ремонта был, а люди? По уму и правилам, после большого похода экипажу нужен отдых, вот только нет у нас сменщиков, второго состава, а война идет. И другой такой боевой единицы у ВМФ СССР в этом времени нет. В нашей истории немецкие подлодки проникали в Карское море еще осенью сорок четвертого! Здесь же они, в значительной степени благодаря нам, «Полярному Ужасу», не отваживаются появляться даже в северной части Норвежского моря. А теперь, выходит, те, кто на флоте после служить будет, скажут нам спасибо – если в этой реальности наш Северный флот базироваться будет не к востоку, а к западу от Полярного. Станут Мурманск и Полярный тыловыми базами, как на Балтике Ленинград и Кронштадт, а впереди как Прибалтика и Калининград будут Киркенес, Варде, Вадсо и Нарвик. Вообще-то климат там приятнее и мягче, жить и служить легче. И не будет баз «вероятного противника» у нас под боком – откуда выходят их лодки и катера и взлетают самолеты нам наперехват.
Норвежцы, конечно, заявят протест – их король, в отличие от французов или датчан, в сороковом честно сбежал в Англию и осуществляет оттуда свой суверенитет. И британский боров его поддержит и на визг изойдет – слышали мы это уже: «Россия в исторических границах» – то есть времен Куликовской битвы, если дать им волю. Так что пусть визжат – стерпим. Поскольку хорошими для Запада мы станем, лишь если самоубьемся – и надо быть Меченым или Борькой-козлом, чтобы этого не понимать.
Головко поднял флаг на «Диксоне», он же бывший «Шеер». Вышел наконец из ремонта, как еще прошлой весной в набеге на Нарвик немецкую авиаторпеду словил. Разговоры ходят, что там в экипаже до сих пор на нескольких старшинских должностях немцы еще из прежней команды, принявшие присягу «Свободной Германии», уж больно техника сложная и капризная, и нестандартная для нашего флота. Так что очень может быть, что после Победы трофей вернут флоту ГДР. А может, все-таки оставят здесь на севере, все ж самая крупная боевая единица, линкор, хотя и «карманный», по артиллерии сильнее любого тяжелого крейсера. Еще в охранении шесть эсминцев из десяти имеющихся на СФ, и с десяток мобилизованных тральщиков и сторожевиков, бывших рыбаков. И мы в глубине ходим – главной противолодочной силой.
Охраняем конвой вторжения – простите, силы освобождения и защиты Шпицбергена от немецко-фашистской агрессии! – имея категорический приказ топить любую чужую подлодку, пытающуюся сблизиться, не дожидаясь никаких дополнительных указаний. Нам сообщили информацию по флоту Свободной Норвегии – корабли британские, действуют из британских баз, оперативно подчинены Роял Нэви, но под норвежскими флагами и экипажи из норвежцев, тех, кто успел сбежать в Англию вместе со своим королем. Список почти совпадает с тем, что было в нашей истории – на сегодняшний день в строю шесть эсминцев, в том числе два новых, английской постройки, и четыре американских прошлой войны (из числа той полусотни, за которую Британия в сороковом отдала все свои базы в западном полушарии, так «волки Деница» в Атлантике достали), теперь залежалый товар можно и союзнику переуступить. Еще с десяток фрегатов и корветов ПЛО, полдюжины тральщиков, четыре десятка разных катеров. Но главное отличие – старый крейсер «Даная», у норвежцев переименованный в «Один» (не числительное, а самый главный скандинавский бог). Или боров собирается своих мосек на нас науськать, а сам в стороне? Ну раз так, то и нам стесняться нечего – разбирайтесь после, чья «неопознанная» подлодка вас потопила!
– Михаил Петрович! – Тон, каким товарищ комиссар госбезопасности произнес это, напомнил мне «Семен Семеныч!» из незабвенного фильма. – Мы ваши военные таланты ценим, но политические вопросы уж позвольте тем, кому надо, решать. Известно ли вам, что король Норвегии Хокон еще в октябре, как мы Нарвик взяли, направил СССР ноту, где требовал ни больше ни меньше – немедленно передать ему всю власть на освобожденной от немцев территории его королевства? Причем с чисто формальной стороны он прав – поскольку юридически остается законным норвежским правителем, в отличие от немецкой марионетки Квислинга, который, по международному праву, никто и звать никак, – так что строго по закону мы даже требовать ответа с норвежского государства за участие в Еврорейхе права не имеем. Так ответили ему, что пока идет война, ваше величество, Советская армия будет находиться там, где того требует военная необходимость, и никак иначе – конечно, если у вас есть какие-то вооруженные силы, то присоединяйтесь, выделим вам участок фронта. Но ведь нет таковых – экипажи кораблей еще кое-как укомплектовали, а ни одной сухопутной дивизии свободонорвежцы не имеют. Тем дело и кончилось – ну а что после войны будет, товарищ Сталин решит. Ну а сейчас, очень я надеюсь, мы мирно войдем – хотя и наше ведомство, и штаб флота обязаны план иметь на самый худший вариант.
Что было на Шпицбергене в эту войну – вспоминаю, что нашлось на компе у Сан Саныча, нашего любителя военной истории. Очень кратко: там были и три наши шахты, при одноименных поселках Грумант, Баренцбург, Пирамида, и добыча угля там велась до августа сорок первого, когда все люди, почти две тысячи нашего персонала, включая консульство, были эвакуированы в Архангельск. В это же время англичане вывезли и жителей норвежских поселков. И лишь тогда на островах появились немцы, построили метеостанцию, аэродром, пункт дозаправки и снабжения подлодок. Однако уже в мае сорок второго в Баренцбурге высадились «английские» норвежцы с двух кораблей и сумели уничтожить малочисленных немцев. С тех пор, несмотря на немецкие бомбежки, обстрелы и даже фашистский десант (в нашей истории в сентябре сорок третьего сюда подходили линкоры «Тирпиц» и «Шарнгорст» в сопровождении эсминцев, расстреливали поселки, высаживали на берег солдат), контроль за архипелагом прочно оставался в руках норвежцев.
Что мы имеем сейчас? У нас после того набега «Тирпица» (где он первый и единственный раз за всю войну стрелял главным калибром) англичане вывезли большую часть уцелевших из гарнизона, оставив шесть десятков человек. Здесь же, после мартовского выхода «Шарнгорста», когда он также по пути обстрелял Шпицберген, англичане тоже сочли бессмысленным и опасным держать там сколько-нибудь значительный гарнизон. Да и не до того было Британской империи в это тяжелое для нее лето, ну а уголь в Англию ввозить – это полный сюр, так что нам известно лишь о норвежских постах в Баренцбурге (главная база) и еще трех местах, общей численностью не больше полусотни людей. Есть однако военный комендант, и одна батарея, три 100-миллиметровых орудия. Шахты законсервированы, на текущие нужды идет уголь из уже добытых запасов (много ли паре взводов нужно?). Однако ведь наших концессий на Шпицбергене никто не отменял? Ну вот, СССР и возвращается, вступить во владение своим имуществом. А что будет нас там несколько тысяч, военных и гражданских, против ваших пятидесяти – так это ваши проблемы. Встать мы там намерены твердо – и полноценную военно-морскую базу развернем, и аэродром, и береговые батареи, и шахты заработают, выдавая уголек, в Мурманск его отсюда везти ближе и дешевле, чем из Воркуты – оживут поселки, как до войны. Ну, а после Победы «будем посмотреть»: если мы из Нарвика не уйдем, то с исконно русской земли Грумант – с какой стати?
Идет по морю конвой, а в глубине скользит стопятидесятиметровая сигара атомарины. Нас не видно и не слышно, но мы здесь. А немец, которого услышим мы – не увидит и не услышит уже больше ничего. Почти сорок одних лишь субмарин на нашем счету! А если вылезет кто-то жирный, линкор «Шарнхорст», например, для нас это не противник, а добыча. А то «Айову» нам не засчитали, «Тирпиц» тоже середина наполовину. Всегда мечтал линкор потопить!

Здесь день перепутался с ночью,
Которые сутки подряд
Лишь тихо приборы стрекочут,
Лишь тускло плафоны горят.
Но крякнет стальная обшивка
Порой на такой глубине,
Где малая даже ошибка
Опасною станет втройне.

Елезаров в кают-компании пошутил мрачно – мы сейчас как мировой коммунизм, в смысле, ничто и никто не помешает его победе, кроме нас самих. Люди мало того что устали – а когда до них действительно всерьез дойдет, что нет пути назад, нет той страны, откуда они пришли, в СССР образца сороковых все иное, включая бытовые мелочи? Когда мы только сюда попали, это воспринималось как-то отвлеченно, а после все на внутренней мобилизации было, как в боевой службе там, в двадцать первом веке – или на борту, или в базе, или на заводе. Но нельзя так без конца – если мышцу расслабить нельзя, судороги случаются, а психика может пойти вразнос, случаи известны – то ли люк кому-то захочется открыть на стометровой глубине, то ли просто на своем боевом посту ошибется и не тот выключатель повернет. Скорее бы Победа, ну чтоб Еврорейху быстрее сдохнуть! Тогда нашим основным делом будет, на Севмаше служить образцом для конструкторов советского атомного подводного флота, отдохнем наконец! Хотя если у кого-то возникнет срыв, это будет проблема, ведь все мы, кто «из будущего», здесь носители тайны «ОГВ», Особой Государственной Важности – степень секретности введена специально под нас. И куда деть того, кто ей обладает?
Немцев по пути не встретили, союзников тоже, дошли без проблем. Пока наши высаживались, разгружались и, надо полагать, вступали в контакт с местными властями, мы ходили в заданном районе к югу. Судя по отсутствию тревожных сообщений, операция развивалась успешно. И ни одна сволочь не пыталась прорваться к месту, где выгружался конвой – ни немецкая, ни английская, ни норвежская! – нечем было нам увеличить свой боевой счет. А хотелось бы добрать трехзначную цифру на рубке до Победы! И чтобы разные мысли в голову больше не лезли.
Ну вот, дождались! Сначала доклад акустика, контакт, по сигнатуре опознан «Куйбышев», пеленг 20. Не только идет в нашу сторону, но и что-то передает по звукоподводной. Так, кодовый сигнал – для нас есть сообщение с берега: срочно всплыть для сеанса связи. Выходим на перископную, поднимаем антенну – ответ «Куйбышеву», что приняли, и «квитанцию» на берег: готовы, слушаем. Не проходит и пары минут, как из БЧ-4 докладывают: принят пакет. Расшифровываем. Началась работа!
К нам гости. Крейсер, четыре эсминца и транспорт с десантом. Место, курс и скорость по данным авиаразведки. Нам приказано не допустить, но работать в мягком варианте. То есть помешать продолжить путь. Если отвернут – не преследовать и не добивать, ну а если окажутся упрямыми, то сорри, джентльмены!
И вопрос политический – за кого играть будем? Нет у нас сейчас под рукой U-181, как тогда в Атлантике – ну если только после пробежаться и кого-нибудь поймать? Ладно, о том после будем думать! Сейчас же вместе с Сан Санычем (наш бессменный командир БЧ-1) колдуем над картой. Определяем район поиска – такую цель, как эскадра, с нашей акустикой не пропустим. И вперед!
Противника обнаружили легко. Сближаемся. К радости акустиков, типы незнакомые, пополняем нашу коллекцию сигнатур, «звуковых портретов». Старый крейсер «Даная» – это антиквариат уже, нам малоинтересен. И два эсминца из четырех компьютером опознаны – американские «четырехтрубники», аналог наших «новиков», попали в нашу базу данных еще в июле сорок второго, конвой в Атлантике. А еще два – это что-то новое! Ну, если это норвежцы, то значит «тип S», совсем новейшие, в строй вступали в сорок третьем. После у разведки уточним, они или нет.
Наверху полярная ночь и хорошая волна, но пока не шторм. Потому вполне можно с перископной глубины выставить антенну РЛС. Привязываем картину к планшету – засекаем дистанцию и скорость. Теперь, даже когда уйдем на глубину, компьютер по одной лишь акустике в пассивном режиме, дающей пеленг и скорость его изменения, может рисовать достаточно точную картину. Ордер стандартный – впереди два новых эсминца, идут строем фронта. За ними в полутора милях крейсер, ему в кильватер транспорт. И два старых эсминца по флангам, миля справа, миля слева. Курс 30, скорость 10 узлов.
Ждут атаки подлодок спереди и спереди-сбоку? Против лодок этой войны разумно, вот только мы куда быстрее и незаметнее. Выходим слева от их курса, к западу. Если они не повернут, то пройдут от нас всего в трех милях. Ну а если, по закону подлости, повернут, все равно это уже ничего не изменит. Лодки этой войны, с подводной скоростью четыре узла (или десять, но всего на один час) не успевали бы уже занять новую позицию. «Двадцать первая» с ее шестнадцатью, может, и успела бы, но тоже вопрос, чтобы заряда аккумуляторов и на последующее уклонение с отходом хватило. Ну а нам о том и думать не надо – на глубине и тридцать узлов дадим, на любое время, а вот эсминцы против волны и этого не вытянут.
Ныряем на глубину сто. Вот фланговый эсминец прошел мимо нас и продолжает удаляться, до него дистанция по планшету одиннадцать кабельтовых, до транспорта двадцать два. У Бурого все данные для стрельбы готовы, на полный залп, четыре торпеды – две с акустикой на винты, две на кильватер, у одной пары программа установлена на задержку включения СН, к безопасному удалению от лодки добавить еще десять кабельтовых, чтобы эсминец игнорировали. Скорость шесть узлов, нас пока не обнаружили, пошел обратный отсчет! Залп!
И сразу вниз на сто пятьдесят, маневр уклонения. Эсминец, кажется, что-то услышал, но мы были от него неудачно, за кормой, свои же винты в этом секторе все заглушают. Впрочем, для тех, кто на транспорте, уже без разницы! Можно было и одной торпедой стрелять, как тогда по «Айове»… но нет, как доморощенное СН будет работать на волне – это все же вопрос: анализируя статистику Бурова по несработавшим торпедам, пришли к выводу, что волнение вносит значительные помехи, оттого я и решил подстраховаться – да, если все попадут, то транспорт утюгом на дно, а на нем десант. Что ж делать, лайми, послал вас боров нам на расправу – как часто случается, за гнусь политиков солдату отвечать, у вас свой долг, у меня свой.
Первой, как и следовало ожидать, дошла торпеда по эсминцу. И шум его винтов прекратился! Утонул или лишь поврежден, неясно, вообще-то для старого корабля прошлой войны и одного попадания может хватить – а вторая торпеда куда делась? Затем был слышен еще взрыв, совпавший по пеленгу с транспортом, и его винты тоже замолкли. А мы успешно отходили двенадцатиузловым ходом сначала на запад, затем на север, описывая вокруг англичан (или норвежцев?) дугу. И слышали, как уцелевшие эсминцы бомбят море, далеко-далеко от нас.
После мы еще ждали, между болтавшимся на волнах противником и островами Шпицберген. Всплыли на перископную, выставили антенну и наблюдали за британцами, суетящимися в десяти милях. Две большие отметки и три поменьше – а эсминец-то утонул! Зато транспорт еще держится, ну и ладно, если там десантный полк на борту (меньшее число выделить на весь архипелаг будет несолидно), то жертв было бы побольше, чем на «Титанике». Так что не будем грех на душу брать, все равно эту победу нам официально не засчитают. «Вас там нэ было, товарищ Лазарэв, вы поняли мэня?»
Конечно, если англо-норвежцы, или кто там еще, не попрутся дальше на север. Тогда придется устраивать вам геноцид – возможен даже вариант сначала бить эсминцы. Вполне можно нам сделать все три, работать так же: удар-отход. Ну а после по беззащитным крупным мишеням, как на полигоне. А то Сирый уверяет, что от близких разрывов глубинных бомб резко возрастает вероятность, что возникнет трещина где-нибудь во втором контуре, нам только подвига К-19 не хватало! Значит, подставляться под удар нельзя даже теоретически – чтобы у тех не было ни единого шанса.
Нет, уходят. Судя по локатору, легли на курс зюйд. И транспорт на буксире у одного из эсминцев. Ну и ладно, пусть идут! Однако нам надо о легенде позаботиться – чтобы был подходящий немецкий утопленник. Радио в штаб – доклад о происшедшем и «прошу разрешения провести противолодочный поиск».
Издеваются, что ли? Разрешают, но не ниже широты Нарвика! В этих водах немецкие лодки встретить вероятность близка к нулю – мы сами же их всех распугали, даже когда Нарвик был фрицевский! А теперь фронт, как я уже сказал, у Тронхейма, а 11-я флотилия еще дальше к югу, в Бергене, и с чего это они так далеко на север полезут? Но штабу виднее – вероятно, считают, что лучше нас иметь под рукой, мало ли кто еще припрется, ну а «неустановленная» немецкая лодка вполне могла быть!
Мы шли на глубине сто метров шестнадцатиузловым ходом, прослушивая море на десятки миль вокруг, сами невидимые и неслышимые. Полярный Ужас, или проснувшийся Змей Ермунгард – ну, это ваши проблемы, фрицы, кем нас считать! Мне же больше нравился образ космического корабля из далекого будущего – впрочем, если здесь будут снимать фильм по «Туманность Андромеды», то вполне могут изобразить рубку звездолета «Тантра» как наш ЦП, антураж очень похожий. И точно так же полагаться можем лишь на себя – перечитывая тетрадь, посмотрел на даты наших походов, сколько мы в море, сколько у стенки, так волосы дыбом встают – даже лодки этого времени, при том что война идет, и то гоняли меньше. Не дай бог, железо не выдержит, и кирдык, могил наших никто не найдет, глубина под килем почти километр. Сирый издергался весь, свою БЧ-5 гоняет в хвост и в гриву – когда он спит и отдыхает, вообще понять нельзя! Один бог знает, сколько Сереге стоит его непременный доклад мне: «Матчасть в порядке, замечаний нет». Как вернусь, обязательно наверх выйду, чтобы нашего меха наградами и чином не обошли! А неприятные мысли в голову лезут, сколько еще наш «Воронеж» здесь в строю останется, и чтобы число погружений равнялось числу всплытий? Так и хочется потопить кого-то – куда же все немцы из моря подевались? «Волки Деница», ну где же вы, мы из вас овечек делать будем – сезон охоты начался!
Наш курс зюйд-зюйд-вест, так что очень скоро догнали все ту же эскадру, едва ползущую с калекой на буксире. И мирно прошли в нескольких милях к западу. Затем Петрович предположил, что битые британцы вполне могут стать для нас живцом, на который клюнут немцы, как было в Атлантике, еще летом сорок второго (U-436, запись в нашей тетради под номером два). Вот только топить немцев на виду у англичан выйдет перебор! Значит, придется оставить эту честь британцам, ну а если они не справятся, после уже мы не упустим – и желательно будет кого-то с утопленника подобрать, чтобы узнать номер лодки, или достаточно радиопередачу с нее перехватить.
А можно события и ускорить. Еще с прошлого лета немцы разрешили своим подводникам в исключительных случаях, когда нет времени на шифрование, вести передачу открытым текстом. Причем под таковым случаем прежде всего имелась в виду встреча с Полярным Ужасом, то есть с нами – чтобы жертвы успели сбросить хоть какую-то информацию об обстоятельствах и месте потопления. Но было отмечено, что иногда, хотя и редко, фрицы сообщали так о «жирной» дичи. И образцы таких радиограмм у нас были!
Отдалившись от союзников миль на двадцать (наша акустика отлично их слышит), выходим в эфир на немецкой волне: «Обнаружен конвой, один поврежденный транспорт, легкий крейсер, три эсминца, координаты, курс, скорость», – и та часть радиограммы, где должны быть наши позывные, смазанно. В принципе, за легенду сойдет – а докажите обратное? Не станут же немцы британцам сейчас роспись всех своих лодок предъявлять – кто, где и когда был, кого атаковал?
Ждать пришлось почти сутки. Затем добыча появилась. Доклад акустика: пеленг 190, цель опознана по сигнатуре, немецкая подводная лодка «тип семь». Все было настолько стандартным, что я расслабился. Будет сейчас, как десятки раз до этого – выходим на перехват, в точку залпа, на дистанцию, торпеды готовы, последний «пинг» локатором в активной, уточнить данные для стрельбы! Если будет замечено большое расхождение с расчетными, уже введенными в программаторы торпед, придется залп отменять и готовить атаку по-новой – но такое случается очень редко, все же наши компьютеры, не «Буси», БИУС торпедной стрельбы образца 1943 года. А если все выставлено правильно, то уже ничто фашиста не спасет, не вырваться ему из прицела! Так и было, два попадания – два отчетливых взрыва, цель тонет, звук разрушения корпуса на глубине. Можно писать в тетради победу, номер лодки после у разведки узнаем, из немецких радиоперехватов.
И тут акустик докладывает: взрывы торпед позади нас, где остался конвой. Пока мы с этим фрицем возились, другой подобрался к англичанам? Кириллов, бессменное «око государево», к нам приставленное, головой качает – а если бы это наш конвой был? Сделает же кто-то оргвыводы на берегу! Особенно если еще и этого немца упустим – ну, он нам ответит сейчас за все!
Пятнадцать миль назад пролетаем за тридцать шесть минут. Сбавляем скорость, слушаем. Эсминцы ходят кругами, работают локаторами, иногда бросают бомбы – но мы слишком далеко и глубоко. Где же фриц, мы, с нашей аппаратурой, да еще на глубине, должны слышать его намного лучше, чем ГАС с эсминцев этих времен? Но все чисто. Может, уже потопили его, раньше чем мы успели, а звук разрушения корпуса слышен не был? Тогда сейчас кого ищут? Ждем на безопасном удалении, нам спешить некуда.
Наконец британцы отходят на юго-запад. Крейсер и три эсминца, а транспорта нет, утоп все же «титаник» – так немцы во всем виноваты! И никому не расскажут, как на самом деле было, нам свидетели не нужны. Если против нас не атомарина, что невероятно, то фриц должен быть где-то здесь! Уж дизель на поверхности, уходящий полным, мы бы услышали, да и у британцев наверняка радары есть, засекли бы. Значит, он затаился под водой и сейчас будет отходить. На дно ему не лечь, глубина тут километровая.
Ждем. Перемещаемся малошумным двенадцатиузловым на глубине сто. ГАС в активном не включаем – его сигнал будет замечен и запеленгован на дистанции в разы большей, чем мы сами что-то обнаружим. Положим, немец по нам стрелять не будет, нечем – но зачем добычу пугать? Уточнить коротким узконаправленным импульсом дальность по пеленгу до уже обнаруженной цели – это совсем другое дело. Но не слышим ничего – неужели против опять «двадцать первая» играет? А если это за нами охота – «семерку» живцом выставили, а сами нас караулят? Если фрицы все же сделали противолодочные торпеды, двухплоскостной «Цаункениг»? Ставлю задачу Бурову (наш торпедист, командир БЧ-3) – ну вот, теперь у нас в одном из аппаратов имитатор, и готовы к отстрелу маскирующие газовые патроны. И опять же, не могло быть у немцев опыта, наработанных тактических приемов подводной дуэли – а у нас они есть. Только не расслабляться – а то и подставиться можно, по дури!
Один раз показалось, что-то услышали. Бросок в том направлении, снова сбросили ход, слушаем. Нет, ничего. После еще прочесывали квадрат за квадратом, случайным образом меняя курс. Наконец поймали контакт.
– Пеленг 210. Дизельная лодка, на поверхности. «Семерка».
Прикидываю примерную дальность – теоретически за все это время немец вполне мог тихо, не дыша, отползти как раз настолько, и теперь, решив, что он в безопасности, всплыть и удирать. Двигаемся туда, но осторожно, а вдруг это все же подстава, а охотник, «двадцать первая», ждет?
Нет, вряд ли. Мы определили курс и скорость цели. Пятнадцать узлов – чтобы скрытно сопровождать, двигаясь рядом, даже у «двадцать первой» заряда хватит лишь на час. А выводить нас на позицию охотника – это как надо подгадать, или ходить кругами, а он прямо прет. Странно лишь, что в направлении восток, а не юго-восток – может, это все же не тот немец? Так куда же тот делся?
Буров, сам из Красноярска родом, историю рассказывал, что случилась в тех краях, то ли в конце девяностых, то ли в начале двухтысячных. Медведь человека задрал, охотников не нашлось, поручили ментам разобраться. Срок прошел, начальство их спрашивает – где результат? Получает ответ: уже шестого медведя завалили, но тот или нет, разобраться не можем, продолжаем работу. Если же вы насчет шкур, то список очередности прокурор сам утвердил, так что вопросы к нему – но не беспокойтесь, тащ генерал, вас тоже не забудем. Так и мы – утопим пока этого, затем ищем, кто попадется еще!
Атака удалась, как обычно. Хотя я втайне ждал, что как только мы обнаружим себя пуском торпед, будет доклад акустика – еще контакт, пеленг, «двадцать первая», заходит на нас! И начнется подводная битва, как у Нарвика в сентябре, только немец в этот раз тоже будет стрелять. Но ничего не произошло. Однако же всплывать, чтобы подобрать кого-то, я не стал – береженого бог бережет!
Через восемь часов был сеанс связи. И мы узнали о перехваченной фрицевской радиограмме – оповещение по флоту: «Ахтунг! В море Полярный Ужас». После, уже дома, Котельников (командир первого дивизиона подплава СФ) шутливо упрекнул меня, что мы распугали всю дичь – даже авиаразведка доложила, море будто вымерло, лишь у берега в фиордах мелочь ползает, а на открытом просторе нет ни единого немецкого корыта!
Мы вернулись в Полярный пятого февраля. Когда наши форсировали Одер, у Зееловских высот, там же, где в нашей истории. А союзники высадились в Гавре, там идут упорные бои – вместо Нормандии и июня. Боятся, что если промедлят, то русских увидят на том берегу Ла-Манша?
Ждали, что пойдем в Северодвинск. Вместо этого приказ – меня вызывают в Москву, в Главный Штаб ВМФ.

Большаков Андрей Витальевич. 
В 2012-м капитан 2-го ранга, командир группы подводного спецназа, прикомандированной к АПЛ «Воронеж».  
В 1944-м контр-адмирал, прикомандирован к штабу 1-го Белорусского фронта.  
Германия, 31 января 1944 года 
Вспоминаю с ностальгией те времена, когда я самолично ходил в немецкий тыл – в последний раз всего год назад. Или еще более давние времена: год 2012, 2005, и еще более ранние. В той жизни кап-два – нормальный чин, если в спецгруппе одни офицеры. Здесь же – высоко взлетел, но и падать будет больно, если что.
Сейчас впервые пойдет в бой советская морская пехота нового типа. Не путать с морскими стрелковыми частями, которые, по сути, всего лишь спешенные матросы, импровизация сорок первого – когда исход войны решается на суше, а морячки народ более толковый и упорный, но все равно грех страшный – квалифицированных корабельных спецов в распыл пускать! В этой истории, не без нашего участия, пошла специализация: морская пехота – это прежде всего части первого броска на вражеский берег, без особой разницы моря или большой реки – Днепр, Висла. Но тогда мы работали «на коротком плече», стартуя уже с противоположного берега. Теперь же нам предстоит выйти на Одер после ста километров по немецкой территории, пройденных с боями!
Три бригады морской пехоты на собственной плавающей броне – сумели же предки сделать подобие «лягушки», плавающего транспортера МТ-ЛБ из более поздних времен! Еще есть плавающие «барбосы», легкие самоходки (представьте себе АСУ-57, только чуть крупнее и с прицепными понтонами по японскому типу) и «даки», американские плавающие автомобили (может нести на себе взвод в полном снаряжении или вездеход «козлик», или противотанковую пушку с расчетом и боекомплектом, или малокалиберную зенитку-автомат). И бойцы все как на подбор – обученные как штурмовые части, поголовно вооружены «калашами». Какой соблазн у всех командующих армиями и корпусами втянуть эту силу в бой для отражения какого-нибудь немецкого контрудара! Слишком часто на войне возникает искушение разменять далекую перспективу на «здесь и сейчас». А мы до времени укрывались за танками Катукова, почти не ввязываясь в бой.
Но сказал Сталин: если мы просто выйдем на Одер, это будет лишь четверть победы. Если мы сумеем захватить плацдарм на том берегу, это будет полпобеды. Если мы возьмем Зееловские высоты, ключ к Берлину – это будет победа. Так что даже сам грозный Жуков помнил о словах Вождя и понимал, с кого будет спрос. И Катуков тоже старался не сильно нас напрягать, тащил до Одера всеми силами. А прочих чинов я откровенно посылал подальше, ссылаясь на приказ Ставки.
Что такое Зееловские высоты? Если смотреть от города Кюстрин (стоящего на правом, восточном берегу) с востока на запад, там Одер делает поворот на девяносто градусов, с юго-запада на северо-запад, то справа (севернее) по этому берегу лес, слева торфяные болота. А на том берегу, левее, поднимается гряда холмов, формой похожая на бумеранг или латинскую букву «L», короткая сторона примыкает к Одеру, завершаясь высокой, заросшей лесом горой Ратвайн, напротив деревни Геритц (у горы) и Лебус (у излома «бумеранга»), от горы до Кюстрина километров десять. В конце же длинной стороны, отходящей от берега перпендикулярно, город Зеелов. Выходит ромб, ограниченный с двух сторон Одером, с третьей – грядой холмов, по диагонали его проходит шоссе на Берлин, семнадцать километров от Кюстрина до Зеелова. В том же направлении, но правее лежит железная дорога. Самый короткий путь на Берлин – но пройти по нему, пока высоты у немцев, нельзя, будет коридор смерти, насквозь просматриваемый и простреливаемый.
В той, иной истории мы вышли на Одер и 31 января 1945-го, перейдя реку по льду, захватили плацдармы севернее Кюстрина, в чистом поле, и южнее, отбив прибрежные высоты с горой Ратвайн. А в Кюстрине тогда вышел облом, всего один наш полк с десятком танков попытался взять город и был отброшен, старая крепость держалась до конца марта, а дальнюю гряду брали уже в апреле, той самой ночной атакой с прожекторами. И весь февраль и март там шли жесточайшие бои, где легло много тысяч наших. В этой же истории, на год раньше, укрепления на высотах еще не были закончены и не были заняты войсками. Это был наш шанс.
Зима в сорок четвертом году была теплая – все наши мемуаристы отмечают необычно раннюю распутицу и вскрытие рек. Если в сорок пятом лед на Одере держал и людей, и даже легкую технику, то теперь там была чистая вода с отдельными плывущими льдинами. Но это не остановило морскую пехоту – и пошли плавающие транспортеры на тот берег, от этих легкобронированных машин все ж гораздо больше было пользы не на поле боя, а при доставке к нему бойцов и снабжения. Морская пехота наступала южнее Кюстрина, через Геритц и Лебус, и сразу на горы – сколько крови стоил нам холм Ратвайн в той истории, с его вершины был виден весь плацдарм и наши позиции и коммуникации на правом берегу! Немцы не ждали от нас такой дерзости, на высотах были лишь две дивизии РАД (Райхс Арбайтет Динст – Немецкий трудовой фронт) «Шлагетер» и «Фридрих Людвиг Ян» – немецкие «стройбатовцы», вооруженные стрелковкой, против очень злой русской морской пехоты (ближний бой с которой был кошмаром даже для ваффен СС) – из дивизии «Шлагетер», первой попавшей под удар, в живых остались лишь самые резвые, кто быстрее всех бегал, и самые умные, кто сообразил вовремя поднять руки. Интересно, что часть пленных, кто показались наиболее смирными, были мобилизованы командиром 103-й бригады в Свободную Германию и привлечены к работам по сооружению укреплений, но уже фронтом на юго-запад, с использованием брошенных материалов и техники.
И этот удар наших морпехов был резервным! Но он был готов стать основным в случае, если спецназ (тоже наши, из двадцать первого века) не сумеет открыть парадную дверь на тот берег, взять город и мосты, перед авангардом Первой Гвардейской танковой.
Не одним же вам, фрицы, в «Бранденбург» играть?

Кюстрин. 1 февраля 1944 года 
Под вечер, когда уже готовы были спуститься сумерки, в город вошла колонна.
Впереди ехала пара «цундапов» с пулеметами в колясках. За ними – роскошный черный «оппель-адмирал», в котором восседал штурмбанфюрер СС, еще один офицер-эсэсовец рангом ниже был рядом с шофером. Дальше следовали два полугусеничных бронетранспортера, набитых солдатами в ваффен-эсэсовском камуфляже, четыре тентованных «оппеля», тоже с солдатами, замыкал колонну еще один бронетранспортер с 20-миллиметровой зениткой.
На посту при въезде штурмбанфюрер показал вахмистру фельджандармерии грозный документ, свидетельствующий, что податель сего выполняет особо важное и секретное поручение, в связи с чем всем чинам вермахта и СС, а также представителям гражданских властей предписывается оказывать всю возможную помощь. И спросил, где находится комендатура – а лучше выделить провожатого. Старший поста подчинился, и один из жандармов, оседлав мотоцикл, поспешил занять место перед колонной. Когда мимо проезжал последний грузовик, с него спрыгнули четверо солдат с автоматами, один встал у караульной будки, где был телефон. Это не понравилось вахмистру.
– В чем дело, камрады?
– Вас сменить, если приказ будет, – ответил старший, со знаками различия шарфюрера. – Дело у нас в этом городишке.
– Я доложу о том герр коменданту!
– Наши к нему и поехали. Но я бы советовал вам никуда не звонить, пока не позвонят сюда.
В виде приехавших что-то показалось вахмистру подозрительным. У старшего и еще одного были «штурмгеверы», но у остальных двух, как разглядел жандарм лишь сейчас, русские АК! Вообще-то ваффен СС гораздо чаще, чем вермахт, использовали трофеи и неуставное оружие и технику самых редких образцов. Смеркалось, самое время разбойников и воров, ни одна машина больше не проходила через перекресток, рядом вставала насыпь железной дороги, как могильный холм, и показалось, с востока донесся орудийный гром – русские наступали.
– Покиньте территорию поста! – сказал вахмистр. – По уставу караульной службы… Или я применю оружие. Рашке, доложи в комендатуру!
Шарфюрер пожал плечами. В следующую секунду перед глазами вахмистра мелькнул приклад, и все померкло. Рослый эсэсовец сбил наземь второго жандарма, ударил ножом. Та же участь постигла и Рашке, дергающего замерзшими пальцами ремень винтовки.
– Жмуров в канаву! – бросил «шарфюрер» по-русски. – А этого в будку. Живой?
– Да что ему сделается, тащ старшина! – ответил еще один «эсэсовец». – Я ж с пониманием бил. А что приклад шатается – так это крепление у фрицевской машинки поганое, нашему АК хоть бы что.
Вахмистр пришел в себя, когда ему на голову вылили полкотелка холодной воды. Котелок был взят из ранца бедного Рашке, вода из придорожной канавы.
– Жить хочешь? – спросил русский. – Тогда по телефону ответишь, что все в порядке, и дальше как я скажу. Задумаешь подвести – умрешь погано. И если нам придется отсюда уходить, тебя убьем. Живым останешься, лишь если через пару часов сюда наши войдут. Так как, «хайль Гитлер» или «Гитлер капут»?
– Гитлер капут! – выдохнул вахмистр. Он не был трусом – но не видел ничего геройского и полезного для Германии в том, что его труп с перерезанным горлом бросят в канаву.

Колонна вошла в город без происшествий – чему немало способствовал мотопатруль жандармов впереди: раз сопровождают, значит орднунг, так надо! Без малейшего препятствия отряд достиг комендатуры. Штурмбанфюрер в сопровождении еще одного офицера и двух автоматчиков поднялся в кабинет коменданта Кюстринской крепости, генерал-майора Адольфа Рэгнера, а еще десяток «эсэсовцев», проникнув в здание, взяли под контроль все ключевые точки, как телефонный коммутатор, оружейку, главный вход – вели себя пока что сдержанно, в разговор не вступали, на все вопросы отвечали: «Исполняем приказ, сейчас наше начальство разбирается с вашим, ждите!» Прочие же рассредоточились снаружи, также контролируя подходы. Впрочем, уже спустилась темнота, освещение было плохим, а главное, никто не стремился вступать с эсэсовцами в разговор или просто задать лишние вопросы. Орднунг, конечно, прежде всего, но в последний год, после покушения на фюрера и разоблачений все новых изменников и шпионов, единственно виновных в обрушившихся на Германию бедствиях, в извечный немецкий порядок добавилось слишком много чрезвычайного и секретного, о чем не следовало спрашивать и было опасно знать. К тому же все усвоили, что в любом споре между СС и армией или гражданскими властями эсэсовцы всегда оказывались правыми, ну а их оппоненты виновными, по всей строгости военного времени. Этого не было прежде – но что поделать, если жизнь показала, кто вернее всего служит фюреру и рейху? Находились, конечно, и недовольные, причем во все большем числе, кто злорадно шептал в углу: «Зато эсэсовцев русские в плен не берут», но дальше этого не шло: немцы – это очень законопослушный народ.
– Чем обязан? – спросил генерал Рэгнер незваных гостей.
Генерал был истинным солдатом рейха, считавшим, что прежде всего надо выполнять свой долг, и пусть хоть рушится небо. Он никогда не слушал передач московского или лондонского радио на немецком языке – потому что это было запрещено. Но в его понимании, считать этих детей лавочников и прочего быдла равным истинной военной аристократии, с десятью поколениями предков, носящих мундир – было чем-то вроде революции! Как подобает дисциплинированному солдату, он исполнит приказ, но не больше. Конечно, если этот приказ составлен с соблюдением всех положенных формальностей. Иначе – сожалею, но орднунг! Поставить на место этих выскочек – мелочь, а приятно. И он не виноват, в своем праве – все по уставу и инструкции, господа!
Однако же! Гость требует для начала исчерпывающих сведений о гарнизоне крепости – состав, дислокация, вооружение – реальных, а не тех, что ушли в штаб! Также нужна вся информация о подготовке к взрыву мостов через Одер – и опять же, не просто план, а что реально сделано на текущий момент.
– Герр генерал, мне нужно знать точно. Может ли Кюстрин обороняться против русского наступления, и если да, то сколько войск для этого потребуется и сколько уже в крепости есть. Или проще его оставить, заняв оборону по левому берегу и взорвав мосты.
Крепость… Хотя Кюстрину, приказом фюрера, было возвращено это гордое звание, лишь обладая фантазией, можно было считать ее укрепленным пунктом. Старая крепость, построенная еще в семнадцатом веке, пережила войну с Наполеоном (в 1806-м сдана французам без боя), уже к началу той, прошлой Великой войны была выведена из реестра военного ведомства, гарнизон и вооружение сняты, земля и постройки переданы городу. Который когда-то был посадом, лежащим к северу крепости, за рекой Варта и каналом, и очень долго звался Нойес-Кюстрин, чтобы не путать с крепостью, затем слово «новый» как-то незаметно исчезло, а когда через город прошли шоссе и железная дорога, территория крепости оказалась в стороне, на отшибе. И в двадцатые там уже успели снести два бастиона из шести и стену между ними. Правда, было еще несколько малых фортов, построенных в прошлом веке, на расстоянии пяти-семи километров от крепости. Но до недавнего времени никто всерьез не думал, что Кюстрину придется обороняться от современной наступающей армии – штатное вооружение в крепости и фортах отсутствовало, инженерные работы на местности не проводились, а главное, сооружения не были заняты войсками! Если не считать того, что в подвалах находились интендантские склады, а сама старая цитадель служила казармами для 710-го охранного батальона (даже не немцы, а какие-то полудикие унтерменши с Кавказа!). И самое худшее, что этот батальон и был в настоящий момент основой гарнизона Кюстрина! Еще числился батальон фольксштурма, но его солдат по тревоге надо было еще собрать, вооружить и обмундировать, в тех же складах Цитадели. Еще рота полевой жандармерии. Одна батарея ахт-ахтов, и одна 37-миллиметровых автоматов, в ПВО мостов через Одер. Еще одна железнодорожная батарея (два 105-миллиметровых орудия на платформах) и батарея 20-миллиметровых флаков прикрывают станцию. Еще саперный взвод, присланный вчера, начал работу на мостах: закончили с железнодорожным через Одер, сегодня начали с шоссейным, к мостам через Варту и канал пока не приступали. Это все, что вам нужно?
– Герр генерал, войска войдут в город и займут оборону в течение двух часов. Потому я настоятельно прошу вас, во-первых, предоставить сопровождающих фельджандармерии моим рекогносцировочным группам, чтобы не возникло недоразумений и беспорядка, все-таки Кюстрин знаком нам лишь по карте. Во-вторых, предупредить посты, что в город с востока войдут колонны войск, чтобы не приняли сдуру за русских, бывали уже прецеденты. В-третьих, подтвердить наши полномочия по телефону, если какой-нибудь исполнительный дурак примет моих людей за русских шпионов, случалось и такое. В-четвертых, с вашего позволения, я останусь пока здесь, для наилучшей связи и контроля. Есть возражения?
Рэгнер возражений не нашел. За окном началось движение – один бронетранспортер остался у комендатуры, остальные машины, в сопровождении жандармов-мотоциклистов, резво рванули по городу – к мостам, к старой крепости, на товарную станцию. Гость чувствовал себя в кабинете как хозяин, это покоробило генерала. И что-то ему казалось неправильным – мелочь, которая ускользала. Язык штурмбанфюрера был безупречен, но излишне правилен – отсутствовал акцент, характерный для уроженца той или иной германской земли.
– Я так понимаю, штурмбанфюрер, что вы посланы сюда в роли командира рекогносцировочного отряда, – сказал генерал, – от Третьего танкового корпуса ваффен СС, если я правильно прочел ваши документы. У вас не будет возражений, если я позвоню в штаб Хауссера? Формальность, конечно, но так мне спокойнее.
Штурмбанфюрер зачем-то взглянул на часы. И ответил:
– Не советую, герр генерал. Ради вашего же здоровья.
Рэгнер хотел схватиться за кобуру – но второй из гостей был быстрее: мгновенно оказавшись рядом, он выкрутил генералу руку и с ловкостью фокусника извлек вальтер. В эту секунду Рэгнер успел левой рукой нажать кнопку звонка, скрытую снизу на столешнице. Всего лишь кнопка вызова адъютанта. Бедный Пауль, сейчас его убьют, те двое с автоматами остались в приемной, да и эти тоже вооружены – но стрельбу услышат и поймут, что враги уже здесь! Жить, конечно, хочется, но… Эти ведь все равно убьют. А если волею случая останутся свидетели, что он, генерал-майор Рэгнер, исполнил свой долг до конца, то семья не попадет в «изменники».
Адъютант, вошедший в кабинет через три секунды, застал пугающую картину. Его начальник в кресле, будто в полуобморочном состоянии, но в сознании и как потерявший от волнения дар речи. Оберштурмфюрер СС за спинкой кресла. И гость, по-хозяйски присевший на стол, вертя в руке пистолет генерала, будто продолжая разговор:
– Право уйти с честью надо заслужить! Жаль, что столь достойный германский воин оказался замешанным в неподобающих делах. Мы могли бы оказать вам последнюю услугу…
Тут гость вынул из генеральского вальтера обойму и выщелкал на стол все патроны. Взял один, вставил, вбил обойму в пистолет.
– Один патрон. Мы оставим вас одного, на пару минут. А после этот обер-лейтенант (кивок в сторону адъютанта) позаботится о вашем теле. Вот только это будет совсем не по-солдатски – уйти, когда враг на пороге, и оставить других расхлебывать то, что заварили вы. Через сутки здесь будут русские. А меньше чем через час сюда войдет полк ваффен СС. Частью на трофейной технике – нам еще не хватает недоразумений с вашим гарнизоном! Выбирайте – уходите сейчас, или решать вашу судьбу будем после, по вашему поведению в бою?
И положил пистолет на стол. Генерал молчал. Конечно, подумал адъютант, нелегко решиться на такое. По-видимому, эсэсовец истолковал это точно так же.
– Рихард! – в дверях тотчас же возник один из автоматчиков. – Проследи, чтобы нам не мешали. И никого не впускать! – И адъютанту: – Свободен пока!
Обер-лейтенант пулей вылетел из кабинета. Вытер вспотевший лоб, со страхом покосился на эсэсовцев, как статуи замерших у дверей. Вот, значит, как работает «комиссия 1 февраля»! А если и его, за тот разговор, когда он всего лишь усомнился в гениальности фюрера? Да ведь любого, если подумать, так можно – лучше подальше отсюда и не попадаться на глаза! Но покинуть свой пост адъютант не мог.
– Будьте вы прокляты! – в это время шипел генерал, потирая горло. – Вам все равно не уйти отсюда живыми! Предлагаю вам сдаться, обещаю что сохраню вам жизнь! Хотя это не положено, для переодетых шпионов!
– Вам уже лучше? – спросил «штурмбанфюрер». – Чуть сильнее – и этот удар ломает гортань, гарантированный труп. А так ничего страшного, дышите глубже. Но кричать не советую, по крайней мере до того, как закончим нашу беседу. И, ой, не надо негодовать – не одним же вам с «Бранденбургом» играться? Вы были на Остфронте, генерал? Даже если и нет – то наверняка знаете, как ваши солдаты поступали с нашим населением. Мы же для вас недочеловеки, рабочий скот. Ну так не обижайтесь, если и к вам так же – по совести, мы имеем право превратить Германию в пустыню.
– Варвары! – просипел генерал. – Теперь вы пришли мстить? Бедная Европа!
Он взглянул на картину на стене. Падение Рима – белые ступени, белые колонны какого-то храма или дворца, и толпа в белых одеждах, все женщины, прижимающие к себе детей, почтенные старики или подростки – с ужасом смотрят на надвигающуюся толпу звероподобных варваров с окровавленными мечами. Кровожадные морды дикарей кажутся черными, как и их доспехи, небо закрыто черными тучами или дымом, лишь близкий пожар дает кровавый отсвет.
– Ваши предки! – заметил гость, также взглянув на картину. – Еще в ту войну вы грозили «показать изнеженному Парижу ярость истинных гуннов». Вот только если вы солдат, а не собачье дерьмо, то должны прежде всего думать о тех, кто доверился вашей защите. О жителях этого города, например.
Тут русский снова взглянул на часы.
– Я напомнил вам о ваших зверствах над нашим населением – чтобы вы поняли: у очень многих из наших солдат, что будут здесь меньше чем через час, кто-то погиб так – наверное, в России нет семьи, кого бы это не коснулось! И что будет, если этот город придется штурмовать – или вы думаете, что ваш эрзац-гарнизон сдержит танки армии Катукова и морскую пехоту? Вот только населению не позавидуешь – во время штурма атакующие стреляют во все, что шевелится, и бросают в подвалы гранаты, и жгут огнеметами. От города останется ровное место, как от Варшавы – которую дешевле отстроить где-нибудь рядом, чтобы не вывозить щебень и мусор. Уйти на тот берег или получить оттуда помощь вам не дадут – мои люди уже засели на мостах, сменив ваших саперов – чтобы или сохранить, или самим взорвать, смотря по обстановке. На помощь сынов гор из крепости как и на фольксштурм не надейтесь – мосты в цитадель заминированы уже нами и перекрыты пулеметами, час продержимся по-всякому. И что, будете с полуротой жандармов и несколькими зенитными батареями против танкового корпуса воевать? Ну-ну!
– Вы все равно убьете всех. И меня, и моих солдат. Варвары, дикари!
– Не нервничайте, генерал, а то сердце посадите, раньше помрете. А будет с вами после, как товарищ Сталин указал. И в «Правде» о том было написано.
– Не читал ваших газет!
– Вот интересно, что это как в Европе заводится очередной великий завоеватель – Карл, Фридрих, Наполеон, Вильгельм или Гитлер – так он обязательно ищет жизненное пространство на востоке? Как будто наша русская земля – это бесхозная, кому достанется? Нам это наконец надоело – и, как сказал товарищ Сталин, чтобы с германской территории никогда больше не приходила к нам война, мы здесь останемся навек! Так зачем нам грабить и жечь своего будущего вассала?
– Варвары. Это нонсенс – чтобы варвары господствовали над цивилизованными людьми!
– Они же смогли, – кивок на картину. – Уж если дикари, бегающие в тевтонбургском лесу в звериных шкурах, стали позже вами, а также англичанами, французами. Оставим спор историкам, генерал – для вас же важно, что Германия минимум до конца этого века будет нашим вассалом. А существование любого суверенного государства подразумевает армию – так что у любого, кто сделал правильный выбор и не запятнал себя преступлениями против нашего народа, есть шанс сделать успешную карьеру. Или по крайней мере получать пенсию от новой народной власти.
– Вербуете меня в свою Свободную Германию?
– Гитлеры уходят, а Германия и немецкий народ остаются. А «тысячелетний рейх» обречен, и вряд ли доживет до следующего года. Считаете, что все немцы должны совершить коллективное самоубийство? Как решите вы сейчас за всех жителей этого города: останется ли он стоять, или будет стерт с лица земли? Кстати, проявляя упорство, вы предстанете перед рейхом как изменник – уж мы постараемся, чтобы ваш адъютант как ценный свидетель остался жив. Или те, кому он успеет рассказать – и чтобы эта информация дошла до той стороны. Что тогда будет с вашей семьей и вашей репутацией?
– Будьте вы прокляты! В старые добрые времена все же воевали честно. Не унижаясь до клеветы.
– Это в какие? Не в прошлую ли войну, когда британцы писали в газетах, что вы пускаете в пищу и на мыло тела своих же убитых солдат? И если ваш Геббельс сказал: «чем чудовищнее ложь, тем скорее в нее поверят», так что вы хотите от нас? Вас же, генерал, никто ни к чему не принуждает – а предлагает сделать абсолютно свободный выбор.
– И что вы от меня хотите?
– Во-первых, улаживания по телефону недоразумений, если таковые возникнут, когда наши войска войдут в город. Во-вторых, приказ гарнизону о капитуляции – во избежание лишней крови и разрушений.
– Если я это сделаю, то согласно приказу фюрера, следующий по чину офицер гарнизона обязан будет немедленно расстрелять меня и отменить приказ. Например, майор Викль, командир охранного батальона. Или кригс-комиссар, по совместительству командир фольксштурма.
– Думаю, генерал, что оба пункта, касаемо и вашего расстрела и отмены приказа, им будет выполнить крайне затруднительно. Если вы в этом качестве нужны нам живым. И вся связь тоже у нас.

Передовой отряд Первой гвардейской танковой армии вошел в Кюстрин в 22:00 первого февраля. Немцы сначала приняли его колонны за своих, а когда разобрались, было уже поздно. Мосты через Одер, автомобильный и железнодорожный, были захвачены с ходу, прикрывающие их зенитные батареи, одновременно атакованные осназом, не успели сделать по танкам ни одного выстрела. На товарной станции следующий на фронт артиллерийский полк не успел разгрузиться из эшелона, железнодорожная батарея ПВО была расстреляна танками в первые же минуты. Бои в городе свелись к отдельным стычкам, дольше всего сопротивлялись полицейские участки, выпавшие из списка разведываемых осназом целей, но имеющие на вооружении пулеметы; 710-й батальон, подчиняясь приказу, капитулировал прямо в цитадели, часть личного состава, побросав оружие, переправилась через канал на подручных средствах и разбежалась в неизвестном направлении.
После чего, оставив в Кюстрине небольшие силы для поддержания порядка, советские войска продолжили наступление. Пройдя по мостам, 19-я гвардейская мехбригада, совершив ночной марш, атаковала Зеелов. Здесь немцы оказали гораздо более упорное сопротивление, так как там располагались батареи Берлинского кольца ПВО – но без пехотного прикрытия, ночью, зенитки были обречены. Теоретически такое прикрытие могли бы оказать немецкие «стройбатовцы» дивизии «Фридрих Людвиг Ян» – но испуганные атакой советской морской пехоты на южную гряду высот, эти работники лопаты больше думали о бегстве, чем о бое, – морская пехота преследовала их, быстро продвигаясь вдоль гряды, гася редкие очаги сопротивления. Вместо помощи строители принесли в Зеелов панику – напуганный словами о тысячах бешеных русских, готовых вот-вот обрушиться с фланга, гарнизон Зеелова побежал. А в расчетах ПВО слишком многие были семнадцатилетними мальчишками последнего призыва, а не бывалыми фронтовиками, они сражались храбро, но неумело, а пехотной тактике не были обучены совсем.
Таким образом, за ночь на второе февраля сформировался Зееловский плацдарм, имеющий, в общем, тот же вид на карте, что за последующие недели жестоких боев. Помимо упомянутых 19-й МБР и трех бригад морской пехоты до утра успели подойти и переправиться 20-я гвардейская мехбригада и 48-й тяжелый танковый полк, имеющий танки КВ-54. Прибыли в Кюстрин, но пока не переправлялись, 1-я танковая бригада, «Первая гвардия», на тот день единственная в Советской армии полностью вооруженная танками Т-54-100 – и 56-й гвардейский самоходно-артиллерийский полк, «Святое воинство», укомплектованный машинами, подаренными РПЦ.
И этим войскам предстояло отразить удар Первого танкового корпуса СС с юго-запада на следующий день.

Из докладной записки разведывательного отдела ОКХ (верховного командования вермахта), 1 февраля 1944 года  
Элементы превосходства русских войск в настоящий момент:
Первое. Превосходство русских армий в численности танков и их тактико-технических параметрах. Точнее всех остальных держав предугадав перед войной необходимые особенности танков нового мирового столкновения, почти идеально адаптировав инженерную концепцию к возможностям своей промышленной базы, русские в то же время не остановились на уровне Т-34 и ускоренно развивали найденное направление. Итогом стал Т-54-85 (по некоторым данным, в войсках уже есть и его модернизированный вариант с более мощной 100-миллиметровой пушкой). Элементов уязвимости у этого танка немного: приборы наблюдения и прицелы страдают традиционной русской «болезнью» – скверной оптикой. Низкий уровень эргономики приводит к сложностям в обращении с этими приборами и механизмами управления танком. Нередко невысокое качество выполнения работ на предприятиях ведет к неисправностям, не вызванным боевыми повреждениями, условиями местности или климата. Тем не менее по двум последним параметрам русские машины превосходят германские танки. В особенности новые типы германской бронетехники, где традиционная немецкая практичность стала жертвой конструкторских изысков.
Второе. Особенности организации русских бронетанковых войск. Части, соединения и объединения русских танковых войск нацелены на массирование как в случае с использованием тактики глубоких прорывов, так и в случае поддержки своей пехоты при прорыве сильно укрепленных полос. Моторизация, проведенная в КА в последние два года при решительной поддержке Америки, позволила избавить формирования русских бронетанковых войск от проблемы малой подвижности ствольной артиллерии, особенно крупных калибров, а также малой подвижности мотопехоты, вынужденной либо пользоваться архаичными, хоть и неприхотливыми грузовиками русских автозаводов, либо перемещаться по железной дороге, либо следовать за танками на гужевых повозках и пешим порядком. Практика размещения пехотинцев на броне танков, допустимая в непосредственной близости поля боя, в целом не отвечает потребностям обеспечения мобильности мотопехоты танковых войск.
Третье. Превосходство русских в разведывательном обеспечении и подавлении радиосвязи противника, что обеспечивается наличием в боевых порядках войск примерно во втором тактическом эшелоне специально оснащенных групп ОСНАЗ НКВД, они идентифицируются в тылу русских как два-три особо охраняемых автомобиля повышенной проходимости с фургонами, возможно бронированными. Фургоны несут несколько характерных антенн, во время движения укладываемых и закрепляемых на кузовах. Обычно такие автомобили размещаются на подготовленной и обеспеченной средствами маскировки площадке невдалеке от штаба (фронта, армии, корпуса), за которым закрепляется группа. Ярко выраженным признаком присутствия названных подразделений является особый режим их пребывания поблизости от линии фронта, охраны и защиты названных групп ОСНАЗ. Во время работы агрегатов посторонние, оказавшиеся в зоне прямой видимости, арестовываются. В случае малейшего неподчинения командам часовых, эти часовые немедленно открывают огонь на поражение. По оценке экспертов германского Генерального штаба, в одном из автомобилей должна размещаться математическая машина, наподобие существующих математических машин доктора Цузе или теоретически предсказанной машины Тьюринга.
Именно эти устройства могут лежать в основе русского успеха в области дешифровки и выделения частот радиосвязи. Как показывает опыт доктора Цузе, они вполне могут быть практически реализованы на основе русской математической школы и новых достижений в области электротехники, точной механики и электроники.
Четвертое. Налаженный обмен разведданными с армейскими авиационными подразделениями. Опираясь на поставки радиостанций из Америки, применив передовые формы организации радиосвязи, русские создали войсковую радиосеть, технически и структурно не уступающую германской, а если и уступающую, то исключительно по причине пренебрежения тщательным соблюдением инструкций, нередкого среди русских связистов (кроме штабов высшего уровня, войск НКВД и Военно-морского флота, включая амфибийные части, то есть элементов военной организации, которым по традиции уделяется больше внимания).
Возможности германских войск в ходе борьбы за Одер на Берлинском стратегическом направлении:
Первое. В танковых дивизиях войск СС и некоторых дивизиях вермахта впервые с появления на фронте новых типов советских танков, не менее половины вновь поступивших машин способны бороться с русской боевой техникой. Причем некоторые типы машин панцерваффе превосходят новые русские танки по совокупности двух из трех важнейших параметров – огневая мощь/защищенность, в особенности – способность поражать соответствующие русские бронированные машины. В противотанковые батальоны этих дивизий поступили новые истребители танков или буксируемые противотанковые системы, а в противотанковые батареи буксируемых орудий – пушки калибром 12,8 сантиметров (способные также выступать в качестве скорострельных корпусных орудий с круговым горизонтальным обстрелом) и новые 8.8./71, полностью соответствующие аналогичным танковым и самоходным орудиям.
Второе. Благодаря поддержке генерала Х. Гудериана и идеям генерала фон Мантойфеля, отработана новая тактика и перспективная организация панцерваффе, в которых ядром сильно рассредоточенных боевых порядков выступает танковая рота с мотопехотным обеспечением, а вспомогательными подразделениями являются рота самоходной реактивной артиллерии, самоходный зенитный взвод и радиовзвод. В случае отсутствия в составе танковой роты машин, способных эффективно бороться с новыми советским танками, такой группе может придаваться батарея самоходных орудий соответствующего типа. В каких-то случаях в качестве танкового ядра группы могут выступать роты самоходной артиллерии.
По сути, речь идет о танковых бригадах нового типа. Если встречные или наступательные действия в поле против развернувшихся в боевой порядок русских танковых корпусов и армий пока представляются бесперспективными, то подобные бронетанковые группы гибко и эффективно управляемые по единому плану, вероятно, могли бы и играть роль первого эшелона для жесткой обороны (в том числе – вскрывать боевые порядки противника, уничтожать его тылы, систему связи и штабы, пресекать или сокращать его снабжение).
Третье. Таблицы смены частот и кодов при строго ограниченном времени использования этих частот и кодов позволяют рассчитывать на сохранение боевого управления.
Усилия собственной разведки следует направлять, безусловно, на вскрытие указанных групп ОСНАЗ, после чего следует принимать все меры для их уничтожения артиллерийским огнем (предпочтительно) или авианалетом. В крайнем случае атакой штурмовых частей не менее батальона при поддержке мощных огневых средств. Желателен захват указанной математической машины, но в крайнем случае допускается ее полное уничтожение (в отсутствие возможности точно идентифицировать соответствующую технику, все оборудование группы радиоосназ должно быть сфотографировано, после чего подлежит максимально полному уничтожению).

Михаэль Виттман, 101-й тяжелый танковый батальон СС.  
Зееловские высоты, 2 февраля 1944 года 
Расхваленный «Кенигтигер» на поверку оказался сущим барахлом. Высокое искусство танкового боя – это маневр с умелым использованием местности, смертельный удар, тактика егеря-охотника, быстро меняющего позицию. Воюя с тридцать девятого – Польша, Франция, Греция, Остфронт – Виттман привык сражаться именно так. Новый же танк был не ловким быстрым егерем, а неповоротливым толстяком, страдающим одышкой, пусть даже с очень тяжелой колотушкой наперевес. Толщина брони давала иллюзию неуязвимости – но Виттман за пять лет войны гораздо больше привык полагаться на свое умение не попадать в чужой прицел. На старом добром «штуге» он отвоевал до весны сорок третьего и ни разу не был подбит. На «тигре», еще не «Кениге», он за полгода горел дважды.
Все ж тот «тигр» ему нравился. «Штуг» в бою против Т-54 не имел никаких шансов, лишь выстрелить из засады и немедленно удирать. «Тигр» же еще сохранял баланс огня, защиты и подвижности, хотя был уже не «егерем», а тяжелым панцирным бойцом. Но именно на нем Виттман испытал и слабые стороны тяжелого танка. В бою против Т-54 подставить борт означало смерть. Но русский танк в отличие от «тигра» был основной, массовой машиной – а значит, на поле боя «пятьдесят четвертых» всегда было больше. И нельзя было увязнуть в драке с одним, в эту минуту другой русский легко мог оказаться сбоку.
Молодые не понимают даже, зачем танку подвижность: «Мы не собираемся бегать от врага!» Поймут те из них, кто выживет, увидев как Т-54 крутится на месте, подставляя непробиваемую лобовую броню, или рывком уходит за пригорок, или, отстрелив дымовые гранаты, вдруг появляется из-за облака дыма совершенно неожиданно – и успевает выстрелить первым! Чтобы хорошо стрелять, надо интенсивно маневрировать – потому что поле боя не плац, огороженный забором. А «тигр» этого не умел, совсем.
Хотя сколько сейчас в панцерваффе осталось таких, как Виттман? Ветеранов, которых он помнил по тридцать девятому, сороковому, даже сорок первому, уцелело – пересчитать по пальцам одной руки. Остальные сгорели под Сталинградом, в украинских степях, под Орлом, в Белоруссии, на Висле. У Германии пока еще хватает солдат – вот только умелых бойцов уже немного. И для молодых «кенигтигер» это идеал, дающий убеждение, что они могут выехать на поле боя и отстреливать русских, как дичь. И, получив снаряд в ответ, они даже понять ничего не успеют, как их души вознесутся в рай. На их место придут новые дурачки, не успевшие поумнеть, сядут в новенькие танки, только пришедшие с заводов, – и все повторится сначала.
Два Железных креста (обоих степеней), полученные еще в сорок первом, это хорошо. А Рыцарский крест (пока в мечтах), да еще с Дубовыми листьями, Мечами, Бриллиантами (мечты еще прекраснее), – это будет просто великолепно! Вот только зачем слава и награды мертвецу? Как сказал Бисмарк, «не умирать за фатерлянд, а чтобы те, напротив, умирали за свое отечество». Идти в атаке первым, принимая на толстую броню все попадания, это очень доблестно, но верный способ самоубийства: рано или поздно тебя достанут в лоб накоротке, или в открывшийся борт, или на мине потеряешь гусеницу, или под нее же русский из окопа сунет гранату – а неподвижный танк на поле боя живет лишь несколько минут! Так что не будем рваться вперед, всех лавров не собрать, тем более что и не приспособлен «Кениг» для стремительных атак, тут и обычные маневры следует делать с осторожностью, чтобы не сломать трансмиссию. Подобно тому, как русские ставят свои тяжелые самоходки во вторую линию, так и мы пойдем не спеша, положившись на цейсовскую оптику и дальнобойность усовершенствованного ахт-ахта – а главное, что впереди идущие успеют хорошо проредить русскую оборону!
Плохо, что вступать в бой приходится с ходу. Русские каким-то образом ночью оказались уже на этом берегу и захватили плацдарм всего в полусотне километров от Берлина! В полночь корпус подняли по тревоге, вместо сна пришлось совершать марш до исходного рубежа, и по карте совсем рядом – но русские бомбардировщики, вероятно боясь зенитного огня над Франкфуртом, бомбили дорогу едва ли не с большим старанием, чем районы сосредоточения войск, полотно было все изрыто воронками, мостики снесены, даже тяжелые танки не везде могли пройти, о колесной технике и говорить нечего. Атаку отложили на девять утра, до того был еще один авианалет, русские бросали кассетные противотанковые бомбы, но танки успели рассредоточиться, так что потери были невелики, а вот артиллерии, уже ставшей на позиции, досталось от тяжелых фугасок.
Взгляд на карту. Русские укрепились по склону высот, пологому в нашу сторону и очень крутому к их тылу. Лишь в вершине «угла» он так же отлог, там проходит дорога Лебус – Зеелов. Успех можно развить лишь здесь, рассекая плацдарм надвое и прорываясь к мостам. Что ж, задача вполне под силу для двух танковых дивизий, «Лейбштандарт» и «Гитлерюгенд»! А панцергренадеры «Нидерланда» займутся очисткой высот. Сигнал к атаке – вперед!
Ударила артиллерия. На взгляд Виттмана, обстрел мог бы быть и сильнее – но играем теми картами, что есть. Рванулись вперед танки, за ними бронетранспортеры с пехотой. Русские успели выставить мины перед траншеями. Их было немного, но даже десяток подорвавшихся танков – это не слишком приятно. Навстречу блеснули выстрелы противотанковых пушек – в оптику Виттман разглядел, это были русские «осы», легкие самоходки, полузарытые в землю, укрытые масксетями. Русские стреляли не в лоб, а по бортам, «убей противника слева». Сразу загорелись несколько «пантер». Но лавину эсэсовских танков было уже не остановить, и «осы» погибали, успев сделать по полудюжине, по десятку выстрелов – достаточно метко, черт побери! – особенно досталось мотопехоте: при прямом попадании в бронетранспортер десант погибал полностью, на поле перед высотами осталось несколько десятков мертвых полугусеничных коробок, и десятка полтора горящих «пантер». Затем атакующая волна захлестнула русские окопы, панцергренадеры попрыгали с машин, начался ближний бой.
«Кениги», как и ждал Виттман, при движении по полю отстали и были сейчас позади основной массы танков, рвавшихся к перевалу через высоты; 101-й батальон пока еще практически не вступил в бой, если не считать нескольких выстрелов, сделанных с безопасной дистанции по русским самоходкам. Но картина боя казалась уже очевидной как в учебнике по тактике, на любых маневрах обороняющимся любой посредник однозначно бы присудил поражение. Пехота при поддержке танков успешно ворвалась в траншеи с минимальными потерями, имея численное превосходство. Русским сейчас надлежало бежать или сдаваться, чтобы спасти свою жизнь.
Русские не побежали! В траншеях шел бой, переходящий в штыковую и даже рукопашную. Виттман знал, что у русских есть аналог фаустпатронов, имеющий более широкий выбор боеприпасов – кумулятивный снаряд пробивал броню «тигра», зажигательный действовал как целая связка бутылок «молотов-коктейля» – теперь же оказалось, что есть и фугасный, по силе равный гаубичному, в оптику было видно, как один разрыв метрах в пятистах слизнул целое отделение панцергренадеров. И «пантер», и бронетранспортеров, застывших на склоне мертвыми грудами железа, становилось все больше! А бой перемещался в траншеях к гребню высоты, но очень, очень медленно – а иногда, замерев, вдруг подавался обратно. Новые волны атакующих подходили, поднимались по склону, но бой не стихал. Это было похоже на бросание хвороста в топку.
Вдруг пропала радиосвязь, в наушниках был слышен лишь треск и вой. Русские включили глушилку, но теперь это им не поможет, головные танки уже достигли перевала, скрылись на той стороне. Оборона русских прорвана! Тут что-то сильно ударило в башню сбоку, в четырехстах метрах справа «оса» успела выстрелить еще дважды, до того как ее накрыл снаряд.
– Дураки русские, – буркнул Волль, наводчик. – Выскакивали бы сразу и бежали – были бы живы.
«А нам повезло, – подумал Виттман. – Если бы русские попали не в башню, а в гусеницу… Ремонт ходовой части “Кенига” на поле боя – это из области сказок, а бежать назад, под огнем, незащищенными – увольте!»
Он перевел взгляд вперед. За перевалом что-то происходило, оттуда поднимался густой черный дым, который танкист не спутает ни с чем – и не один, а много, сливаясь в густую массу. Вот уже и головной «Кениг» скрылся за гребнем, второй стал подниматься за ним – и вдруг, на самом изломе замер; Виттману показалось, то ли заглох мотор, не выдержав нагрузки, то ли командир, увидев что-то опасное, приказал водителю назад – в следующую секунду танк вспух огненным шаром взрыва. Башня взлетела вверх – детонация боекомплекта.
– Двенадцатисантиметровый, – отметил Виттман, – прямое попадание с близкой дистанции.
Вот на что рассчитывали русские! Передний склон был предпольем, а войска на нем – расходным материалом, наверное штрафники, как говорил кригс-комиссар, смертники, не имеющие права отступать, потому что тогда их встретят свои же пули, приговоренные НКВД к расстрелу и своей гибелью не у стенки, а в бою выкупающие свободу для своих семей, заключенных в ГУЛаг, как у русских называются концлагеря. А главная линия обороны была на обратном скате, невидимая для атакующих, укрытая от их огня. И танки «Гитлерюгенда» появлялись перед ней, как на расстрел, поочередно, не успев сориентироваться, сразу оказываясь под прицелом! На ту сторону ушло не меньше батальона, теперь он весь исходит этим черным дымом. И лезть туда следом означает точно так же сгореть!
И нет связи – не вызвать огонь артиллерии. Хотя по плану какое-то количество снарядов они должны были туда положить – но видно, русская оборона там не сильно пострадала, нужен концентрированный удар!
На склоне продолжалась взаимная бойня, но сейчас это беспокоило Виттмана меньше всего. Приказ геройски идти вперед – это будет страшно. Не высокое искусство танкового «фехтования», где побеждает лучший (каковым Виттман не без основания считал себя), а голая лотерея наподобие русской рулетки. Если там батарея русских двенадцатисантиметровых, то может, и удастся ее задавить – вот только половина батальона останется там же! Сослаться на то, что не понял приказ, переданный командиром в отсутствие радиосвязи по принципу «делай как я»? Не распознав из-за дыма номер командирского танка.
Командир 101-го батальона дураком не был. Танки остановились, туда попробовали сунуться панцергренадеры, но быстро откатились обратно, провожаемые взрывами гранат – значит, русские позиции совсем близко от гребня? Да, там сверкнули вспышки выстрелов – какой-то русский, обнаглев, высунулся с ручным пулеметом и прекратил огонь за несколько секунд до того, как на том самом месте разорвался снаряд. Накрыло его или успел удрать, неясно.
Затем за гребнем обозначилось какое-то движение. Цейсовская оптика услужливо приблизила – один, два, три, будто пеньки с набалдашниками – но Виттман знал, что это дула орудий русских тяжелых самоходок, пока прячущихся за склоном. Если русские пойдут в атаку, мы угостим их тем же блюдом, теперь им придется преодолевать перевал поочередно, малым числом, попадая под огонь!
И тут на склон стали падать русские мины. Разрываясь, они оставляли густой белый дым, облаком повисший над самой землей, надвигаясь на немцев. Виттман первым понял, что сейчас произойдет, но большинство экипажей не имели такого опыта, а связи не было! «Кениги» стали стрелять туда, где только что видели за склоном торчащие стволы. И тут очень некстати на склоне ожила чудом уцелевшая «оса», с бешеной скоростью посылая маленькие, но очень злые снаряды в борта и корму немецким танкам – прежде чем ее разнесло на куски прямым попаданием, два «кенига» горели – очень приемлемый размен за легкую самоходку и двух-трех упрямых русских! А главное, эта «оса» отвлекла внимание в самый неподходящий момент!
Русские танки выскочили из облака дыма не там, где их ожидали, а очень сильно слева. Сколько их было – три, четыре, пять? Они сразу же начали отстреливать дымовые гранаты, и трудно было определить, сколько их там всего. И ударили опять же по бортам немецкого боевого порядка. Это были Т-54, но Виттману показалось, что их пушки были толще и длиннее – а их снаряды с легкостью пробивали борта «кенигов». За рычагами там были мастера, они заставляли машины двигаться совершенно непредсказуемо, мешая взять себя на прицел. Однако же на стороне немцев было подавляющее превосходство по числу стволов и закон больших чисел – три русских танка горели, в обмен на четырнадцать «кенигов» и «пантер» – когда облако дыма, влекомое слабым ветром, дошло до немецкого строя и накрыло его.
В дыму ничего было не разглядеть. И рвались снаряды, совсем близко, где-то впереди. А затем облако прошло – и Волль, глянув в оптику, истошно заорал водителю: «Назад!» Виттман возмутился было таким нарушением порядка, но посмотрев, закричал то же самое:
– Генрих, задняя! – понимая, что уже не успевает.
Наверху, на гребне выстроились русские самоходки – не «осы», а тяжелые, «сто двадцать два». И горели головные «кениги», включая командирский. Русские повторили свой фокус со «слепой зоной» за гребнем – только на этот раз роль перевала сыграл дым. Немецкие танки появлялись из скатывающейся вниз дымзавесы поочередно, малыми группами, отличные мишени на дистанции, с которой двенадцатисантиметровый калибр даже для «кенига» смертелен. И не было связи предупредить своих позади, ничего не видевших в дыму!
Страшный удар в борт – слава богу, в мотор! Водитель высунулся наружу и обвис, поймав пулю или осколок. Виттман не помнил, как он скатился из башни на землю, за ним Волль. Свист снаряда заставил броситься на землю, и они ползли, затем бежали назад, к своим. А после вдруг каким-то образом оказались среди рукопашной – и Балтазар Волль, лучший наводчик, какого Виттман знал, и просто отличный парень, три месяца назад бывший свидетелем на его, Михаэля Виттмана, свадьбе, хрипел с русским штыком в животе. Как убили заряжающего и радиста, Виттман не видел, потому что его самого в это время русский морпех, в рваном камуфляже, под которым была видна тельняшка, сбил наземь и уже готов был проткнуть штыком, как бедного Волля, – но рядом вдруг появились еще несколько фигур в форме ваффен СС, и началось что-то жуткое, сопровождаемое звериным ревом и отборной руганью на двух языках. Виттман, извернувшись ужом, вскочил и побежал, желая оказаться подальше от этого места. Нет, он не был трусом – честно отвоевавший пять лет. Просто ему везло, четыре года из пяти он ни разу не был подбит и воевал исключительно в танке – да и до того дважды покидая горящий «тигр», как-то сразу оказывался среди своих.
Ему повезло столкнуться с панцергренадерами «Нидерланда» и отступить вместе с ними. Вечером он уже пил в госпитале горячий кофе. «Легкая контузия, но ничего страшного, несколько дней побудете». Из сто первого батальона в живых осталось семнадцать человек – все, кто успел выскочить из горевших танков. В «Гитлерюгенде» и «Нидерланде» также огромные потери – а что вы хотите, там у русских оборонялась морская пехота, это настоящие бешеные дьяволы, да еще и обучают их по-особому, и русбой, и, рассказывают, русские применяют для учений особые красящие патроны – в итоге в ближнем бою один русский морпех стоит двух-трех солдат ваффен СС. Может, еще кто-то выжил – поле боя осталось за русскими, вся подбитая техника, и раненые тоже. Остается надеяться, что русские проявят милосердие – хотя эсэсовцев они в плен не берут, но может быть, сделают исключение для беспомощных раненых?
И ясно, что одним корпусом не справиться. Сейчас вся Шестая армия сосредоточивается здесь, через два-три дня будет штурм. «Как раз вы из госпиталя выйдете, камрад гауптштурмфюрер».
И новые солдаты придут на место тех, кто сгорел в танках – мечтающие о подвигах, они так и не успеют поумнеть. Сядут в новенькие машины, только пришедшие с заводов – и все повторится сначала.

Подводная лодка U-1505. 
Норвежское море – Атлантический океан. 
Январь – начало февраля 1944 года 
Это был не приказ, а приговор. Если бы на месте многоопытного Шнее был обычный командир лодки, без опыта штабной работы, интриг и бюрократии! А так оставался шанс если не получить Бриллианты к Рыцарскому кресту, то хотя бы остаться живым. Проникнуть в «русскую зону» и одержать там победу, показав, что ваффенмарине еще рано списывать со счетов. А то разговоры о том, что «бравые корсары фюрера» панически боятся совсем немногочисленного советского флота, не только не решаясь атаковать идущие в СССР конвои, но уже и не в состоянии поддержать свою же армию, избиваемую русскими под Тронхеймом, приняли уж совсем неприличный характер. По крайней мере, дорогой Шнее, фюрер отчего-то уверовал, что именно из-за этого англичане убеждены в полной немощи германского флота и могут решиться вторгнуться на континент. А кто у нас герой-подводник номер один, кому это дело по силам?
И плевать, что там в действительности сказал фюрер. Достаточно, что это – мнение высшего начальства. А однажды познакомившись с гестапо, Шнее совсем не горел желанием снова попасть туда за невыполнение прямого приказа. Вот только приказ может быть… нет, не отменен, но слегка дополнен. В нужную сторону – я герой ваффенмарине или нет?
В итоге, кроме U-1505 в русские воды идут U-450 и U-472 11-й флотилии из Бергена. Очень жаль, что не успеет присоединиться U-1508, завершающая на Балтике курс боевой подготовки – из-за русского наступления пришлось перенести район тренировки экипажей новых лодок из центральных районов моря в относительно безопасную зону у острова Борнхольм, для океанских субмарин там явно тесно и малы глубины. А выделить кого-то сверх этих двоих командование Арктической флотилии отказалось – Шнее подозревал, что и этих отдали, потому что считали аутсайдерами, кого не жалко.
И были недалеки от истины. Поскольку они были нужны лишь для того, чтобы отвлечь страшных русских. «Семерки» гораздо более шумны и заметны, а значит, Ужас в первую очередь слопает их. А мудрый и осторожный Шнее в это время успеет незаметно отползти в сторону. И конечно, если удастся потопить какое-то судно из русского конвоя, именно этих неудачников можно кинуть на расправу, чтобы никто не искал истинного виновника.
А если Ужас решится всплыть, чтобы взять в плен уцелевших с потопленных им «жертвенных барашков», и U-1505 окажется рядом, в удобном положении? Тогда и Бриллиантов будет мало – в дополнение к славе величайшего героя ваффенмарине! Но шанс на это исчезающее мал – вряд ли русский командир настолько самоуверен. Хотя сам Шнее на его месте… а отчего бы нет? Будем и это иметь в виду!
Удача явно покровительствовала им в этом походе. Сначала получилось беспрепятственно проникнуть в русскую зону, севернее острова Медвежий – для безопасности, заходили с запада, из района ответственности англичан. Затем при сеансе связи с берегом получили сообщение: «Вероятно нахождение конвоя – место… курс… скорость…» – что-то ценное, раз один транспорт в охранении крейсера и эсминцев? Но тогда и Ужас, с достаточной вероятностью, там!
Шнее недаром был хорошим штабистом. Рассчитав возможную точку встречи, он приказал передать приказ на U-450, более близкую из пары «ведомых». А сам, заняв позицию, велел соблюдать режим полной тишины, как под бомбами, выключив все, что можно. Если этот недоумок и трус Штрель с U-1506 прав, то Ужас не всесилен и не всеведущ, он обнаруживает «двадцать первую» не дальше, чем за две-три мили. А надводные цели видит и слышит намного дальше – и если он, Шнее, все рассчитал правильно, то конвой подойдет сюда как раз в тот момент, когда русская сверхлодка в его охранении заметит выдвигающуюся навстречу U-450. И у него, Шнее, будет не меньше получаса для атаки конвоя, оставшегося беззащитным (эсминцы в сравнении с Ужасом можно было в расчет не принимать).
Все вышло, как Шнее задумал. Шум винтов конвоя с северо-востока, хорошо выходившего под торпеды. Скоро надо решать, пропустить или рискнуть – а если самый страшный подводный враг уже рядом и слушает? Когда до цели осталось всего мили две, акустик доложил: контакт, очень слабый, быстроходная цель, пеленг 270! Шнее вытер пот со лба, похвалив себя за осторожность. Ужас был здесь, за спиной, он словно возник в море из ниоткуда – и на U-1505 услышали его винты лишь в тот момент, когда русский разгонялся на полный ход и еще не успел выйти из радиуса чувствительности немецкой акустики. Пеленг быстро сместился к югу и пропал. В направлении, откуда должна была подойти U-450 – упокой господь их души!
А цель была рядом. Два эсминца уже прошли вперед, прямо под торпеды U-1505 выходил огромный транспорт, едва ползущий на буксире у старого эсминца, за ним был виден крейсер. Шнее решил стрелять не «веером растворения», а прицельно, по форштевню эсминца, шесть торпед. И сразу после – отворот на запад и отход, сначала на максимуме, пока Ужас еще далеко, затем в полной тишине. Были слышны два взрыва торпед, но нечего было и думать задержаться, чтобы подвсплыть под перископ!
Взрывы глубинных бомб с эсминцев остались далеко за кормой. Море казалось совершенно безопасным, но Шнее не отменял приказ о тишине. Отключили даже машинки, гонящие воздух в систему регенерации, отчего в отсеках стояла удушливая атмосфера. Прошло уже несколько часов, все было спокойно.
– Может, включить вентиляцию? – спросил первый вахтенный офицер. – Иначе мы задохнемся сейчас без всяких бомб.
Шнее дал согласие. Через минуту все услышали крик акустика (вот как можно кричать шепотом?):
– Контакт, пеленг 80, это он! Идет прямо на нас!
– Выключить все к чертям! Курс 135 – и молиться.
Мы успеем сместиться чуть к юго-востоку. Но если он довернет влево, мы все покойники!
Слава богу, он отвернул вправо от нас! И снова пропал. Акустик не слышал ничего. Но мы все знали, что он здесь! И воздуха в таком режиме хватит ненадолго, ведь мы не пополняли его запас с начала охоты! Или Ужас нас заметит, или все задохнемся от углекислоты.
U-1505 ползла на юг. Теперь Шнее вполне понимал Штреля, испытывавшего такое в течение трех суток. Но если повезло тому трусу и неудачнику, то может, судьба смилостливится и над нами?
Через двенадцать часов акустик доложил о двух далеких взрывах торпед. Если штурманская прокладка была верна, то это примерно в том направлении, откуда должна была подходить U-472. Других целей в этом районе моря не было. Что «семерке» удастся победить Ужас, было бы сказкой – значит, последние почести героям, погибшим в море за Германию! А еще это значит, что русские там, далеко. И наш шанс спастись – отходить в прямо противоположном направлении.
U-1505 всплыла под шнорхель, когда в отсеках было совсем уже невозможно дышать. И еще пару часов Шнее и все на борту ждали торпед в борт, выпущенных ниоткуда, ведь Ужас, подкрадывающийся для атаки, обнаружить невозможно. Но нападения не было, и Шнее поверил, что они вытянули счастливый билет, оторвались! Теперь домой и пореже выходить в эфир и всплывать на поверхность. А лучше вовсе не всплывать, а идти под шнорхелем. Медленнее, но безопасней – и куда спешить?
А транспорт, тысяч на десять, записан в журнале как «потопленный достоверно», и что он, Шнее, это лично наблюдал в перископ. Кригс-комиссар поверит – сухопутный, не подводник, и даже не моряк. Хотя, осмелев, выразил неудовольствие, что осталось семнадцать «угрей». Пришлось его успокоить – может, по пути попадется кто-нибудь, без сильной охраны?
Таких не встретилось – только конвои. И если первый, идущий на запад, явно был пустой, то второй, ему навстречу, был лакомой дичью. Но, опытным взглядом оценив количество эскорта, Шнее отказался от атаки – в отличие от своего учителя, великого Отто Кречмера, он очень не любил рисковать. Тот, легендарный командир U-99, слишком верил в свою удачу, благоволившую к нему и до, и после – раз ему повезло и выжить при гибели своей лодки, и уже пребывая в английском плену, получить свой Рыцарский крест с Дубовыми листьями и Мечами, переданный через Красный Крест и врученный лично комендантом лагеря. Вот только так везет далеко не всем и не всегда – а упущенную победу можно одержать и в другой раз, так что останемся при своих, так будет вернее!
Находясь в каких-то трехстах милях от Бреста, приняли радиограмму – британцы высаживаются в Гавре! Шнее выругался – берег с гульбой, шампанским и французскими мамзелями откладывался до израсходования торпед и запасов на борту. Насколько легче было при «папе» Денице, в отличие от ваффенмарине СС! Конечно, «двадцать первая» океанская лодка слишком велика для Ла-Манша – но и болтаться у Западных Проходов, где в воздухе постоянно висит британская авиация и часто встречаются корабельные патрули, это тоже удовольствие небольшое!
Если только не удастся быстро потопить кого-то «жирного» – и отдыхай!
Это случилось шестого утром. Сначала акустик доложил: множественные шумы винтов, идет конвой, с северо-востока. Еще один порожняк в Америку – но нет, курс конвоя был не прямо на запад, а юго-запад, так что U-1505 оказалась по правому борту англичан, а не прямо на их пути. Обычная «коробочка» транспортов, несколько колонн, прикрытых спереди и с флангов завесами фрегатов и корветов. Шнее решил было отказаться от атаки, когда его внимание привлек концевой транспорт крайней правой колоны, он шел на некотором отдалении от общего ордера, не сближаясь. И концевой корвет правофланговой завесы был чуть впереди, атака с траверза была вполне возможной!
Будь у Шнее «семерка», еще неизвестно, что бы вышло. Но «двадцать первая» была быстрее и тише – бросок наперерез под водой, не посадить бы батареи! – кажется, корвет что-то услышал и начал поворачивать, но U-1505 уже вышла на дистанцию залпа. Шесть торпед веером, отворот и на глубину! Английские бомбы начали рваться гораздо выше и в стороне – когда торпеды дошли. Одно попадание или два, и – господи, что это было? Взрыв был такой силы, что море содрогнулось!
«Вот отчего он шел на отдалении, – подумал Шнее. – Транспорт с взрывчаткой. Понятно, что его не решились ставить в общую колонну. Хотя на вид он был похож даже не на торгаша, а на вспомогательное судно флота – в момент залпа я подумал, что это большой буксир-спасатель».
Шнее ошибся. Его жертвой в этот раз стала плавбаза подводных лодок «Скорпион» с грузом торпед, в составе «пенджабского» конвоя на Карачи. Во исполнение приказа Адмиралтейства прервать коммуникацию между Еврорейхом и Японией – «вот только не хватало еще пускать в свой британский заповедник американцев, это наша зона ответственности, справимся своими силами!»
Результатом же было то, что пенджабская эскадра подлодок в критический момент оказалась на «голодном пайке». Что усугублялось британской привычкой выпускать сразу десять торпед в одном залпе по цели. И это еще скажется после, для совсем другой истории.
Шнее же сейчас интересовало лишь одно. Формально задание было выполнено, ну а что до двух погибших лодок 11-й флотилии, так на то и война, где выживает не только самый удачливый, но и самый умный. Что делать, побед не хватит на всех, кому-то надо и умирать молча.
Я побывал в зоне охоты Полярного Ужаса и вернулся с победой. Где Бриллианты к моему Рыцарскому кресту с Дубовыми листьями и Мечами?
Вот только не дай бог, пошлют туда же снова!

Уинстон Черчилль. 
Сон, виденный им в ночь на 5 февраля 1944 года 
На аэродроме воет сирена. С трудом продираю глаза.
Кто я? Тело молодое, поджарое, спортивное – и совершенно рязанская, русская морда!
Все как на автопилоте, я лишь смотрю изнутри. Быстро натягиваю форму русского офицера-летчика, хватаю планшет, на ходу подпоясываюсь ремнем с кобурой – и машина ждет внизу! Что-то похожее на виллис – открытый кузов, спереди двое, сзади сиденья вдоль бортов, брезент опущен. На аэродром!
Мысли в голове – соревнования у нас с геноссе, кто больше нагликов набьет. Ну ничего, снова уделаю этих гонористых – полвека уже после той войны с ними прошло, а соперничество осталось. Хотя вне службы – дружба-фройндшафт, русский и немец – братья навек!
Так, кушаю, умываюсь, надеваю летный комбез и парашют, и на поле, к моей «Молнии». Хотя какая она «молния» – не истребитель, а противопартизанский самолет, с одним винтом сзади, но бронирован, как штурмовик Ил-20 – мало ли что там на земле найдется? Стрелок мне не нужен, истребителей у нагликов быть не может, лучше пару напалмовых бомб возьму, а боекомплекта к пулеметам и так выше крыши. Ну и фотопулемет, конечно – дома скрупулезнейше будем анализировать, сколько набил. И кислород в кабину – на Англию столько химии сбросили, что на малой высоте, говорят, вдохнешь без маски, и привет! Это как же наглики там выживают – или так лишь в отдельных местах вроде Лондона, где сопротивление было дольше всего?
…что?! Это Англия 1994 года? Выжженная пустыня, без признаков цивилизации, ну кроме каких-то развалин?..
Ищем сегодняшних нагликов. А они прячутся, жить хотят, хе-хе. Это вам, геноссе, охота не по расписанию. Тут русская смекалка нужна. Со своим ордунгом, ну выбомбите вы в полный ноль сегодня этот квадрат, завтра соседний, точно по карте – и что? Наглики на земле тоже видят и понимают, где вы завтра будете бомбить – и убегут, или попрячутся! Будете после рапорты писать: «Обработано столько-то гектаров, сброшено столько-то боеприпаса, что позволяет считать потери противника…» Засуньте ваши формулы знаете куда? У меня по бумаге счет поменьше – зато за каждого я головой отвечаю, что в натуре, а не туфта!
И чего вы бомбы по зданиям кидаете – вернее, по тому, что от них осталось? Наглики умные – уж должны сообразить после стольких лет, что при попадании их никакой подвал не спасет, сгорят или задохнутся! Они или в землянках прячутся – а теперь придумали, на деревьях сидят, как сычи, хе-хе. Так я бомбочки положу с подветренной стороны в лесок и посмотрю, кто из горящей «зеленки» выбежит на открытое место! И – все мои! Дома пленку проявим – обзавидуетесь, геноссе! Вам только стрельбой по одичавшим коровкам и овечкам забавляться (вот интересно, как там эта скотина выживает, после стольких килотонн немецкой фосфорорганики и нашего иприта)? Уж наши умники сказали, пока эта гадость сама не разложится, колонизировать Англию бесполезно – так что ждем, заодно от бывших хозяев очищаем, сколько их там осталось? Уэллс про каких-то марсиан на смешных треножниках писал? Он нас не видел над Биг-Беном! Говорят, что вон тот огрызок, похожий на сломанный зуб, это он когда-то и был.
И на глушителях экономить, геноссе, не надо. Дело наше тихое, а не быстрое. От ваших «фокке-вульфов-490» рев такой, что за пять километров слышно, только тупой не поймет, надо прятаться скорей. И что вам с лишней скорости, от кого тут бегать и за кем гоняться – а вот расход топлива очень даже важен. Я неспешно лечу, смотрю, кто там на земле высунется, и мотор за спиной тихо урчит, как сытый и благодарный кот. Ур-р-р-ур-р-р…
…И британский премьер проснулся, в своей постели и в холодном поту.
Ур-р-р-ур-р-р… Опять этот Адольф в порыве кошачьей страсти на подушку рядом улегся, чертов норвежский лесной, подарок русского Вождя! Надо было, как хотел, из него чучело сделать – не из Сталина, понятно, пока что, а из кота! Но электорат не поймет, выставит живодером. Наша публика сентиментальна – когда сто тысяч человек за проволокой с голода дохнут, это никого не волнует… вот интересно, немцы до концлагерей сами додумались или использовали тот наш опыт бурской войны? Русских бы так же, как буров – чтобы не осталось никого, кроме лояльных к нам! Только пока надо думать, что с индусами будем делать, и с прочими африканцами, как их обратно под нашу руку привести! Ведь если мы империю не удержим, нас захватят лет через пятьдесят – а вдруг этим сном мне Господь знак посылает? Не допущу! Нет в мире места слабым – закон отбора по Дарвину, у кого сил нет править, тем правят, как рабом!
Считается, что именно этот сон Черчилля, по случаю рассказанный некоему журналисту с Би-Би-Си Джорджу Оруэллу, побудил последнего к написанию знаменитого романа «1984», где мир поделен между двумя тоталитарными диктатурами: псевдосоциалистическо-евразийской и пуританско-американской, пребывающими между собой в состоянии вечной войны – и лишь в растоптанной, сожженной, залитой отравой Британии живут в подземельях общины людей, помнящих о демократии и Хартии свободы.
Что до кота по кличке Адольф, то его чучело пребывает в Британском музее. Уинстон Черчилль, в шутку или всерьез заявивший однажды: «Я не могу умереть прежде, чем увижу этого пушистого мерзавца, набитого ватой», пережил своего кота, умершего естественной смертью в Рождество 1965 года, меньше чем на месяц.

Москва, Кремль. 5 февраля 1944 года 
Поздним вечером в Кремле светилось окно, выходящее на Москва-реку. То самое окно, о котором уже рассказывали и даже написали в газете – там, в кабинете, сам товарищ Сталин не спит, а думает мудрые мысли, как руководить страной.
Конечно, то окно не имело никакого отношения к кабинету Вождя (особенно после того, как Сталин прочел про убийство Кеннеди – зачем создавать искушение для врагов, желающих побегать по крышам со снайперской винтовкой?). Но истинным было, что Сталин не спал, а думал. Такой режим был ему привычен – вставать поздно и работать допоздна.
В иной истории это будет причиной традиции, сохранившейся до начала двадцать первого века – когда в Москве начальству считалось неприличным приезжать на работу раньше десяти-одиннадцати. Это пошло еще от сталинских времен, когда «железные наркомы» и их начальники отделов в шесть вечера лишь делали перерыв (обедали или даже посещали театр), а после возвращались на свое место до полуночи – часу ночи в ожидании – а вдруг позвонит Сам и задаст вопрос? Вечерние сидения сами собой прекратились со смертью Вождя, но привычка приходить позже никуда не делась.
Когда Сталин, среди прочего, узнал и про это, он лишь усмехнулся в усы: «Пока я жив, дисциплину нарушать не дам! Ну а после – видно будет».
Он ловил себя не раз на том, что сам стал другим, узнав будущее. Что вот эта или иная мысль просто не пришла бы в голову ему прежнему, или была бы отброшена как ненужная. И первым из нового было гораздо более осторожное отношение к чрезвычайным мерам, позволяющим достичь результат, но с чрезмерной же тратой ресурса – «которого, очень может быть, не хватит потомкам, когда я уйду!» Мы выиграли эту войну, Победа видна уже невооруженным глазом – и речь сейчас о том, насколько мудро мы сумеем распорядиться плодами этой Победы. Ведь ресурсы решают все – а по ним у нашего потенциального противника огромное превосходство!
Фронт первый – военный. Надо пройти по лезвию бритвы: если не уделить должного внимания обороноспособности, империализм вполне может и напасть! Ведь недаром Рузвельт в Ленинграде хвастался будущим воздушным флотом из тысяч В-29 – кстати, самолет, поврежденный при посадке в Банаке, так и не эвакуировали, эти янки прямо удивляют своим отношением к секретной технике: что в той истории бросали свои машины, вовсе не заботясь об их судьбе, что здесь удовлетворились нашими заверениями, что полоса коротка для взлета, и объяснениями, что часть приборов и оборудования «растащена местным населением». Теперь все позади, не считая мороки, как доставить самолет в ЛИИ ВВС или прямо Туполеву – сумел тогда сделать Ту-4, сможет и сейчас. Реактивная авиация, ПВО, ракеты станут для СССР вопросом жизни и смерти, когда у американцев появится Бомба. Поскольку у них преимущество изначально: даже успев сделать свое Изделие раньше, мы не сможем достать их территорию, пока в космос боеголовки не запустим – а у них базы вокруг, как капкан: Англия, а в перспективе Турция, Япония. И в их штабах, возможно, уже кто-то составляет план «Дропшот» или что-то подобное ему!
Но если перегнуть палку, рухнем сами, под тяжестью военных расходов – оборонительная «скорлупа» ореха раздавит ядро. Тем более, расходы уже видятся качественно иными. Военная мощь – это сбалансированный комплекс: нет пользы от перекачанных мышц, если посадим сердце и легкие. Лазарев прав: ввод в строй большого флота без обеспечения его береговой инфраструктурой, ремонтом и техобслуживанием есть вредительство и подрыв советской обороны – как еще назвать то, что, например, авианесущие крейсера типа «Минск» списывались через десять лет с вдрызг «убитыми» механизмами? И – это Вождь тоже отлично понимал – трудно требовать тщательного несения службы от голодных и бесквартирных офицеров!
Свежий пример – взятие немцами форта Эбен-Эмайль в сороковом году! Первоклассная крепость – и репутация у офицеров как безнадежной дыры без всяких развлечений, отчего туда ссылали буквально в наказание. А события в британской Малайе и голландской Ост-Индии, где в гарнизонах тянули лямку такие же неудачники без всяких перспектив? После этого стоит ли удивляться, когда перед армией Ямаситы капитулировало втрое большее число британцев в Сингапуре, оборонявшихся на подготовленных позициях, – японцы сами не ждали такой победы. Впрочем, сейчас беспокоиться не о чем: денежное довольствие офицера РККА выше, чем у гражданских, как и подобает защитникам Отечества, – это Никитка, сволочь, урежет! Или есть о чем – память товарища Сталина была феноменальной и услужливо подсказала прочитанный текст:
«Занятий мало, зато донимают дежурства, через два дня на третий, это изводит здорово. Заступаешь в двенадцать дня и едешь в канцелярию, сидишь там, пока полковник не уйдет домой, и сам едешь обедать. После ложишься спать до четырех часов, затем встаешь, пьешь чай и идешь в караулку. В восемь велишь играть отбой, после чего идешь к полковому командиру с вечерним рапортом, он обычно оставляет пить чай, затем идешь в гости к кому-то из семейных, где кормят ужином, часу во втором ночи уже лежишь у себя в кровати. На следующий день, если дежурный, то должен быть в канцелярии к девяти утра, встретить там полковника с рапортом. Если же не дежуришь, то долго лежишь в постели, а затем до самого вечера бесцельно бродишь по квартире».
Летопись 9-го гусарского Киевского полка Российской императорской армии, начало двадцатого века. Дисциплина, однако, была у слуг царю и Отечеству – дежурный офицер по полку, вместо того чтобы неотлучно находиться на своем месте, занимался черт знает чем, являясь на свой пост на пару часов в начале и в конце, и это, видите ли, еще и «изматывало здорово»! А где боевая подготовка, тактические занятия – и чем тогда солдаты заняты были, если для офицеров в свободное от дежурств время главным делом было «бесцельное брожение по квартире» вместо чтения литературы по специальности, ознакомления с новинками военного дела или хотя бы занятий спортом? И ведь это не какая-нибудь Кушка или Чукотка, а городок Васильков, тридцать верст от Киева! Неудивительно, что с такой армией Японскую войну проиграли с позором!
Одно все же схвачено верно. Соцкультбыт в той армии отсутствовал как класс – и что будет, по словам потомков, весьма актуально и для СССР, при службе на удаленных точках. Солдатам ладно, срок службы потерпят, как сказано в Уставе, «стойко переносить тяготы и лишения», да и в конце получают немало – и профессия, и уважение, и еще им можно по специальности, близкой к ВУС, в высшие учебные заведения поступить с облегчением на экзаменах и, разумеется, бесплатно! А вот для офицеров на таких точках единственным развлечением обычно становилось пьянство, как для французов на линии Мажино зимой тридцать девятого – сорокового – которых после немцы со спущенными штанами застали! Так что придется и над этим поработать – и воспитательные меры, и культура, и спорт… И все это ресурсы, расходы, которые надо откуда-то взять!
И что с семьями делать? Опять же, как сказали потомки, в их время было деление на «белое» и «черное» офицерство. Первые – это сотрудники военных учреждений и штабов в обжитых местах вроде Москвы или Ленинграда, ну а вторые – это кто тянет службу в войсках. И девушки от этой категории шарахались, как черт от ладана – кому охота ехать в глушь, где ни работы, ни культуры, ни нормального жилья? Что-то, положим, сейчас можно решить на энтузиазме и сознательности – но в мирное время с этим будет куда сложней. А это вопрос не простой, а политический – чтобы защитники Отечества рождали детей в нужном количестве и воспитывали их в должном направлении!
Так что военное строительство после Победы – это будет сложная задача! Плотно связанная с фронтом вторым – экономикой. По причине, указанной выше, гражданский сектор тоже будет играть здесь огромную роль – впрочем, в Европе с этим тоже будет туго! Подробнее будем думать и решать после Победы, но уже сейчас ясно видны три цели. Первая – обеспечить в Европе наиболее благоприятные для нас границы будущего соцлагеря. Вот чем ценен де Голль: пусть будет «независимая» Франция с обороной по всем радиусам, а не американский вассал! Также обеспечить как минимум нейтралитет Дании (как Австрии в ином мире). Что тогда остается под будущее НАТО: Британия, Бенилюкс, огрызок Норвегии, юг Италии – несерьезно! Еще Испания, отделенная французами. И Турция – вот это будет очень опасно. Ради возврата Проливов они к черту на поклон пойдут, а В-29 с турецких баз перекрывают нашу территорию куда лучше, чем из Англии, и еще нефть Баку там рядом! Предупредить турок, что вступление их в союз с любой иностранной державой будет расценено СССР как прямая военная угроза, для отражения которой мы имеем право на любые средства, включая ядерный удар? Может, и подействует. И надо помочь братушкам-болгарам, что-то они не справляются, немцы как засели на полуострове Пелопоннес, так и сидят, еще британцев дождутся, как было в мире «Рассвета».
Цель вторая – максимально интегрировать в наше хозяйство экономику наших будущих вассалов, прежде всего, конечно, ГДР! И возложить на них часть и нашего военного бремени: например, дизельные подлодки, малые корабли (до эсминцев включительно) и автомобильную технику. И конечно же, прибрать к рукам все их научные разработки, не допустить бегства на Запад – благо мы знаем, что искать, где и персонально кого. Вот только не допустить перегибов, как в Венгрии: «рост промпроизводства на 200 процентов, а по тяжелой промышленности на 280, и это в аграрной стране!» А чтобы такого не было, отпускать наших братьев-демократов в самостоятельное плавание категорически нельзя… кого-то можно и ССР сделать, как Словакию, ну а для прочих же – вместо распущенного Коминтерна учредить Коммунистический Союз (название еще придумаем), в компетенции которого будут лишь правящие компартии – и конечно же, председательское место будет за СССР, и решения не обсуждаются.
Цель третья – придется признать, что с единым социалистическим укладом Никитка явно поспешил! Вреда было много больше, чем пользы, зараза пошла вглубь и, что самое страшное, вширь, захватив и партийные органы, и госаппарат. Пусть лучше будет под контролем – и нового изобретать не надо, артели и колхозы, вот только внести в Программу Партии о равноправии несоциалистического уклада, если в его основе лежит честный труд. Тоже намечаются проблемы – и с обеспечением ресурсами, как, например, сырье и электричество, и с финансированием, и с импортными комплектующими (будет очень актуально – для соцстран). А где большие частные деньги, там и преступность – значит, и органы правопорядка придется укреплять!
Со вторым фронтом все? Третий, и как бы не главный – воспитание советского человека. Тут и обеспечение товарами народного потребления играет роль – но не одно это, чтобы мещанина-потребителя не получить! И пропаганда, и искусство, особенно литература и кино, должны сработать, и спорт (если японцы считали, что занятия боевыми искусствами спасли их нацию от духовного разложения, чем мы хуже – легенда про древнее искусство русбой уже запущена, живет и процветает). И методы товарища Макаренко в тему, не допустить «бабского» воспитания, будущих солдат должны учить и воспитывать мужчины, профессия учителя должна стать одной из самых уважаемых! И конечно, отслеживать реакцию масс, их настроение, ненавязчиво поддерживать полезное и отсекать вредное, помня в том числе и о правиле: «Если не можешь предотвратить, так возглавь и уведи в безопасное место». Ювелирная потребуется работа, неужели прав товарищ Пономаренко, что придется еще одну контору создавать – хотя по идее, этим как раз должны комсомол и партия заниматься, вместо подмены аппарата гос– и хозуправления. Может быть, и передадим им эту функцию, когда опробуем на…
Северодвинск, Атоммаш – выходит тут «пилотным проектом», как сказали бы потомки, не только в научно-техническом смысле, но и в воспитательном. Посмотрим, как товарищи справятся – и учтем опыт.
Ах, да, союзники. Высадились все-таки. Не стали даже ждать лета и «погодного окна». С другой стороны, ясно было, что Франция нашей не будет, и идти до Гибралтара, платя жизнями наших людей – зачем? Пусть это ночным кошмаром Черчилля останется! И тогда выходит, что, желая не пустить нас в Европу, они оказали нам большую услугу. Ведь какие-то силы немцы должны будут на отражение этой угрозы бросить? А с резервами у Гитлера и так негусто. Значит, и нам путь открыт!
Одер, там пока рано, надо тылы подтянуть. Южнее, мы успешно взламываем Моравский укрепрайон на границе с Чехией, потери однако неприятны! Зато в Австрии подошли к Вене, бои на подступах, скоро возьмем. А вот в Италии нам путь открыт!
Союзники высадились в Гавре? Что ж, посмотрим, как у них дальше пойдут дела!

Записано в 2007 году, Лондон (альт-ист) 
Кабинет в викторианском стиле. Две картины, друг напротив друга – на одной белая стена парусов, флот адмирала Нельсона идет к Трафальгару, на другой от горизонта до горизонта колонна дредноутов, застилающих небо облаками дыма. Громадный письменный стол, в окружении таких же огромных шкафов с книгами. В комнате двое: уже глубокий старик, одетый по-домашнему, сидит за столом, его молодой собеседник, в кресле напротив, очень почтительно слушает.
– Что ж, молодой человек, я очень вами доволен. Вы сделали из моего материала просто шедевр – читая ваши книги, я даже подумал: как жаль, что они не вышли раньше! Вопрос, конечно, философский – в то время, когда что-то можно было изменить, об этом нельзя было рассказать. Лишь сейчас многое из когда-то секретной информации стало доступно публике, и то не все… когда и наш английский народ, и сама Британия стали уже другими!
Ведь я родился и рос при империи, над которой никогда не заходит солнце – и это не было для нас просто словами! Канада, Австралия, Индия, Малайя, Бирма, Гонконг, половина Африки – все это была территория, которую мы считали своей. Как, например, я сейчас, сидя в этом кабинете, знаю, что в этом доме есть моя гостиная, спальня, кухня – так и даже для тех из нас, кто никогда не покидал метрополии, далекие земли были собственностью, куда каждый мог приехать и быть там своим. Я был гражданином и солдатом великой империи, вершащей судьбы всего мира! Сейчас, когда ее нет, я спрашиваю себя, оглядываясь назад, что мы сделали не так? Можно ли было все исправить? Как вышло, что одна из величайших империй пала, не будучи разбитой в войне, а формально считаясь в ней победителем? Было ли случившееся неизбежным ходом истории или чьей-то ошибкой или злой волей?
Но одно я знаю точно. Все империи живут, пока есть солдаты, готовые за них умирать! И этот долг крови не может быть переведен на кого-то – иначе придется платить вдвойне. Так пал Рим, решивший, что чужие наемники защитят его лучше, чем свои граждане. И я думаю, не было ли и нашей главной ошибкой то, что мы слишком полагались на золото и интриги, выставляя в бой за свои интересы кого-то и сберегая свою кровь?
Завоевывая мир, мы были нацией солдат и торговцев. Теперь мы стали нацией торгашей. И если ваши книги помогут не погаснуть искрам воинского духа в нашем народе, то есть надежда, что когда-нибудь империя возродится! Я этого не увижу – но одно обещаю: я, контр-адмирал в отставке Чарлз Додсон, не имею права умереть прежде, чем все, что содержится в этих папках и шкафах, увидит свет, – надеюсь, с помощью вашего пера, молодой человек – а знаю я много такого, что вы не найдете ни в каких архивах! И здесь записи не только о том, что видел я, но и свидетельские показания очень многих моих знакомых, сослуживцев и не только – выйдя в отставку, я имел возможность поездить по свету, бывал в разных странах, даже в России – подобно тому, как другие коллекционируют марки или что-то подобное, я искал участников тех событий и с нашей, и с другой стороны.
Итак, Гавр сорок четвертого, как мы вернулись на континент. Но прежде я хотел бы показать вам документ, иллюстрирующий мою мысль – что бывает, когда мы пытались защищать свои интересы чужими руками. Не следует тогда удивляться, что пешки не захотят идти на размен за пославшую их Британию!

Коммодор Эдмонд Григ. Крейсер «Один», ВМС Свободной Норвегии. Из папки контр-адмирала Додсона. О событиях января – начала февраля 1944 года  
Нет, сэр, я не родственник великому композитору, гордости Норвегии. Ну если только очень дальний – Норвегия не такая большая страна, и возможно, когда-нибудь наши родословные и пересекались. Но не буду отрицать, мне льстило, когда при заходе в европейский порт (в иных про того Грига и не слышали), некоторые, прочтя в судовой роли «Э. Григ», обращались ко мне, не сын ли я – и что с того, что стою на мостике, а не за дирижерской кафедрой, ведь общеизвестно, что в Норвегии моряки все.
До сорокового года я не был и военным. У Норвегии была чисто символическая армия и флот – ведь после той Великой войны нам упорно твердили, что подобного никогда больше не повторится. Даже армию у нас одно время хотели заменить «гражданской гвардией» из малого числа профессионалов, работа которой в мирное время будет заключаться в военной подготовке ополчения пару недель в году. А корабли, за немногим исключением, были построены еще до той войны – кроме заградителя «Трюгвассон» и трех миноносцев, которые ради престижа числились эсминцами (хотя были меньше германских, типов «Вольф» и «Меве», таковыми не считающихся). И все офицерские должности на флоте были расписаны на годы вперед. Зато Норвегия могла гордиться своим торговым флотом, пятым в мире. Я был капитаном – и когда нас захватил Гитлер в сороковом, успел увести свой пароход в Англию. И таких, как я, было много – потому, когда наш добрый король Хокон стал, с английской помощью, формировать военный флот под норвежским флагом, я получил воинский чин. Причем у британцев есть любопытная особенность, звания могут быть как постоянные, так и временные, так что, строго говоря, я был «временно коммодор», но мне так было непривычно, и я представлялся, опуская первое слово. А работа военного моряка мало отличается от моряка торгового – разница лишь в том, что иногда приходится стрелять.
Ну а музыка – просто увлечение в свободное время. И у моряка бывают свободные часы, которые охота заполнить чем-то для удовольствия – как джеклондоновский Волк Ларсен мастерил усовершенствованный секстан. Ну, а я складывал стихи под простую мелодию. Впрочем, не я был первым. «Пятнадцать человек на сундук мертвеца, йо-хо-хо и бутыка рому» не было выдумано Стивенсоном, такие песенки были нужны, чтобы задавать ритм в палубных работах, всем тянуть дружно – раз, два, взяли. Тем более я и не старался сочинять – просто иногда на ум приходили слова, достойные музыки.

Он щедро сулил, этот вождь иноземный,
Купивший наши мечи.
Он клятвы давал нерушимее кремня,
Верней, чем солнца лучи.

Сказал он, что легкой будет победа,
И крови своей не прольем.
Еще не настанет время обеда,
Мы город на меч возьмем.

И будет три дня там все в нашей воле –
Устанем от грабежей!
И славно утешим веселых красавиц,
Оставшихся без мужей!

Именно это было обещано нам перед тем походом. Доставить войска на острова Шпицберген, обозначив военное присутствие законных норвежских властей. Неофициально же большой чин, специально приехавший из Лондона, сказал: действовать предельно решительно (не исключая даже, при благоприятных обстоятельствах, применения оружия), помня, что это территория своего государства, которую надлежит защищать от чужеземного вторжения всеми доступными средствами. «И ничего не бойтесь, любые ваши действия получат полную поддержку Британской империи! Вы все правильно поняли, коммодор?»
Приказы на флоте положено исполнять. Под моей командой были крейсер «Один» (бывший «Даная»), эсминцы «Свенер», «Сторд» («тип S»), «Сент Олбанс», «Линкольн» (бывшие американские), транспорт «Глеодден», имеющий на борту польскую пехотную полубригаду (два батальона со средствами усиления, всего около 1300 человек). Нам было сказано, что этого хватит, чтобы драться со всем русским Северным флотом, насчитывающим в активном составе всего несколько эсминцев. Был еще захваченный у немцев «Шеер», но он, по данным разведки, стоит в ремонте. «Но наиболее вероятным будет, что русские при первых же ваших выстрелах подожмут хвост и уберутся восвояси – решите на месте, дать им уйти или взять с них штраф, как, например, оставить на берегу все имущество, что они успели выгрузить. Вы, коммодор, носите чин Роял Нэви, пусть даже временно – так запомните главное правило Королевского флота: не отступать и не сдаваться ни при каких обстоятельствах! Только в бой – и не считать врагов, от этого их меньше не станет».
Мне уже тогда показалось странным, что, обещая полную поддержку, британцы не дали ни единого своего корабля в помощь. И даже в десант послали не своих солдат, а поляков (у Свободной Норвегии в Англии не было сухопутных частей). При погрузке я свел знакомство с их командиром, полковником Закржевским, меня удивило, что этот пан гораздо больше немцев ненавидит русских, которых считает к тому же очень плохими солдатами.
– Их спасает лишь территория! – орал он, едва не хватаясь за саблю. – Если бы мы в тридцать девятом могли размахнуться так широко! И если бы эти подлые москали не ударили нам в спину, когда мы уже готовы были гнать немцев до Берлина! Каждый из моих орлов в бою стоит пяти, нет – десяти русских! И я надеюсь, после этой войны Англия сдержит свое слово – Польша в границах 1772 года! Тогда весь мир еще увидит истинное польское величие!
Эти настроения, насколько я мог видеть, разделяли его офицеры. Я слышал, как они открыто хвалились, как скоро будут топить москалей в море. И легко было предвидеть, что наша миссия миром точно не обернется, будет война. Не инцидент, а война – глупо надеяться, что русские простят пролитую кровь и потопленные корабли! И что тогда сделает Британия – объявит войну России?

Нас кони втоптали в зелёные травы,
И сталь нам пробила грудь.
Нас вождь иноземный послал на расправу
Себе расчищая путь!

Не брали нас в плен – и будь прокляты боги,
Кровавою тешась игрой.
Мы все полегли, не дождавшись подмоги,
Пусть каждый и пал как герой!

Русские не умеют воевать? Но здесь, на севере, они за год уничтожили Арктический флот рейха, которого боялись и британцы. Да, имея всего несколько эсминцев и подлодок, но ходили разговоры, что они то ли призвали себе на службу самого морского черта, то ли изобрели что-то невероятной боевой мощи. Точно так же чуть больше года назад в этих водах шли, почти нашим курсом, линкор «Тирпиц» (по речи Черчилля, «равный по силе двум английским кораблям своего класса»), крейсер «Хиппер» и несколько суперэсминцев, каждый из которых по огневой мощи был равен «Одину». И русские снесли эту эскадру, не сильно напрягшись! Уже полгода в русскую зону боятся лезть даже немецкие субмарины – все, кто ходят с конвоями в Мурманск, говорят в один голос, что за островом Медвежий можно вздохнуть с облегчением, атаки подлодок дальше очень маловероятны. И в Лондоне не могут этого не знать – так на что они надеялись, фактически приказывая нам начать с русскими войну?
Но приказ есть приказ. Его нельзя не исполнить без очень весомой причины. И мы шли курсом на север. Ветер был баллов шесть, норд-ост, нам почти навстречу, и хорошая волна – для этих широт и января почти рай! Эсминцы вели противолодочный поиск, растянувшись завесой впереди. Однако это не спасло наш отряд от атаки подлодки, это случилось 20 января, в месте с координатами 74° с. ш., 18° в. д. Одна торпеда попала в «Глеодден», прямо в корму (возможно, что немцы стреляли самонаводящимися по акустике, мы слышали уже про эту германскую новинку), транспорт потерял ход. И погиб «Сент Олбанс», точно так же, торпеда по винтам – слава богу, что эсминец продержался на поверхности почти час, и «Линкольн» успел снять команду, кроме четырнадцати человек, погибших при взрыве. А лодка, сделав свое дело, словно растворилась в океане – проведенный «Свеннером» и «Стордом» поиск результата не дал.
Я хотел с чистой совестью отдать приказ повернуть на обратный курс – так как буксировка крупного транспорта в таких погодных условиях, против ветра и волны, была сопряжена со значительными трудностями. Тут вмешался британский офицер связи, коммандер Мун, он заявил, что настаивает на продолжении похода, так как до Шпицбергена осталось всего двести пятьдесят миль! Я не имел дела с этим офицером прежде, один мой знакомый шепнул, что этот Мун на самом деле чин не флота, а разведки. Но меня неприятно удивило, что англичанин был не то чтобы пьян, но явно навеселе!
– Дальше будет больше! – сказал он с ухмылкой. – На стороне русских воюют еще и лодки Свободной Германии, в этом и причина русских побед! Нет, не ренегаты из пленных – самые настоящие, германские субмарины, выходя из немецких баз, в море, выполняют секретные приказы Москвы. В том числе стрелять по своим, кто не в игре. Ну а для непосвященных наготове сказка о русском чудо-оружии или невероятном умении воевать. Но мы, британцы, не боялись этих проклятых «акул Деница» в Атлантике, не испугаемся и здесь, когда они служат дядюшке Джо. Может быть, мы умрем все – но умрем с пользой для британского оружия и политики! Я британский офицер и не умею отступать – слышите, вы, трескоеды!
Значит, я был прав в своих догадках – мы были расходным материалом? Оттого англичане не послали своих кораблей и солдат, лишь нас и поляков – тех, кого не жалко! Значит, они и не собирались из-за нас воевать с Россией – мы должны были погибнуть все. Причем позорно – потому что тогда, очень может быть, чтобы не рассориться со Сталиным, нас объявили бы изменниками, действующими самовольно! Мы все были обречены, мы не должны были вернуться, даже кораблей не жалко, за них Британия после взыщет с нашего короля плату. Мун понимал это, и ему тоже было страшно, оттого он и напился – но я и мои люди не присягали помирать за британский интерес! И я не подряжался в военный флот ради подвигов и славы – так вышло, что я оказался на мостике боевого корабля, но мне не нужна военная карьера, я как-нибудь переживу британское неудовольствие, ради того чтобы после этой войны снова водить пароход. Пусть другие гибнут за высокие слова и идеи!
Мун грязно бранился, когда мои матросы тащили его с мостика под арест в собственной каюте. Затем я приказал отряду повернуть на курс зюйд – в ближайший порт, пусть хоть русский Киркенес или Варде. На «Глеоддене», увидев изменение курса, кто-то из экипажа, очевидно, проболтался полякам, и среди десанта началось брожение, граничащее с мятежом. Мне пришлось передать, что бунт будет подавлен самым решительным образом, вплоть до торпедирования транспорта и последующего спасения лишь норвежской команды. С «Линкольна», ведущего буксировку, после сообщили, что поляки кричали: «Убийцы! Вы везете нас русским, на верную смерть!» Что ж, эти слова оказались пророческими – но моей вины тут нет.
Эта или другая лодка атаковала снова. Еще две торпеды – для уже поврежденного транспорта это было смертельно. «Глеодден» сел на корму, а затем, когда ют ушел под воду, вдруг опрокинулся так быстро, что на эсминце едва успели обрубить буксирный конец. Большое количество жертв объясняется именно этим, а также отсутствием дисциплины – на палубе были драки с применением оружия, а по уже спущенным шлюпкам с людьми стреляли, чтобы заставить подойти назад к борту и взять еще кого-то. К тому же были сумерки и волна, так что считаю большой удачей, что удалось спасти 417 человек, считая членов экипажа транспорта, без малого тысяча погибла в пучине. И подлодка снова не была замечена! Мы ждали, что немцы продолжат охоту, и уходили, уже не связанные буксировкой транспорта, полным ходом и противолодочным зигзагом. И слава богу и нашей удаче, по пути в Англию больше никаких происшествий не случилось!
Ну а после было судебное разбирательство – поскольку я не был британским подданным, то меня всего лишь лишили чина, и я завершил войну помощником командира тральщика – но я о том не сожалею, сэр! А вот Муна никто больше не видел, ни я, ни мои знакомые – ходили слухи, что его задвинули, а то и убрали за слишком длинный язык, ведь британский офицер, даже посланный своим командованием на смерть, должен принять это с честью до самого конца.
Мне не нравится, что русские забрали наш Финнмарк, и Нарвик, и Лофотены. Но еще меньше я хочу умирать за их возвращение. А тогда я совершенно не желал вести на смерть почти тысячу соотечественников, лишь ради того, чтобы население указанных территорий стало бы относиться к русским чуть хуже – по размышлении, я пришел к выводу, что истинной целью британской провокации было именно это.
Политика – это не для меня. Слишком грязное занятие, в сравнении с морским делом. Теперь я знаю, что когда немцы вторглись в Норвегию 9 апреля 1940 года, британский десант уже грузился на корабли, чтобы сделать то же самое – будь они чуть расторопнее, возможно, что Свободная Норвегия была бы прогерманской. А когда уже после, в Стокгольме, русские обосновывали свое право на Финнмарк, шведы всерьез хотели забрать себе то, что осталось от Норвегии. Слабого рвут на части соседи – теперь я понимаю пана Закржевского, кричавшего мне о «Польше от моря до моря». И слишком часто этот спор кончается войной.
Отдав меня под суд, британцы спасли мне жизнь. Ведь «Один», уже без меня, был потоплен у Гавра почти со всем экипажем. После, как я сказал, был пост младшего офицера на тральщике «Оксой», а еще через полгода – прощание с военным флотом. Сейчас я капитан теплохода «Хеймдаль», что примечательно – той же судоходной компании, в которой я служил до войны. И мне не раз приходилось бывать в Нарвике, в Вадсо, Варде – и я, конечно, вспоминаю, что когда-то эти города были норвежскими… но я совершенно не хочу, чтобы снова лилась кровь за то, чтобы они стали такими опять.
У меня есть дом в Осло, любимая жена, двое взрослых детей и уже один внук. И совсем немного до пенсии и кое-какие сбережения в банке. И мне очень не хочется это потерять!
Ну а русские – ничем не хуже и не лучше англичан, немцев и даже шведов. Все мечтали откусить кусок от бедной маленькой Норвегии, кому-то больше повезло.

Чарлз Оук, сержант 6-го отдельного батальона коммандос. 
Из папки контр-адмирала Додсона. 
О событиях в Гавре 4–5 февраля 1944 года 
Мы были лучшими, сэр! Самыми крутыми солдатами Британии и, как нам говорили, всего цивилизованного мира!
Нас готовили не чета современным САС. Привыкшим, что если их зажмут, достаточно дать радио, и тут же прилетят вертолеты. Нас учили абсолютно всему, что могло понадобиться на войне – прыгать с парашютом, стрелять из всех видов оружия, нашего и немецкого, управлять автомобилем, мотоциклом и танком, ставить и снимать мины, работать с рацией, ориентироваться и выживать на незнакомой местности, преодолевать инженерные заграждения и водные преграды – и очень многому еще. И конечно, физическая подготовка, бокс, борьба джиу-джитсу, владение ножом – мой приятель Барри в увольнении однажды подрался в пабе, один раскидав полдюжины каких-то морячков… правда, его тоже в госпиталь отправили, по-подлому, сзади, бутылкой по голове. За неделю перед гаврским десантом – счастливчик!
Нас учили – все три года. Где-то шла война, русские и немцы гнили заживо в грязных окопах, как на Сомме в ту войну, мне рассказывал отец – а мы бегали по горам Шотландии, с полной выкладкой – и были уверены, что когда придет наш час, то порвем этих джерри на клочки! Раза три малые группы от нашего батальона ходили на острова Джерси и даже на французский берег, но большая часть парней, при всей подготовке, еще не участвовала в бою. И мы даже всерьез беспокоились, слыша про русское наступление, что так и закончим войну без наград.
Лишь на борту десантного корабля нам сказали, что это – по-настоящему. Мы и до того не раз выходили в море, отрабатывая высадку на «вражеский» берег, причем оттуда даже стреляли по нам, холостыми. Офицеры, конечно, знали больше – ну а нам лишь за пару часов до погрузки на «калоши» показали карту, каждому подразделению свою, и дали инструктаж, по конкретному участку. Нашей роте «В» поручалось захватить причалы в указанном месте и держаться до подхода второго эшелона. А вот ротам «А» и «С» не повезло, их целью были немецкие батареи, в том числе одна тринадцатидюймовая – и если немцы не дураки, они наверняка озаботились поставить у кромки воды мины и натянуть проволоку. Но приказы на войне не обсуждают – кому где идти умирать!
Эти русские «калоши» или «водолеты» – это действительно нечто! Один лишь недостаток – у них нет тормозов, их нельзя быстро остановить. На учениях, когда мы высаживались на пологий песчаный пляж, это было незаметно. Я не знаю, отчего наверху никто не подумал, что в порту будет иначе. Хотя, наверное, экипажи «калош» просто не имели достаточного хладнокровия. Это ведь страшно – идти в атаку по открытому месту, сам на виду, сейчас навстречу ударит шквал огня – и хочется скорее сблизиться, вступить наконец в бой. И когда с берега взвились ракеты и сверкнули лучи прожекторов – кто может винить мотористов, что они не сбросили обороты на уставном расстоянии? Впереди был не пляж, а причальная стенка – и две «калоши» из трех нашего взвода побились, причем одна очень сильно, так что весь ее десант и груз оказались в воде. И вторая была повреждена настолько, что не могла уйти сама – после ее сожгли при обстреле.
Но мы высадились точно на том месте, где должны были по плану! У немцев там было всего несколько часовых, это нам даже не смешно! В полумиле правее нас высаживался второй взвод нашей роты, за ним третий – жаль, что нас было мало, мы не могли одновременно захватить побережье на широком фронте! Впрочем, нам было приказано не геройствовать, пытаясь истребить всех немцев в порту: «Достаточно будет, если вы захватите причалы и удержите их до подхода второго эшелона!» Сейчас я думаю, это было ошибкой: укрепляясь на захваченных позициях, мы отдавали инициативу немцам. Мы – коммандос! – сильны в автономных действиях во вражеском тылу, на линии фронта же мы не более чем легковооруженная пехота. Нас было всего двадцать девять (четверых побившихся при аварии, как и экипажи поврежденных «галош», мы отправили назад на последней, уцелевшей), с одними лишь «стэнами», гранатами и парой легких пулеметов. Но приказ писал не коммандос, а армеец – с его точки зрения, все выглядело безупречно. Мы зацепляемся за берег, почти сразу же к нам подходит подкрепление, морская пехота, за нею через несколько часов высаживаются главные силы, с танками и артиллерией, и развивают наступление. При мощной поддержке с воздуха, огнем с моря, и еще нам сказали, что одновременно по немцам с той стороны ударят французские макизары. Даже условились об опознавательных знаках – белая повязка на рукаве. Но никаких повстанцев мы не видели, хотя слышали в городе стрельбу – но не сильную и вдали.
В небе гудели сотни наших самолетов, сбрасывая бомбы, так что тряслась земля – но взрывы были не у берега, порт ведь должен быть захвачен целым! Когда мы пытались осторожно продвинуться вглубь, чтобы разведать обстановку и войти в соприкосновение с противником, джерри встретили нас пулеметным огнем, причем им явно не нужно было экономить патроны, в отличие от нас. Стив, сержант второго отделения, предложил обойти и разобраться, нам это было вполне по силам, но лейтенант запретил, сказав, что наша задача прежде всего – удержать причалы, вот-вот высадятся наши. Наверное, это было неправильно, сэр, потому что к немцам очень скоро подошла подмога, так возникла наша «передовая», по каменной стене и проезду между складами. Хотя не знаю – может быть, было бы то же самое, только чуть дальше.
Через полчаса подошли катера, с них стали выгружаться десантники, наш второй эшелон. Все шло по плану… и тут немцы ударили из минометов – сразу, массированно, прицельно. После оказалось, их корректировщик сидел в башне портовой конторы и отлично все видел – эту сволочь удалось сковырнуть лишь на следующий день! И были разрывы еще чего-то крупнокалиберного – гаубицы, калибром не меньше шести дюймов! Нет, паники не было, мы пытались выйти из-под огня броском вперед – но у немцев возле стены уже было не меньше десятка пулеметов, нас прижали к земле! И два катера горели, расстрелянные при разгрузке, на одном взрывался боезапас – а остальные поспешно уходили в море.
Помню, как наш лейтенант орал в рацию, требуя подавить этих проклятых гуннов. И вроде бы его призыв услышали, несколько снарядов пяти– или шестидюймовых, с эсминцев или крейсеров, разорвались у немцев за спиной. Но нам это не помогло, мы никак не могли понять, откуда стреляют минометы, было просто не поднять головы, людей выкашивало осколками, мы ничего не могли сделать! И никак не удавалось атаковать, нельзя было продвинуться вперед, там дальше было очень неудобное место, простреливаемое насквозь. И нас было слишком мало!
Ночь, день. Где наши главные силы? И где эти чертовы макизары? У нас был клочок берега, наверное, в треть мили в ширину, и ярдов триста в глубину. И не больше сотни людей в строю, это вместе с уцелевшими из второго эшелона, и включая легкораненых. Отборные коммандос – да тут пехота из окопов прошлой войны справилась бы не хуже! Что было делать с тяжелоранеными – ужасно было видеть, как они умирают без помощи, мы могли их только перевязать, и все! Кто-то предложил выслать к немцам парламентеров, чтобы передать раненых хотя бы в немецкий госпиталь – ему ответили: «А ты помнишь, что гунны сделали с американцами в Лиссабоне? И тот русский фильм, «Обыкновенный фашизм»? Эта война – не та, что была двадцать пять лет назад! Для нацистов чуждо христианское милосердие, потому что для них любой, кто не их «арийской расы», это вовсе не человек!»
Там был камень, даже не окопаться – так что мы лежали, укрывшись кто где может. А немцы били из минометов, если видели где-то движение, и осколки рикошетили от стен, от стояков портовых кранов, секли людей, как топором. Лишь около полудня мы заметили в башне, возвышающейся над берегом, блеск оптики, там сидел наблюдатель-корректировщик. И по нему врезали из всех наших уцелевших пулеметов! И вроде не промахнулись, потому что минометный огонь сразу стал гораздо реже и не таким метким. Зато появился танк, встал от нас ярдов за пятьсот, на берегу, правее нас, и открыл огонь из пушки. Тогда и погиб наш лейтенант, от осколка снаряда. После немцы поднялись в контратаку, но у нас еще были патроны, мы хорошо дали им прикурить! Я тогда, кажется, убил троих. Потом мы перебрасывались с гуннами гранатами через ту самую стену, они были с той стороны всего в нескольких шагах, мы слышали их команды и крик. И по нам стрелял этот чертов танк, с фланга, вдоль всей позиции – хорошо, что у него была пушка не крупнее нашей шестифунтовки, так что еще можно было терпеть.
Затем мне показалось, к немцам пришла подмога, мы слышали за стеной топот множества ног и голоса, совсем не похожие на лающие немецкие команды. Мы даже подумали, что это наконец появились французы, нам на помощь – но в ответ на наш крик снова полетели гранаты. Там явно готовились к атаке – и стена не была преградой для подготовленного солдата, подобные ей мы одолевали на тренировках за секунды, когда один становится уступом, подставляя спину, или двое подсаживают третьего. Нас осталось едва три или четыре десятка боеспособных, сейчас немцы захлестнут нас, задавят числом – а у меня последний магазин к «стэну», и одна граната, у других примерно то же самое. Джиу-джитсу? Да вы что, сэр, против множества вооруженных солдат, тут лишь скорее поднимать руки, пока не застрелили – но мы знали, что гунны нас, коммандос, в плен не берут! Был бы я из морской пехоты, имел бы неплохой шанс дожить до репатриации, уже скорой, ведь немцы проиграли войну – но меня, скорее всего, просто расстреляют, быстро и без мучений. Может, сделать, как русские – я слышал, они последней гранатой взрывали и себя, и обступивших их джерри? Или все же надеяться, что не все там фанатичные наци, есть и те, кто испытывает к нам уважение, как солдат к солдату?
И тут Фредди Буровский бросился к стене с гранатой в руке, крича что-то непонятное, но очень злое. Я слышал, что он был русский – его отец сражался против большевиков в ту войну, а после остался в Британии. Он был рядовым, даже не сержантом – но отчего-то я поспешил за ним и тоже швырнул свою гранату через стену, и еще кто-то последовал нашему примеру. За стеной рвануло, там истошно заорали, затем к нам прилетела немецкая граната с длинной деревянной ручкой, но Фредди метнулся к ней, как теннисист за мячом, схватил и перебросил обратно с диким криком: «Polundra! Pomirat, tak s muzikoj, suki!» Там снова заорали, раздался лай немецких команд, и поверх стены обрушился целый шквал огня из нескольких пулеметов – будто джерри сами ждали нашей контратаки и боялись ее. А после что-то ударило меня в голову – и темнота.
Когда я пришел в себя, то был уверен, что нахожусь в плену, и вспоминал слова: «Могу сообщить вам лишь имя, номер части, остальное будет нарушением воинского долга». Но повернув голову, увидел, что лежу в том же каменном сарае у стены, а вокруг наши. Мне сказали, что Фредди схватил еще одну гранату от джерри, хотел так же перебросить назад, но она взорвалась в его руке, и просто чудо, что кроме него никого не убило – я всего лишь получил по каске осколком, еще четверых посекло, но из них трое боеспособны. А немцы так и не атаковали – никто не знает почему.
Все это было под аккомпанемент яростной бомбежки и обстрела. Город перед нами был похож на огнедышащее жерло вулкана – ох, не завидую гражданским французам! Но это никак не облегчало нашей судьбы – хотя, наверное, не давало немцам собрать достаточные силы, чтобы сбросить нас в море.
Около четырех пополудни мы увидели десантные катера, идущие к нам. Но открыла огонь одна из уцелевших немецких батарей – и наши, укрываясь дымовой завесой, отступили. Не знаю, были ли у них потери. А мы еще ждали до темноты, обстрел был редкий, но не прекращающийся. Ненавижу минометы, осколки постоянно находили кого-то, оставалось лишь лежать и ждать неизвестно чего. То ли гунны перейдут в атаку, и нам придется погибать или сдаваться, то ли наконец высадятся главные силы десанта – это должно было случиться еще прошлой ночью, что пошло не так?
После мы узнали, что гунны успели выставить мины в акватории. Что на них напоролись десантные суда, три или четыре погибли, остальные отошли – и целый день тральщики пытались расчистить путь под огнем неподавленных батарей. А в это время мы умирали на берегу. Знаю, что рота «А» погибла вся, причем не только от немецкого огня, но и от снарядов наших линкоров, стрелявших по батарее днем. Роте «С» повезло больше, они даже сумели захватить какую-то батарею, но затем все полегли, отбивая контратаки гуннов, помощь к ним так и не пришла. А от нашей роты осталось восемнадцать человек, от моего взвода – пятеро. И я – из выживших старший по чину.
Что было после, сэр? Все по плану, лишь с опозданием на сутки. В ночь с пятого на шестое высадился наконец весь десант, армейская пехота, с артиллерией и танками на захваченные нами причалы. И немцы поспешно бежали, да и было их немного, после обстрелов и бомбежек им досталось еще больше, чем нам. Под утро я мог наконец выспаться – ну а после мы сидели в обороне, ведь нельзя было наступать, пока не восстановят порт! Затем было всякое, приходилось лазать и на ту сторону – но это совсем другая история, сэр!

Джон Лакруа, в 1944-м участник французского Сопротивления. 
Из папки контр-адмирала Додсона. 
О событиях в Гавре 4–5 февраля 1944 года 
Да, сэр, вот так повезло мне с именем и с родителями. Мой отец был в ту войну офицером Британского экспедиционного корпуса, красавец мужчина, да и фурор был, у меня где-то до сих пор валяются древние журналы вроде «ла Паризьен», где на обложке француженки в платьях цвета британского флага обнимают бравых спасителей-англичан, вот моя мамаша и не устояла. Так и вышло, что у меня, француза, имя Джон – знали бы вы, сэр, сколько проблем я из-за этого имел в школе, когда мы на континент вернулись, ну не любят у нас британцев, вспоминая то ли Нельсона с Веллингтоном, то ли Жанну д’Арк. Так и моя мамаша в тридцать первом с чего-то разругалась с отцом – ну, вы помните, кризис: ты неудачник, чем семью кормить… Меня забрала и через Пролив, сначала в родительский дом, затем снова замуж вышла… ну и козел же был тот, хоть и богатый, а со мной – как в сказке про Золушку. Это я вам рассказываю, сэр, отчего я англичан и французов одинаково не люблю. Ну и куда мне по жизни с такими взглядами – только в жандармы. Нарушил – дубинкой тебя и в холодную, сколько положено отсидишь!
На фронте не был, даже в сороковом. Нас в Париж тогда перебросили, на усиление, вместе с парой армейских дивизий. С категорическим приказом не допускать анархии, чтобы не было как в 1871-м, никаких самочинных «коммун». Трудиться пришлось, между прочим, в поте лица – и левых хватали, по списку, и уголовных, которые почувствовав слабину, вконец обнаглели, и эвакуацию ценного имущества охраняли, и государства, и частных лиц. И как немцы пришли, сдали им город в полном порядке – приказ есть приказ.
Чего у немцев не отнимешь, так это у них порядок, орднунг прежде всего! Пусть хоть небо рушится и наступает конец света – но все должно быть четко по распорядку. Вот только таким, как я, туда путь закрыт – это с вами, британцами, я мог быть и тут, и там, ну а по их нацистской идее арийцем надо родиться, и все тут. Хоть в лепешку расшибись – будешь для них неполноценным. И когда их вахмайстер перед строем набил мне морду, за какую-то совсем мелочь, я сказал себе: «Проклятые боши, этого я вам не прощу! Где тут Сопротивление?» Наслышаны мы были, что есть такое – гестапо же нам ориентировки рассылало, кого ловить. Только верите ли, сэр, меня оно раньше нашло!
Оказывается, папаша мой в Англии стал каким-то чином, причем даже не в армии, а в разведке! И передали мне от него письмо, при случае и в укромном месте, прочесть при них заставили, ответа ждут. А какой тут ответ – и так ясно, что если откажусь, там же и пристрелят – да и как сказал уже, ну не любил я бошей! Так вот и оказался я в агентах УСО. На своем месте оставался – по службе, подрывной элемент ловил, вне службы – в основном информация, ну пару раз было кой-какие бумаги с печатями достать.
И вдруг, весной сорок третьего, все под откос полетело! Нас, служивых, на фронт не брали, даже когда Еврорейх – но вот за малейшую провинность или даже «неусердие»… А я не нанимался за немцев под пули! Была, в общем, история, даже не знаю, макизары те ребята были или нет… но меня под служебное расследование, а после шепнули мне приятели, уже в список внесли, завтра в вагон и в Россию! Я дурак, что ли, – в бега. Или, как это называется, на нелегальное положение. Ох, и попал же!
Что раньше было, это просто курорт! А тут буквально каждый день не знаешь, завтра на воле будешь или в гестапо. А откажешься – свои же прикончат! Думаешь только: и скорее бы нас освободили, да хоть кто! На юге вообще жуть была, рассказывали, там прямо на улице могли схватить, невзирая на документы, и в гестапо! А тут, на севере, мне удостоверение сделали, что работаю в фирме «Газожен», газогенераторные автомобили для немецкой армии – патрулю покажешь, отстанут, это «праздношатающихся» забирали. Всякие дела были, и два жмура – один бош, другой тоже сволочь большая.
В январе сорок четвертого оказался я в Гавре. Старшим нашей группы был Мартин – не знаю, настоящее ли имя, но пару раз слышал, как его называли «капитан». Было нас под его началом восемнадцать человек: три пятерки, и при нем самом еще трое – как я понимаю, для связи и вроде адъютантов. Я это знаю, потому что был старшим одной из пятерок, ну вроде ефрейтора на армейский манер, и «рядовые» знали лишь меня. А я знал лишь «капитана», и кто там за ним еще, мне было неизвестно – приказы мне передавал кто-то из Мартиновых подручных. Командиров двух других пятерок звали Клод и Жан, увидел я их лишь перед самым выходом на дело. Вооружены мы были – «стэны», несколько немецких МР и винтовок, пистолеты, по две гранаты у каждого. Был грузовичок-пикап от нашего «Газожена», еще легковой «ситроен» и мотоцикл.
Вот что хотите – но не был наш командир кадровым военным, хоть и «капитан»! Офицер бы просто приказал: сделать вот это, и все! А он, после того как всех собрал – вечер уже, склад на окраине, все с оружием, готовы – ну, объявил, что сегодня начнется, а затем нас троих старших отозвал, и как совет с нами держит. Что, оказывается, приказ из Лондона был нам скрытно проникнуть на объекты, атаковать и захватить – ага, видели мы это, Гавр хоть и не военный порт, нет тут отдаленно стоящих фортов и батарей, все почти что в городской черте! – так немцы, как положено, огородили укрепленный периметр, из домов всех выселили, улицы перегородили, проволоку натянули, пулеметы – на такое в атаку лезть будет хуже Вердена, всех положат! Так что, сразу переходим к резервному варианту, тоже предусмотренному: обозначить ракетами цели для бомбардировщиков, а самим в пекло не лезть!
Выдвигались открыто, переодевшись в полицейскую форму. Тем более что в Верхнем городе обычно в патрулях ходили не немцы, а наши жандармы, и все они куда-то пропали – после я узнал, что вся французская полиция в сорок четвертом уже работала на Сопротивление. Транспорт оставили в паре кварталов под охраной двоих парней, сами быстро продвинулись к немецкой зоне, дворами и переулками. Когда появились самолеты, сначала не так много, Мартин лично выпустил ракету. И тут началось!
У немцев сразу тревога – крики, прожектора, стрельба! Затем они выскочили справа, из ворот, человек двадцать, полувзвод. Мы встретили их из автоматов, но у них были пулеметы – и в этой группе, и от периметра. У нас кого-то зацепило, надо было отходить – и тут стрельба раздалась у нас за спиной! Не могли они так быстро нас обойти – выходит, так повезло нам наткнуться на их патруль! Вы, сэр, можете представить, как это – перебежать через двор, простреливаемый даже одним пулеметом? Вот и я не могу!
И тут упала бомба. Странная, светящаяся зеленым светом, она не взорвалась, а горела, как рождественский фейерверк. Я не знал тогда, что такое «маркеры», их бросали лидеры бомбардировочных эскадрилий, чтобы обозначить цель. Зато это хорошо знал Мартин – и понимал, что будет дальше, потому что бомба упала прямо в наш двор, а не в немецкую зону. Всего сто шагов промаха, как мне сказали после, для авиации, ночью – это практически идеальная точность!
А в небе гремели уже сотни самолетов. И вдруг послышался вой бомб. Мартин заорал – бежим, сейчас всех накроет! И мы рванули вдоль стены в соседний двор, немцы стреляли, кто-то из нас упал, и тут начали рваться бомбы. Господи, нас спасло лишь то, что они упали с достаточно большим разбросом – но немцам досталось тоже, и мы сумели оторваться. Нас осталось десятеро, куда делись шестеро наших товарищей, включая командира, лучше было не думать. Над городом творилось адское светопредставление, шум самолетов был все больше, и взлетали ракеты – таких групп, как наша, было много! – и падали бомбы, и стреляли зенитки, и на земле тоже была стрельба.
Мы все же добрались до наших оставленных машин. И решили, что лучше будет сделать ноги. Но нам не повезло проехав едва три квартала столкнуться с немцами – грузовик с солдатами и мотоцикл. Они начали стрелять, мы ответили – и тут Клод, у которого тоже была ракетница, пустил в небо ракету над головами немцев, затем еще одну. Кто-то крикнул ему: «Ты что делаешь, это же город?» А он ответил: «А мне плевать, я сдохнуть не хочу!» На этот раз маркер загорелся на земле очень быстро, наверное, меньше чем за минуту. Мы убегали дворами, бросив транспорт, там трудно было развернуться – и тут позади упали бомбы, и немцы нас не преследовали, похоже, попали под раздачу вместе с кварталом, или двумя. Уж простите нас, обыватели Гавра – в оправдание могу лишь сказать, что это была сущая мелочь в сравнении с тем, что назавтра днем учинили американцы, совершенно без нашего участия!
Что было дальше? Мы бегали по городу, с одним лишь желанием – забиться в какую-то щель и остаться живыми. Нашли подвал, сидели почти до рассвета, но когда от близко разорвавшейся бомбы обвалился кусок потолка, поняли, что и отсюда надо валить, слишком ненадежно убежище. Нам повезло захватить грузовик, вышвырнув оттуда каких-то гражданских, на выезде из города нас не остановили, мы все еще были в полицейской форме, да и немецкий пост был разрушен, там возились в пыли несколько бошей, все в грязи и в крови, Жан сказал: «Может, добьем?» Клод ответил: «Ты идиот, нам нужны сейчас проблемы?» А едва мы отъехали, нас обстрелял истребитель, мы успели ссыпаться в канаву, машина сгорела, убило троих. Пытались выйти пешком, «стэны» побросали, оставили лишь немецкое оружие, чтобы сойти за полицейских. По дорогам идти было нельзя, эти самолеты, маленькие, с одним винтом – «мустанги» или «тайфуны», не знаю, я не летчик – гонялись даже за одиночными пешеходами, не то что за машинами, не было ни одного неразрушенного моста или эстакады, не раз мы видели трупы, это в большинстве были гражданские французы, кто, как мы, хотели лишь выбраться из Гавра. А город горел так, что видно было за несколько миль!
Затем мы столкнулись с немцами. Их было много, растянутых в цепь, у них были броневики. Но нас не стали проверять, и даже не разоружили, а согнали в кучу, там были еще какие-то, в форме полицейских, таможенников, железнодорожников, и даже немцы из тыловых. Офицер сказал, что мы теперь сводный штурмовой батальон, должны выбить из Гавра англичан, и кто откажется, будет расстрелян. Был уже вечер, когда мы подошли к городу. Это ужас, как он был разрушен, мы не видели ни одного целого дома. Я ждал, что когда появятся британцы, то сразу брошу оружие и подниму руки. Но нам сказали стоять, и немец, назначенный над нами командовать, куда-то исчез, затем разнесся слух, что англичане высадили в порту уже две дивизии – и я решил, что пора удирать. Нашел какой-то погреб, залез туда – и мне повезло, что британский дозор не бросил туда гранату, а сначала окликнул. Потом пришлось доказывать, что я не коллаборционист, а агент УСО, неделю меня держали под арестом, затем все же разобрались.
Ну и когда предложили выбирать, записаться в новую французскую армию или продолжить служить в полиции уже свободной Франции, я, конечно же, выбрал второе: хватит с меня войны на всю оставшуюся жизнь! Дослужился до аджюдана, по-вашему фельдфебеля полиции, в семидесятом вышел на пенсию, и еще получаю что-то от вашего, британского правительства за службу в УСО, так что на жизнь не жалуюсь. По праздникам надеваю медаль «За освобождение», и если попросят, выступаю с рассказами о подвигах героев Сопротивления в те славные дни.
Хотя самой большой своей удачей считаю, что мне тогда удалось выбраться живым. Вы, сэр, пройдите по улицам, во всем Гавре не найдете ни одного довоенного здания – сплошь панельные коробки! За те два дня освобождения в городе погибло больше людей, чем за все четыре года войны и оккупации до того. Но ведь, как сказал тогда наш генерал, «великое дело свободы требует жертв!»

Из протокола допроса фрегаттен-капитана Вебера, командира 4-й флотилии торпедных катеров ваффенмарине  
Нет, мне ничего не было известно о каких бы то ни было планах противника в зоне моей ответственности. В ночь на 5 февраля вблизи порта в дозоре находились катера S-84 и S-100. В 23:30 с первого из них пришло кодовое радиосообщение: «Атакован превосходящими силами врага, веду бой», – после чего дозорные катера на связь не выходили. Я немедленно сообщил в штаб обороны морского района, поднял флотилию по тревоге и для прояснения обстановки выслал в море находившиеся в готовности катера S-66, S-138, S-142, S-143, приказав им по возможности не вступать в бой, а установить силы противника. Катера вышли в 23:40, а в 0:05 с флагмана S-66 было передано: «Вижу много десантных кораблей, идущих к берегу, со значительным эскортом». Поскольку стало ясно, что это вторжение, а не набег, я принял решение действовать по «плану 29».
У меня просто не было другого выхода. Помимо находившихся в море в моем распоряжении оставались всего девять катеров: S-144, S-146, S-150, S-169, S-171, S-172, S-173, S-187, S-188. И пытаться такими силами остановить армаду нечего было и надеяться. К тому же британские катера, как типов MTB и MGB (артиллерийско-торпедные), так и «охотники» ML, имели значительное преимущество перед «шнелльботами» в морском бою.
Считал и считаю, что торпедные катера S-типа в целом по кораблестроительным характеристикам превосходят британцев. Они более мореходны, живучи, имеют гораздо большую дальность действия, и в последних сериях – превосходство в скорости. Также, по крайней мере в начале войны, большим преимуществом был низкий силуэт, затруднявший обнаружение ночью. Однако же стандартным артиллерийским вооружением оставались 2-сантиметровый флак и крупнокалиберные пулеметы – британские же катера имели 4– и даже 5,7-сантиметровые автоматические пушки, что давало им подавляющий огневой перевес. Вторым недостатком германских катеров было отсутствие радиолокации – крайне не удачные станции FuMo71 появились поздно, ставились в лучшем случае на катера командиров звеньев и часто оказывались неисправны; даже приборы обнаружения работы вражеских радаров «Метокс» поступали в чрезвычайно малом количестве, две-три на всю флотилию – у англичан же все катера имели радиолокационные станции обоих типов, по своим возможностям далеко превосходящие немецкие. Именно это было основной причиной того, что германские торпедные катера, имеющие здесь, в Ла-Манше, значительные успехи в начале войны, уже в сорок третьем году чрезвычайно редко выходили победителями из морских боев.
Оттого у меня просто не было выбора. Я приказал спешно принимать на катера мины вместо запасных торпед, по шесть штук, тип LMB. Единственным шансом остановить британскую армаду было выставить мины в акватории, на пути к наиболее вероятным местам высадки десанта. Помня опыт норвежской кампании сорокового года, казалось очевидным, что таковыми будут причалы порта. Взрыватели были магнитно-акустические МА1 и магнитно-гидродинамические DM1. Я могу примерно показать квадраты минных постановок – нет, точной карты не составлялось, было не до того в условиях берегового затемнения и ожидания боя.
Сразу по завершении постановки мин мы были обнаружены британскими катерами и миноносцами. Мой флагманский катер S-173 загорелся, потерял ход, а затем затонул, я вместе с четырьмя матросами был подобран из воды английским «охотником», о судьбе остальных членов экипажа и кораблей своей флотилии не знаю.
(Надпись карандашом внизу: Один танкодесантный корабль LST-3001 и три средних пехотно-десантных LCI-102, LCI-105, LCI-132, все загруженные, с людьми и техникой на борту за полтора десятка торпедных катеров – это очень много. Но сутки задержки высадки, из-за которых вся операция была поставлена на грань срыва, стоили гораздо больше. Отчего не пытались форсировать заграждение, даже несмотря на возможные потери? Ведь было очевидно, что большого количества мин там быть не может!)

Резо Ракошвили, в феврале 1944-го рядовой 795-го «восточного» (грузинского) батальона 242-й немецкой дивизии береговой обороны.  
Из папки контр-адмирала Додсона 
Слюшай, генацвале, зачем о плохом вспоминать? Я уже двадцать лет подданный Французской Республики, грехов за собой никаких не имею, а что было, то давно прощено. Что значит «запишу, чтобы другие знали»? Я человек занятой – мое слово и время денег стоит, сейчас шашлык подгорит, если сам не прослежу! У меня самый лучший грузинский ресторан на всем побережье – вот только на кухне сегодня Саид, тупой, как все муслимы, сын ишака! Не желаете попробовать, сэр?
Сколько? Это в долларах, фунтах, рублях? Можно и франками, по курсу. Ну тогда конечно – записывайте, все как на духу расскажу, для хорошего человека не жалко!
Я – из древнего рода князей Ракошвили! Это про нас поэт писал: «Бежали смелые грузины, вперед в атаку, на врага!» На Кавказе каждый мужчина – джигит: без шашки и кинжала все равно что без штанов, кто меня обидит, зарэжу! У нас истинная Христова вера была, когда дикие славяне еще в лесах бегали! И с тех самых пор мы все время воевали! С кем – ну как же, по нашей земле Чингисхан и Тимур прошли, а после персы и турки триста лет между собой бились, а попутно нас гра… пытались завоевать! И все эти века мы истинного царя искали – кто придет и освободит нас от чужеземного ига. Как – ну это просто: кто всех соперников убьет и дружины их истребит, тот всей Грузией править и будет!
Генацвале, я это вам рассказываю, чтобы вы поняли – Резо Ракошвили не трус! Но я боюсь, что сей древний и славный род прервется. И потому обязан себя сберечь. «Русских много, грузин мало, а я, Резо Ракошвили, вообще один», – сказал я себе в Крыму, когда немцы окружили нас и кричали: «Рус, сдавайся». Русские пусть как хотят, а я грузин, мне можно. В плену же, как говорит древняя грузинская мудрость, глупо идти с голой рукой против шашки, тем более что вера наша христианская считает самоубийство смертным грехом – так что когда мне предложили выбирать, сдохнуть за колючкой или идти служить во вспомогательные германские части, я выбрал то же, что любой разумный человек.
Мне даже стрелять ни в кого не пришлось. Сначала мы стояли в Белоруссии, но после того как одна из рот целиком перебежала к партизанам, наш батальон вывели во Францию, на Восточный вал. Ах, француженки! – и кормили хорошо, все было бы как в раю, если бы не оберфельдфебель Вольф… но про эту сволочь я еще расскажу. Надеюсь, что он не пережил того проклятого дня!
Тот вечер в казарме, в предвкушении отбоя… И вдруг шум, стрельба, взрывы – никто сначала не мог ничего понять, то ли англичане высаживаются, то ли нападение макизаров, то ли просто бомбежка. Оказалось, и то, и другое, и третье! Сначала нас погнали в город ловить партизан. Там нас всех чуть не поубивало бомбами. Потом кто-то сказал, что макизары одеты в нашу форму. И мы перестреливались с кем-то, пока не оказалось, что это немцы, из 78-го гренадерского полка, нашей же дивизии. После их лейтенант набил нашему взводному морду и присоединил нашу команду к себе. И мы всю ночь бегали по горящему городу, на который падали бомбы, ловили английских ракетчиков, но так никого и не поймали – зато потеряли из взвода семерых, и немцам тоже досталось, не от макизаров, от бомбежки. Затем нас погнали к батарее «Мервиль», где высадились англичане – но когда мы прибыли, то оказалось, там уже все было кончено, мы лишь прочесали местность, обнаружили нескольких убитых англичан. Надеялись, что нам дадут наконец отдохнуть, страшно хотелось спать – но нет, теперь приказали бежать в порт, где тоже высадились британцы и сумели закрепиться. Прибрежная полоса с портовыми сооружениями была самым безопасным местом, там почти не падали бомбы и снаряды, с моря стреляли английские корабли.
Мы прибыли, куда указано, после полудня. Британцы залегли на узкой полосе вдоль причалов, но и у немцев не было сил их сбросить в воду, наш батальон оказался единственным резервом на этом участке. Нас разделяла невысокая каменная стена, служившая линией фронта – мы стали бросать через нее ручные гранаты. Лезть наверх и нарываться на английские пули не хотелось никому. И тут у нас за спиной раздался нечеловеческий рев, подкрепленный десятком пулеметных очередей поверх голов: «Шайзе! В атаку, свинячьи дети! В нужнике утоплю, свиное говно!»
Эх, генацвале, до сих пор, когда я хочу вообразить дьявола, то представляю нашего батальонного оберфельдфебеля Вольфа! Надеюсь, что он благополучно попал в ад – хотя боюсь, что он и там не испытывает мук, а гоняет чертей у котлов! Он, вместе с десятком унтер-офицеров, появился у нас уже здесь, во Франции, когда какой-то чин при инспекции оказался недоволен нашей дисциплиной и выучкой. Боже мой, началось такое, что самый свирепый старшина РККА, щедро отвешивающий по пять нарядов вне очереди и готовый набить морду нерадивому новобранцу, выглядел заботливым и любящим отцом! Этот Вольф мог за провинность одного солдата заставить весь его взвод, а однажды даже и всю роту, маршировать вокруг казармы прусским гусиным шагом целую ночь – а с утра все по обычному распорядку! Ну, а для провинившегося самым легким наказанием было не хлеб и вода вместо обеда – это само собой подразумевалось, в дополнение к назначенному, – а чистить ротный нужник голыми руками! А самым страшным – не «арест с отбыванием службы», когда тебя весь день гоняют по плацу строевой в полной выкладке, а на ночь в холодный карцер, и не избиение до полусмерти кулаками и подкованными сапогами твоим же товарищами по взводу до команды «прекратить» – а отправка на Восточный фронт в штрафной батальон. Как раз перед этим Вольф написал рапорт на десяток солдат, показавшихся ему недостаточно усердными – а затем лично прочел нам лекцию, что русские делают с попавшими им в руки предателями. Впрочем, мы уже слышали, что было с украинцами из дивизии СС «Галичина»: эти «лыцари» имели несчастье, после того как подавляли Варшавское восстание, сначала попасть под танки русского генерала Рыбалко, затем четыре тысячи уцелевших советские развесили по деревьям, ну а кто успел убежать, тем не повезло больше всех. Потому что веревка – это такой пустяк в сравнении с тем, что делают с пойманными карателями поляки! «Чертов трон» – это еще самое быстрое, когда лень долго возиться.
Вы не слышали, что такое «чертов трон», сэр? Срубается подходящее деревце, пенек заостряется и обтесывается елочкой… Если пень низкий, казнимому еще и перебивают ноги, чтобы не мешали. Причем это делали и немецкие бауэры со сбитыми английскими летчиками, несмотря на всю германскую законопослушность – у поляков научились или сами додумались, не знаю. Эх, сэр-генацвале, вот пишут, что Сталин был жутким тираном и зверем – но я скажу вам, что даже к своим врагам он был гуманен, всего лишь петля или расстрел, а вот после, в Африке, в Иностранном легионе, я навидался такого… Смотрю теперь американские фильмы с ужасами как милую клоунаду. Потому что никакие их монстры, вампиры и привидения… а впрочем, кто видел оскаленную рожу оберфельдфебеля Вольфа в гневе, тому и Фредди Крюгер покажется улыбчивым милашкой!
И этот немецко-фашистский вурдалак с пулеметом МГ-42 наперевес заставлял нас выбирать: или самоубийственная атака на позиции хорошо укрепившихся англичан, или расстрел на месте! Иного выхода не было – будь Вольф один, его можно было бы пристрелить, списав после на английскую пулю. Но с ним был десяток таких же злых унтеров, и все с пулеметами, они бы устроили нам мясорубку на открытом месте перед стеной!
Мы начали очень медленно двигаться вперед. И тут из-за стены полетели гранаты, с криком «полундра» и русской бранью. И это было по-настоящему страшно. Сэр, я не хочу обидеть британцев, я знаю, что они храбрые и умелые солдаты. Но русская морская пехота – это что-то совсем запредельное! Это просто бешеные дьяволы, немцы называют их «шварце тодт» – «черная смерть» – с которой солдатам вермахта приказано избегать ближнего боя, а если не получилось, то не возбраняется и сдаваться! И Вольф это знал тоже – впервые я видел нашего грозного оберфельдфебеля напуганным! Он не побежал, но попятился, вскинув пулемет, и сорвавшимся голосом заорал: «Фойер!» – полосуя очередями поверх стены. Зачем, сэр? Ну так даже нам в эти мгновения показалось, что сейчас через забор перепрыгнут десятки русских морпехов, прямо нам на головы, и начнут нас убивать, никто убежать не успеет! Истинно, что если бы с той стороны кто-то бы лишь высунулся, мы бросились бы наутек в панике, толпой, без оглядки. А так мы всего лишь мигом оказались позади немцев – и Вольф словно не заметил этого вопиющего нарушения дисциплины!
Затем оберфельдфебель приказал нам залечь. И мы легли и ждали неизвестно чего. После появился немецкий офицер и стал орать на Вольфа. Я уже мог понимать по-немецки и слышал, как фельдфебель ответил: «Герр гауптман, есть серьезные опасения, что там не англичане, а русские, причем морская пехота. Их немного, иначе бы они обязательно контратаковали – и похоже, что у них проблемы с боеприпасами. Но даже полувзвода их хватит, чтобы перебить все это стадо – мы лишь снабдим русских оружием и патронами, которые эти свиньи сами туда поднесут. Вы ведь помните тот бой под Бельбеком, как всего десяток русских полдня держали нашу роту, снимая патроны с наших же убитых – а когда мы все же всех их положили, в нашем строю осталось меньше половины настоящих солдат вермахта, прошедших Францию и Грецию, а не этих обгадившихся кавказских свиней». И гауптман сразу сдулся, пробормотал что-то про артиллерию и «ждать» и исчез. А мы лежали и молились – потому что знали, что никакой обстрел не уничтожит там всех, и когда мы пойдем вперед, уцелевшие постараются продать свою жизнь подороже. Я решил, что по приказу атаковать подбегу к стене первым и встану под ней, как учили, подставив плечи ступенькой – чтобы самому лезть последним, когда все будет кончено. Под стеной лежали тела наших товарищей, как мешки, никто не озаботился их вытащить, и мне было страшно, что возможно, через час я буду лежать так же. Господи, помоги мне, это совсем не моя война!
Артобстрела так и не было. А город за нашими спинами дрожал и горел, тряслась земля, в небе были целые тучи самолетов. Когда уходили одни, прилетали другие! Никаких приказов ни от кого больше мы не получали – наверное, разбомбило и штаб! – так настала ночь, кажется я даже уснул, лежа с винтовкой наготове. Затем я ничего впереди не видел, но Вольф, появившись откуда-то, сказал: «Там выгружается не меньше полка, отходим!» Мы поднялись и отступили наверх, в город, самолетов в эту ночь было меньше, мы прошли колонной несколько кварталов, когда нас накрыло – воя бомб не было. Наверное, это стрелял британский крейсер или линкор. Что стало с остальными, не знаю, утром меня подобрали британцы и были столь любезны, что не пристрелили на месте, как это сделали бы мы, а оказали медицинскую помощь. После была Англия – в только что взятом Гавре не было лагеря для пленных, так что меня погрузили на одно из возвращающихся судов, вместе с британскими ранеными.
Что было дальше? Английский плен. Меня заставляли работать на ферме, копать картошку, ухаживать за скотом – меня, потомка князей Ракошвили! А когда война в Европе наконец завершилась, предложили выбрать – или выдача СССР, или Иностранный легион, пять лет. И хотя воевать я не хотел совершенно, но жить хотелось еще больше! И Бог смилостливился – мне повезло очень скоро получить место ротного «дядюшки», так в Легионе называли повара, интенданта и каптера в одном лице – так что я не слишком часто бывал на линии огня. Индия, Африка – о боже, куда там Киплингу с нашими приключениями! Но я остался жив, получил свое «отпущение грехов». Ну, а отчего у меня паспорт французский и я гражданин Франции, это совсем другая история, сэр.
А отчего я осел здесь, в Гавре? Знали бы вы, сколько мне стоило и денег, и труда построить этот ресторан, «Старый Тифлис» – где, насколько возможно, передан дух моего Тбилиси, которого я никогда не увижу. Вам, европейцам, этого не понять – не обижайтесь, сэр, но вы кажетесь слишком деловыми, чопорными и скучными, в сравнении с подлинно грузинской душой!
Что для немца бурное веселье – для грузина похоронный марш.
Что для француза пышное застолье – для грузина завтрак на двоих.
Что для британца верх любовной страсти – для грузина в ней великий пост.
А вот русские меня понимали. И самые дорогие мои клиенты – это моряки с русских судов, зашедших в этот порт. Но никто из них не знает моей биографии – все считают, что мои предки попали во Францию после революции большевиков. И пожалуйста, не раскрывайте этот мой секрет – пусть меня считают из тех детей, что не отвечают за грехи отцов. Ведь так будет лучше, сэр?
И еще одна маленькая просьба, сэр-генацвале. Не пишите, пожалуйста, про мой княжеский титул. Среди моих соотечественников есть такие плохие люди, что его не признают. А я уже старый и мирный человек, мне совершенно не нужны проблемы!

Майор Цветаев Максим Петрович, 56-й гвардейский (бывший 1201-й) самоходно-артиллерийский полк. Зееловские высоты, февраль 1944 года 
Мы успели. Пришли как раз тогда, как это было нужно.
Я не верю в бога как коммунист, советский офицер и бывший учитель. Что бы ни говорил отец Даниил, от лица Церкви вручавший нам новенькие самоходки взамен погибших в том бою с эсэсовцами из «Викинга» (вот это оперативность! Как и когда успели?) – но скажу за себя и своих товарищей, нас вело на запад не Провидение, а желание скорее увидеть Берлин. Всего год назад мы были у Сталинграда – теперь же перед нами само логово фашистского зверя. После таких побед нам казалось, что мы можем все.
Оттого и получилось, что мы, получив приказ об оперативном подчинении Четвертому мехкорпусу Восьмой гвардейской, пошли не назад, а вперед, к Одеру, место сосредоточения – Кюстрин. И прибыли туда почти на сутки раньше, к удивлению гвардейцев-катуковцев. А буквально через час, одновременно с приказом о нашем переподчинении Первой танковой, полк получил боевую задачу.
Кюстрин? Обычный немецкий город, дома из красного кирпича, похожие на крепости, плотно лепящиеся друг к другу, узкие улочки, где едва может проехать танк, садики за чугунными оградами – и белые флаги, свисающие из каждого окна. Мы переправились на тот берег на рассвете, помню еще у моста батарею немецких зениток «восемь-восемь», уже с нашими расчетами. Прошли деревню Китц, двинулись по автостраде, но скоро свернули влево, к гряде высот. Приказ был занять оборону по гребню. В том единственном месте, где гряда высот проходима для техники и с обратной стороны. Сейчас я думаю, что было бы, успей мы его выполнить – даже если бы работали на выдвижении, выстрел-отход, скорее всего, сгорели бы там все. Но мы не успели – и это оказалось решающим. Как и то, что у меня в стволе был снаряд, бронебойный, на случай внезапной встречи с немецкими танками.
Двадцать самоходок, один (мой) командирский танк, двенадцать легких «барбосов», две самоходные зенитки, рота автоматчиков на шести «студерах», разведвзвод на четырех «скаутах», приданные минометчики (на этот раз не «тюльпаны», зато целый дивизион, двенадцать 120-миллиметровых, прицепленных к «доджам») и тылы (радиомашина, кухня, ремонтная летучка-мастерская, танковый тягач) – всего пятьсот двенадцать человек. Много это или мало – против эсэсовской танковой дивизии, что шла нам навстречу, на перевал?
Мы задержались, потому что дорога впереди была под обстрелом. Немецкая артиллерия обрабатывала обратный склон, судя по разрывам, гаубицы калибром сто пять. Формально это было нарушение приказа, «пережидали, а если бы в это время немцы прорвались», – так немцы и прорвались, вот только что из этого вышло?
– «Оркестру», готовьтесь дать музыку на немецкой волне – радиомашине быть в готовности глушить фрицевские разговоры. Если нет иного указания – то на стандартной волне немецких танковых раций. Чтобы лишить их артиллерию корректировки, как это удалось нам в бое с «Викингом».
– «Маленьким», вперед, разведать позиции.
Наши разведчики сейчас сыграют роль рекогносцировки: что там за гребнем и в темпе подобрать место, где нам встать, оборудовать позицию. Если есть время, то можно и окопы отрыть, бульдозерные ножи на самоходках для того и предназначены.
И тут на гребне появился немецкий танк. По уму, немцам надо было не геройствовать, а рвать назад, успеть сообщить своим, что их ждет. Фрицы потеряли всего три секунды – хорошо, что у меня уже был бронебойный в стволе! И танк, а не самоходка: сто двадцать два – это, конечно, вещь убойная, но наводится куда медленнее, особенно если башни нет.
– Полк, к бою! «Оркестр», давай!
Встречный бой – маневр уже отработан. Батареи шустро рассыпались «елочкой», быстро перестраиваясь из колонны в шеренгу, «барбосы» на флангах и в промежутках. Не оглядываюсь, но знаю, что автоматчики прыгают из кузовов, и грузовики тотчас же уносятся назад, что минометчики разворачиваются на позиции, готовые нас поддержать, если полезет немецкая пехота. А наша разведка – вижу, как два «скаута» торопятся по склону влево – без команды сообразили занять позицию на фланге, куда немецкие танки не полезут, круто им там будет спускаться – и дать нам корректировку. Так, немцы пехоту пошлют, когда сообразят, что мы их видим – пару пулеметов туда и хотя бы отделение автоматчиков, разведчиков прикрыть!
Вторую «пантеру» встретили уже серьезным калибром – кто-то из второй батареи постарался. Затем немцы полезли подряд, по двое, по трое, и бронетранспортеры тоже, но против наших тридцати трех стволов у них шансов не было, распределение целей у нас тоже было сговорено и отработано заранее: «стою слева – стреляю в левых, стою справа – стреляю в правых». «Барбосы» брали на себя бронетранспортеры. Минометчикам – огонь сразу за гребень, если немцы спешиваются там с бронекоробок, то это должно хорошо их проредить!
Разведка докладывает – сейчас два слева, один справа (от дороги) пойдут. А теперь четыре справа! Радиосеть была общая, так что мы знали, чего ожидать. Должны же фрицы видеть дым впереди, от тех, кто уже сгорел – а сто двадцать два миллиметра в «пантеру» с шестисот метров – это не лечится никак! Сунулась было их пехота, так минометчики хорошо там все накрыли. Да сколько же вас там – все лезут и лезут, горелые уже целиться мешают! Особенно когда немцы, сообразив все же, что к чему, ломанулись одновременно, линией, по всему гребню, больше двадцати целей – мишени по нашему числу стволов! А ведь будь одна батарея, могли бы и задавить числом! Но не фрицев сегодня был день!
– Ольха, я Сосна-два. Хорошо работаете, но надо теперь и дырку заткнуть! Мы сзади подходим, не влепите невзначай!
Колонна Т-54, но пушки длиннее. Значит, легендарная и непобедимая Первая гвардия, 1-я Гвардейская танковая бригада, бывшая четвертая, получившая гвардейское знамя под Москвой в сорок первом, первой в наших танковых войсках, под командой тогда еще полковника Катукова. Только у них танки совсем новые, уже с пушками «сотками», а не восемьдесят пять. И позади танков еще что-то есть – машины, то ли с пехотой, то ли с пушками на крюке. Ну, будет сейчас немцам – только как там развернуться на перевале, тем более что немецких коробок там уже больше полусотни горят, пройти мешают?
Пять танков гвардейцев обгоняют нас с правого фланга.
– Ольха, выдвигайтесь, мы вас прикроем.
И голос разведчика в рации:
– Сейчас большие идут, поодиночке!
Первого «королевского тигра» подожгли гвардейцы. Немец только перевалил гребень, как получил в борт сразу от двоих. Зато второго убили наши, едва фашистский зверь вполз на перевал, бронебойный сто двадцать два с пятисот метров не держит никакая броня. Доклад разведки – немцы стоят.
– Ольха, у вас для самоваров дымовые есть? Ветер от нас, если положить перед фрицами, будет то же, что на гребне, в движении! Мы прикроем!
А ведь сработает! Минометчики не подвели. И гвардейцы нырнули вниз первыми – помню голос «Сосны-два» в рации, только первый-второй взводы, лучшие, тут танцевать придется!
– Ольха, выдвигайтесь, мы прикрываем!
Эх, гвардейцы, если бы не вы… Ведь немцы тоже не дураки, рванули бы вперед, прошли бы через дым раньше, чем мы бы успели выйти на гребень – и тогда еще неизвестно, сколько бы наших сгорело, у фрицев был перевес в числе стволов! А так была полная иллюзия, что эти пять танков и были нашим основным козырем – из дыма сбоку выскочили, атаковали – ну, может быть, еще через дымзавесу немцы ждали атаки, посматривали, когда наши и оттуда появляться начнут. «Танцы» под снарядами – я лишь самый конец видел, когда вышли мы на гребень, внизу дым, ничего не видать, а справа поодаль эти крутятся, ну никогда не видел и не знал, что на танке такое возможно! Сами тоже дымовые гранаты отстреливают, как кусты между ними и немцами встают – и наши Т-54, как балерины между ними вертятся: остановятся, выстрелят, и в сторону, совершенно непредсказуемо – так что чем лучше немцы целятся, тем вероятнее промах! Ведь лучшие, наверное, были мужики – лучшие в Первой гвардии! Эх…
Трое вас осталось из пяти, когда мы выдвинулись, наконец, всем полком.
– Сосна, уходите!
И еще одному нескольких метров не хватило, чтобы за дым уйти! И я не видел, чтобы кто-то выскочить успел – с такой дистанции снаряд «королевского тигра» тоже никакая броня не держит. После боя уже мы узнали: двое вас осталось из двенадцати человек, что в тех трех танках были. И «Сосна-два» погиб, ротный из второго батальона Первой гвардии, с сорок первого воевал, немного не дотянул до победы! Эх, мужики!
Но и влепили же мы фрицам! Как тушка из дыма проявляется, сразу в нее снаряд! И гвардейцы еще огонька поддают, слева и справа от нас проскочили, стреляют. Из «королей» ни один не ушел – тяжелы оказались, чтобы удрать. И «пантерам» тоже досталось, мама не горюй! Так и смололи мы, считай, всю колонну, что на нас наступала! Ну, фрицы, козлы – боевой порядок у них был, строй клиньев: впереди пять «пантер» в линию, за ними, довольно плотно, десяток бронетранспортеров с пехотой – взвод танков и рота панцергренадер – и такие клинья по всему полю, чтобы, значит, пехота за танками успевала, не на своих двоих, а на скорости, за броней – и уже у наших траншей спешивались и наваливались толпой. Вот только кучка бронетранспортеров, у которых только название, что броня: пулю держит, а даже хороший осколок уже нет – это такая мишень! Похоже, что пехоты немцы в этом бою на нас бросили в разы больше, чем у нас вообще на плацдарме было людей – а толку не было никакого, потому что выбили мы эту пехоту вместе с транспортерами.
И напоследок залп через наши головы, аж самим страшно стало. Гвардейцы за собой «катюши» привели, и так там на поле все перемешало… В общем, победа полная.
У нас номер триста три в третьей батарее сгорел – словил все же снаряд «короля». Один мехвод живой, и то в госпиталь. Еще четыре «барбоса», и у автоматчиков, и у разведчиков потери. Всего тридцать восемь наших, советских людей – и мне как командиру похоронки писать, что погиб ваш сын, муж, отец, брат под городом Берлином, не дойдя всего полста километров. Там и похоронили, внизу у дороги. После войны памятник поставим. И гвардейцы тоже там лежат.
Что после было – две недели как-то смешались в сплошную череду. Немцы лезли, получали по зубам, откатывались. Первые дни нам очень сильно их авиация досаждала – а наши отчего-то летали мало, так что отбиваться приходилось зенитками и в землю зарываться, как кроты. И с едой было не очень, когда фрицы мост разбомбили, а понтонные еще не навели. Рассказывали, что немцы большую атаку готовили, так наши, о том узнав, артиллерию подвезли, а особенно «катюш», да не простых, а еще и тех, которые «андрюшами» зовутся – калибр не сто тридцать, а триста пять! И снаряды с фосфором – ну, тут точно не знаю, врать не буду, говорили всякое, а от «катюши» и так все горит отлично. В общем, так фрицам врезали, что атаки вообще не последовало в тот день.
А вообще-то мы так на юго-западном фасе и стояли, тот коридор через высоты держа. Уже и морпехов сменили, их с плацдарма вывели то ли на третий, то ли на четвертый день, заменили обычной пехотой – а наш полк до конца был. А основные немецкие атаки в последние дни шли с северо-запада, где от города Зеелов до Одера ровное поле, танкам раздолье. Но там наши успели все минами утыкать, да и артиллерия с нашего берега поддерживала хорошо – в общем, обломилось немчуре и там. И в воздухе все выправилось, как раз перед тем днем, как «катюши» стреляли – наши истребители прикрывали нас хорошо. Вот только город Зеелов раскатали так – ну представьте, что такое передний край такой битвы! – что вообще нельзя определить, был там город или нет. Было там сражение страшное, и даже удалось немцам нас потеснить, Зеелов дважды из рук в руки переходил, отбили мы его все же после – только, говорят, там даже подвалов не осталось, из которых эсэсовцев «тюльпанами» и огнеметами выбивали. А с высот рядом, рассказывали, по ночам зарево над Берлином видно!
Еще запомнился бой – числа 10-го, что ли? Когда в очередную атаку немцы свою чудо-юдо пустили (так бойцы наши это назвали, особенно когда уже после лазали по его броне). По полю атака как обычно – танки, пехота – теперь ученые уже, на своих двоих топают, рассредоточась! – а по дороге, которая на наши холмы взбегает, едет вот это. Ну, представьте себе танк, крупнее «королевского тигра» раза в полтора – а пушка у него, заразы, как зенитка-«носорог», сто двадцать восемь миллиметров! И ведь выдержал, гад, четыре прямых попадания нашими сто двадцать два, которых бы «королю» хватило! А у нас он машину Васи Гаранина сжег, взводного из первой батареи! – заряжающего и самого Василия насмерть, мехвода и наводчика в госпиталь – с полутора километров, тварь, залепил! Тут «тюльпаны» вмешались, попасть не смогли, но ямищу на дороге сделали, куда этот сверхтанк и ткнулся. Хотя может быть, мехвод контужен был, все же прилетело ему, как крысе, в котелок засунутой, по которому кувалдой с размаху, четыре раза. Короче, сел этот танк, рыло в воронку, одна гусеница в канаве! И пытались немцы его вытащить, аж три бронетягача цугом запрягали – но мы не зевали! И «тюльпан» еще добавил. Один тягач, «бергпантера» у них назывался, так там и остался разбитый, два удрали. Слышал, там еще в следующую ночь наши разведчики с фрицами сцепились – наши искали, что с этой чуды-юды снять можно, документы какие найти – а немцы хотели подорвать секретную машину. Результатом был пленный фриц-инженер из их рембата, который рассказал, что этот сверхтанк зовется «маус», мышь! – мы чуть от смеха не попадали, гадали до того, что «лев», «медведь», даже «динозавр», а оказалось, «чтоб никто не догадался»! А вот какой танк сейчас в Кубинке стоит, этот или который наши у города Зеелов подбили, сказать не берусь, в литературе написано просто: «Захвачен у Зееловских высот в феврале 1944-го», – так это любой из них подойдет!
Еще помню, как немцы нам химической атакой грозили. У нас дважды в день проверяли наличие и исправность противогазов и противохимических костюмов, которые приходилось постоянно иметь при себе. У машин проверяли герметизацию, подвезли и раздали фильтры на вентилятор (обычно они там не ставились, но дело было короткое, лишь патрон, вроде большого противогазного, на патрубок навернуть). А в блиндажах и землянках заделывали щели – ох и духота же стояла! Пехоте, впрочем, было хуже – их в полном снаряжении заставляли бегать, окапываться, вести учебный бой. Ну а нам – по тревоге в машину, люки задраил, фильтр включил, к бою готов! Приходилось еще от самоходок далеко не отходить, чтобы полминуты – и уже внутри. И была от этих неудобств на фрицев жуткая злоба – в дополнение к обычному нашему отношению.
Политрук личному составу рассказывал, как еще в ту войну немцы нашу крепость Осовец осадили. Никак взять не могли, и тогда пустили газ. При том, что у наших тогда противогазов не было совсем! Но когда фрицы пошли вперед, уверенные, что им остается лишь занять крепость – наши, отравленные, но еще живые, встретили их атакой! И было – вот не помню уже, как песня к нам тогда попала, кто ее первым спел – в нашем полку, понятно, Скляр, музыкант наш недоучившийся, всю войну гитару в самоходке возил, а от кого он услышал?

Значит, время пришло
Рассказать наконец
То, как русский солдат
Защищал Осовец.

Ну фрицевские суки! Тогда у вас не вышло, а сейчас тем более. Год сейчас не пятнадцатый, а сорок четвертый, и мы куда лучше царской армии будем. И если они, отцы наши, «за Веру, царя и Отечество» на такое были способны – то мы за Родину, за Сталина вас в клочья порвем! И отцов тоже припомним, вашим газом травленных. Не дошли они тогда до Берлина – мы дойдем.
И после было какое-то время, на Первом Белорусском – что фрицев, у кого противогаз при себе был, случалось, что в плен не брали. Не слушая воплей, что «орднунг», положено – ты готовился, что нас газом будут травить? Говорят, что оттуда у немчуры и пошло – сдаваясь в плен, не только оружие, но и противогаз выбрасывать. Руки вверх, и пустая железная коробка на боку болтается – сам не раз такое видел.
А вот наше наступление от Зеелова на Франкфурт как-то не запомнилось. Обычным все было, как до того от Вислы до Одера шли – ну а тут гораздо меньше было. И немцы сопротивление оказывали, не сказать что сильнее. Уж очень мы их перемололи в битве у высот, сил, наверное, не оставалось.
В конце марта наш полк снова у Зеелова оказался. И впереди был Берлин!

Из лекции для слушателей Военной академии бронетанковых войск имени Сталина. Москва, 1986 (альт-ист) 
Теперь, товарищи офицеры, после знакомства с общим ходом «Битвы на Одере» в феврале сорок четвертого года перейдем к ее тактическим урокам. Ибо военная история для вас должна быть не констатацией мертвых фактов – подобно тому, как в царское время на экзаменах Академии Генштаба любили задавать вопрос, сколько в войске Ганнибала было боевых слонов – а опытом, из которого можно извлечь уроки сегодня. Всегда старайтесь понимать при анализе фактической стороны дела, почему было принято то или иное решение, в какой ситуации оно было оправдано.
В западной военной истории принято считать, что именно там, на Одере, «гениальным» Манштейном была впервые применена тактика, близкая к современной. Мы могли бы ответить: если ты гений, так отчего же проиграл – но разберем подробно. Тактика «осиного роя», предложенная, кстати, не Манштейном, а генералом Мантойфелем, после занимавшим высокий пост в ННА ГДР, за что западные историки и лишили его авторства, действительно имеет внешнее сходство с предписываемой современным Боевым уставом. Необычайно разреженные для того времени боевые порядки, при высокой подвижности – когда отдельные роты и даже взводы действуют фактически автономно, но во взаимосвязи и под единым командованием – но прежде всего следует четко понимать, что если в наше время причиной было обеспечение боевой устойчивости при применении противником ядерного оружия, то немцы исходили из совсем других соображений! По сути, у них это была попытка «партизанско-диверсионных действий» танковых войск, поскольку в лобовом столкновении на поле боя они сами признавали свои шансы на победу слишком малыми! Это доказывает их требование по выбору целей для атаки, отсутствующее в нашем Уставе – тыловые объекты, колонны снабжения, маршевые пополнения – но ни в коем случае не главные силы наших войск!
Конечно, «партизанская» тактика – ударить неожиданно и убежать; на войне – нанести противнику потери при меньших или полном отсутствии своих – часто бывает оправдана. И если вам придется командовать на войне батальоном, полком, бригадой – вы не должны упускать случая выслать рейдовую группу в тыл врага, чтобы перерезать коммуникации. Но вам следует помнить: диверсиями можно и должно «размягчить», ослабить врага – но никогда нельзя выиграть битву, а тем более войну – если, конечно, противник по малодушию не капитулирует или не побежит сам. За «партизанщиной» всегда должен следовать удар, закрепляющий победу. А предусматривалось ли это у немцев на Одере?
И я вас спрашиваю, что необходимо для того, чтобы эта тактика была успешной? Правильно – прежде всего разведка: «туман войны» для вас должен быть как минимум на уровне противника! В отсутствие космических средств, это требует, опять же как минимум, равенства в воздухе. А лучше господства – иначе подвижные группы обречены на движение исключительно в темное время суток. Хорошей связи, устойчивой к РЭБ – по понятной причине. Твердого командования, имеющего четкий план действий – о том скажу чуть позже. Технического превосходства – а вот это у немцев не обеспечивалось никак!
Я вижу, вы все в звании от капитана и выше. И многие из вас командовали танковыми или мотострелковыми ротами, в том числе и на больших учениях, действуя в режиме «боевых групп». И вы знаете правило – во встречном бою с такой же группой противника выбить ее как можно быстрее при наименьших своих потерях. Это должно быть стократ актуальнее при действии «партизан по-танковому», во вражеском тылу! Чтобы это обеспечить, необходимо иметь оружие как минимум не уступающее противнику – ваши танки должны превосходить врага по вооружению и защите, чтобы быстро вынести встреченную помеху. И идти дальше, выполняя поставленную задачу – а это требует от техники уже, как сказали бы моряки, крейсерских качеств – скорости, дальности хода, надежности, проходимости по местности. А это в сорок четвертом не было соединено у немцев в одном типе танка!
Выскажу крамольную мысль, что если бы у немцев в июне сорок первого были исключительно «бронекошачьи», они не дошли бы до Москвы. Ибо «тигры» и «пантеры» по своей подвижности совершенно не годились для глубоких танковых клиньев – это было оружие исключительно для прорыва позиционной обороны или защиты такой же своей. Сами немцы признают, что в конце войны единственным их танком, способным на равных выходить против Т-54, был «кенигтигер» – ни в коей мере не массовый, выпущенный едва в четырех сотнях экземляров, и по известному анекдоту, «одноразовый танк»: запас хода по шоссе – сто шестьдесят километров, когда трансмиссия и элементы ходовой сыпятся через сто сорок, и ремонт в полевых условиях чрезвычайно затруднен. Еще один пример для правила «учитывайте контекст» – движок и трансмиссия, в целом приемлемо, хотя и на пределе работавшие на «тигре» обычном, уже не тянули массу на тринадцать тонн большую. «Пантера» же была в этом отношении откровенно неудачна – вооруженная еще недостаточно, чтобы брать верх над Т-54, она уже имела подвижность, соответствующую скорее тяжелому, чем среднему танку.
Считаю, что перейдя в ходе войны на выпуск «Пантер» взамен «четверок», немцы совершили очень большую ошибку. Хотя снятие с производства «тройки» было правильным, в сорок третьем этот танк был откровенно слаб. «Тигр» был вполне оправдан, занимая свою нишу тяжелого танка прорыва и поддержки – для этой роли имея вполне достаточную подвижность, броню, вооружение. А вот переход к «кенигтигру» в условиях острой нехватки времени и ресурсов, а значит, резкому провалу в количестве танков, был второй крупной ошибкой – что косвенно признают сами немцы, не находя конкретного автора этого «гениального» решения, кроме, конечно же, глупого ефрейтора во главе. Как известно, это у победы много отцов, ну а поражение всегда сирота – правило, применимое не только к полю боя.
«Ягдпантера»? Да, она была удачной машиной. Хороша в обороне и во второй линии атаки, следуя за танками, выбивая наиболее опасные цели. Но непригодна для первой линии. При обнаружении цели вне узкого сектора перед собой, крутиться, подставляя борт? Да, иногда бывало, что и у нас САУ ставились во главе атаки – или когда действительно не было альтернативы, или по чьей-то откровенной дурости, за что после следовало наказание – и всегда, независимо от результата, были очень большие потери! А у немцев это было стандартом – если взглянуть на состав их боевых групп. Когда даже в их элите, танковых дивизиях СС, почти половина машин были самоходки! А использование «штугов» и «мардеров» в передовых отрядах их «осиных роев» иногда вызывало у наших бойцов смех: «у Гитлера уже танков не осталось», «бросают, кого не жалко» – однако же эти средние самоходки на базе «четверки» были в сорок четвертом единственными машинами, имеющими для дальних рейдов достаточный запас хода и техническую надежность.
Результат был предсказуем. Никакая разведка не может обеспечить информацию о противнике с точностью до одной машины. А как показывал опыт, даже один-два Т-54, случайно оказавшиеся на пути, были для немецкой боевой группы очень опасным противником. Вы знаете про подвиг сержанта Васильчикова – гнал танк в часть из рембата, наткнулся на немцев, успел подбить тринадцать их коробок из двадцати двух до того, как сам был подбит – но фрицам выполнение их задачи сорвал напрочь, с такими-то потерями! Гораздо чаще было, что, получив известие о немцах на коммуникациях, какой-нибудь комбат высылал танковый взвод разобраться – ну и читайте «Тактику в боевых примерах», бой южнее Кюстрина, 4 февраля, за что лейтенант Коробов получил Героя. И обращаю ваше внимание не только за храбрость, но и за голову – просчитал, что по условиям местности – сплошные болота – немцы пойдут вот здесь, успел встать в засаде – и вынес всю группу элитных «Герман Геринг», тридцать две единицы, считая с бронетранспортерами, своими тремя танками, не имея потерь!
Еще одной особенностью немецкой армии, «опережающей время», на Западе считают использование бронепехоты в достаточно широких масштабах. Напомню вам, что хотя у нас для нее и мотопехоты применяется одно слово – «мотострелки», это далеко не одно и то же. Очевидна разница между обычным стрелковым подразделением, перевозимым на грузовиках, – и таким же по численности, где БТР организационно входит в состав каждого конкретного пехотного отделения – в этом случае солдаты и в бой идут вместе с машиной, или ведя огонь прямо с борта, или спешиваясь и действуя «роем» вокруг нее. Снова мы видим внешнее сходство с тактикой современных армий – но я снова спрошу вас, а отчего у нас такое появилось в массовом порядке лишь через десять лет?
Ответ легко увидеть из той же битвы на Одере! Легкобронированные и довольно крупные машины, отличные цели – не выживали на поле боя Второй мировой войны, насыщенном противотанковыми средствами. Наши 85-миллиметровые пушки выводили из строя немецкий бронетранспортер не только прямым попаданием, но даже при близком разрыве. Что усугублялось для немцев тем фактом, что они пытались применить свои БТР по сути как БМП – у меня нет уверенности, что и наши БМП первого поколения, с тонкой броней, показали бы себя под Кюстрином лучше! Ну, а идея БМПТ, как и БМП на основе танков, в сорок четвертом показалась бы даже немцам чрезмерно революционной и затратной.
Кстати, вопреки общему убеждению, БМПТ (боевые машины поддержки танков) ведут свою генеалогию вовсе не от БМП, и даже не от танков – а от зенитных самоходных установок, когда по опыту ближневосточных боев пятьдесят пятого года было обнаружено, что ЗСУ «Шилка» в составе танковой роты вполне может заменить пехотное сопровождение, не давая высунуться арабским гранатометчикам. И обращаю ваше внимание, что хотя тот опыт ни в коей мере не мог быть применен к европейскому ТВД, так как подразумевал и открытую местность, и весьма низкий моральный дух противника – выводы были сделаны правильные: нужна машина с защитой, достаточной для действий в первой линии (если дальность обнаружения цели мала), и даже более, в определенных Уставом случаях выходить вперед, будучи устойчивой к гранатам РПГ, и выметать огнем вражескую пехоту, расчищая путь танкам. Впрочем, всем вам известно, что БМПТ включаются и в систему ПВО роты или батальона – поскольку их СУО вполне позволяют вести огонь по вертолетам и винтовым штурмовикам. И замечу, что немцы на Одере, имея достаточно ЗСУ, причем также формально ближе к БМПТ, чем «Шилка» – на танковом шасси от «тройки» или «четверки», с соответствующей броней – даже не пытались применить их на поле боя против нашей пехоты, понимая, что будет скорый конец.
Кто спросил: «А переделать „четверки“ в тяжелые БМП не догадались»? Напомните, когда было первое боевое применение? Правильно, Суэцкий конфликт семидесятого года. Конечно, израильским товарищам было жаль списывать Т-55, получая новейшие Т-72 едва ли не раньше, чем Советская армия. Но вы взгляните на немецкую «четверку» на фоне Т-55 – и как вы в немца запихнете десант? После израильтян, переделка устаревших танков в БМП стала общепринятой во всем мире – но назовите мне из них хотя бы одну машину с продольным расположением движка? Что резко сокращало объем бывшего боевого отделения, ставшего десантным, при снятии башни. И замечу, что наша БМП-3 сделана на базе Т-72, но не является простой его переделкой – в отличие от БМП-2, которую поставь рядом с израильским мутантом, так с первого взгляда и не отличишь!
Ну, а восьмиколесные бэтээры и БМП-1 у нас были продуктом эпохи. Когда считалось, что война будет с обязательным применением ядерного оружия, после которого войскам не придется прорывать укрепленную оборонительную полосу, как на Одере – а просто идти вперед, по бездорожью, преодолевая водные преграды, через зараженную зону, укрывая в гермообъеме личный состав. Возможно, что стань война реальностью, опыт был бы скорректирован – поскольку даже при таком предполагаемом применении весьма возможны были столкновения с равным противником, а броня БТР не выдерживала даже свой собственный калибр. Но это так и осталось за гранью – ведь я учу вас, как мы победили в той войне, но никто не знает, что будет в войне будущей. Тот же опыт предупреждает нас, что обе мировые войны опровергали все прежние прогнозы военных авторитетов – сохраняя сходство с прежним, но в то же время внося решающее новое. Да, я учу вас минувшему – но с тем аспектом, чтобы вы научились смотреть вперед. Видеть причины, суть всего – тогда, столкнувшись с новым, вы поймете, как действовать.
И у войны есть еще одна сторона – экономическая. Дешевизна в производстве – значит, при прочих равных, больше единиц вооружения пойдет на фронт. Дешевизна и простота в обслуживании – выше уровень боеготовности, ниже число неисправных и небоевые потери. И, как в народном хозяйстве, есть аналог «экономической эффективности» – отношения полученного результата к затратам. А теперь оцените эффективность немецкой бронепехоты сорок четвертого года. Да, можно сказать, что она иногда позволяла добиваться большего – в танковой атаке как вы разместите на броне достаточное число стрелков? Но обходилась она в разы дороже – особенно с учетом стремления немцев посадить на БТР всю пехоту своих эсэсовских дивизий. А попытки использовать «ганомаги-251» как полноценные БМП, повторяю, приводила лишь к огромным неоправданным потерям. Наша организация на тот период и сейчас кажется мне более оправданной. Придавать броню прежде всего стрелкам танковых частей – и не закреплять машины за отделениями и взводами, а сводить в отдельную бронероту танковой или механизированной бригады. Что позволяло добиваться практически тех же результатов – гораздо меньшей ценой.
Вижу среди вас товарищей с характерным южным загаром. Они вам расскажут, отчего в экзотических странах древний БТР «Урал», он же 152-й, гораздо популярнее «осьминогов». Конечно, тут имеет значение и уровень подготовки местных кадров – но ведь и в наших войсках там эта машина пользуется заслуженным уважением? «Собачьи ящики» на броне БТР-80 все видели? Фотографии в «Правде» и «Красной Звезде» – и вопросы: «Русские, зачем вам это уродство?» – да воду возить, ее там не хватает! А кто из вас в таком ящике ездил? Верно – и неудобно страшно, и спрыгивать высоко, и машина неостойчива, такую громадную дуру, да наверх приварить! Зато лучше, чем просто на броне – все пули ваши, или в десантном отсеке – до первой мины. Ну и быстро сообразили, что «Урал» куда удобнее – а что плавать не умеет, так не беда, там рек нет. Вот вам пример, как старая техника в иных условиях оказывается куда эффективнее новейшей.
Ну, а если надо решение найти немедленно, здесь и сейчас? И воевать тем, что есть? Тут выход – сообразить, как и куда имеющееся поставить! Хотя история тоже может подсказку дать – например, «корволант» Петра Первого, пехота, возимая на телегах – если бы фон Клюк вспомнил, в четырнадцатом, то вполне мог бы взять Париж, разбирали мы это уже – кто не помнит, прочтите у Галактионова. Здесь же решение еще накануне наступления на Висле – создать в каждой из общевойсковых армий по «летучему» полностью моторизованному корпусу – полностью себя оправдала. Хотя применялось подобное еще летом сорок третьего в наступлении на Украине – народное творчество, автор неизвестен! – легкоартиллерийский дивизион, «студеры» с ЗИС-3 на прицепе, в кузова еще сажали пехоту, сколько влезет, придавали роту или взвод танков, и получали достаточно сильный мобильный передовой отряд. В битве на Одере же именно эти мотокорпуса сыграли решающую роль на втором этапе битвы, перехватив эстафету у танковых армий. Причем не только и не столько собственно пехотой и танками.
Взглянем на перечень немецких соединений, участвовавших в битве на Одере. Внимание привлекают танковые бригады, никогда ранее не существовавшие в вермахте. История их появления любопытна: изучив опыт нашей операции «Багратион», Мантойфель пришел к выводу, что небольшие бронегруппы будут гораздо подвижнее излишне громоздких танковых дивизий. Так, еще в августе сорок третьего, были сформированы первые десять таких отрядов, названных танковыми бригадами, они включали в себя один танковый батальон и один мотопехотный. Никакой особой роли они не сыграли, так как большей частью использовались не «осиным роем», а в качестве пожарных команд, для чего были откровенно слабы. Пять из них, понесшие большие потери, были расформированы уже к завершению битвы на Висле. Тогда Мантойфель решил, что бригады надо усилить – еще три, 111-я, 112-я, 113-я, сформированные в октябре, имели в составе не один, а два танковых батальона. Именно эти бригады, совершенно свежие, полностью укомплектованные опытным личным составом, пошли в бой на Одере, составив основу танковой группы «Север», которой Мантойфель командовал сам, твердо намереваясь применить изобретенную им новейшую тактику.
Если взглянуть на состав немецкой танковой бригады в сравнении с нашей, то бросается в глаза ее явная несбалансированность: отсутствие в составе разведывательных, артиллерийских подразделений, частей обслуживания. Немцы будто повторили нашу предвоенную ошибку с мехкорпусами, погнавшись за количеством чисто боевых элементов. Номинально немецкая бригада имела в составе 93 танка (два батальона по 44 машины плюс взвод управления) и 46 БТР (четырехротный панцергренадерский батальон, по 10 машин в роте, плюс шесть в штабном взводе, включая две ЗСУ). Кроме того, стремясь к подвижности, они практически не включали в состав приданные подразделения – предполагалось, что бригада будет действовать двумя, четырьмя, восемью боевыми группами, поддерживающими между собой связь. Что уже показывало отличие их тактики от советской.
В нашу танковую бригаду штата сорок третьего года входило три танковых батальона двухротного состава, всего с взводом управления 65 танков Т-54. Мотострелковый батальон, на автомашинах. Противотанковый артиллерийский дивизион – двенадцать 76-миллиметровых или 57-миллиметровых пушек на мехтяге. Зенитный дивизион – двенадцать 37-мм автоматов. Саперная рота, полностью моторизована. Разведывательная рота, на легких БТР, американских «скаутах» или британских «юниверсалах». Тыловые подразделения – взводы боепитания, ГСМ, ремонтный, медико-санитарный. Кроме того, бригаде мог быть придан тяжелый самоходный полк, 21 СУ-122-54, или легкосамоходный, 21 СУ-76. Артиллеристы – дивизион гаубиц 122 миллиметра. Минометчики – взвод, или батарея «Тюльпанов», или дивизион 160, 120. Дивизион «катюш» БМ-13. Зенитный дивизион 85-миллиметров. Состав приданных сил менялся в зависимости от поставленной задачи и ожидаемых сил противника, но отмечу, что он был практически всегда, чрезвычайно редко бригады шли в бой без приданных подразделений, и обычно такое случалось, если несколько бригад действовали рядом, то есть «приданные» все равно наличествовали, лишь работая сразу на двоих или троих, подчиняясь не комбригу, а командиру корпуса. А бригаде, действующей в отрыве от главных сил, что-то придавалось всегда, и тем больше, чем дальше была «автономка».
Говорю вам эти факты, которые вы давно должны были заучить наизусть, чтобы вы поняли, отчего немцы поступили так «глупо» – на первый взгляд. Что, Мантойфель не понимал, что огневой мощи много не бывает, и располагая всего лишь танковыми калибрами, он не в состоянии штурмовать сколько-нибудь укрепленные опорные пункты? Что выделяя разведку из числа основных сил, он ослабляет подразделения? Что без саперов даже небольшая речка или вдрызг разбитая дорога становится огромной проблемой? Что без ремонтного взвода ему придется бросать технику даже при небольших повреждениях? Что без снабжения горючим и боеприпасами ему придется действовать «на коротком плече»? Что у него не всегда будет возможность вывозить своих раненых в тыл – а ротные санинструкторы способны оказать лишь первую помощь?
Все он понимал. Как и то, что все это – тылы. И то, что я перечислил для нашей бригады – и приданные подразделения тоже имеют свои взводы ГСМ и подвоза, и прочее тому подобное. Но в том-то и суть, что немецкий «рой» должен был уметь становиться «прозрачным», мгновенно рассыпаться по лесам, стать невидимкой, избегая лобового столкновения, пропуская наши превосходящие силы мимо и даже сквозь себя. И тылы тут становились обузой – это у нас они идут позади линии боевых групп, за которую врага пропускать нельзя!
Еще хуже обстояло дело, когда тактику «осиного роя» пытался применять не Мантойфель. Ему удалось убедить Манштейна и Балька (командующий отрядом «Юг» танковой группы «Одер») в необходимости своего нововведения для одной из «южных» дивизий. Однако же в танковой дивизии «Герман Геринг» не придумали ничего лучше, чем включить в состав роя «Пантеры», причем в количестве от трети до половины машин! Если вспомнить характер местности, на которой предстояло действовать – торфяные болота южнее Кюстрина при переходе температуры воздуха уже выше ноля, и малое количество дорог, то эта мера сразу превратила быстрый и неуловимый по замыслу рой в медлительные и неповоротливые передовые отряды, они едва ползли по дамбам, подвергаясь налетам наших штурмовиков, причем «Пантеры» иногда застревали на слабом грунте даже при отсутствии водных преград, загораживая путь всей колонне, ну а форсирование канавы превращалось в целую операцию! Что вы говорите – солдатам лопатами помахать пять минут? Смотрите, вот фото из моего архива. Тут, правда, не понять, это канава была или воронка от бомбы – но видно, что ее засыпали вровень с дорогой. Вот только грунт не утрабовали – и когда Пантера заползла, он осел, теперь тросами цепляют, на буксир.
Теперь перейдем от тактики к оперативному искусству. Взглянем на всю битву на Одере, как она предполагалась по немецкому плану. И за начальный момент возьмем взятие Зееловских высот морской пехотой вечером первого февраля. Отчего не раньше – темп не позволял.
Не путайте темп и скорость! Вторая имеет размерность времени – а темп зависит не от часов, а от смены обстановки на карте между моментами принятия решений, «если-то-иначе»! И если вам удалось добиться, что для вас все ясно, лишь делай быстрее, а у противника еще неясность, взглянуть, что выйдет, и лишь тогда действовать в различных друг от друга направлениях, то вы выиграли темп. Если вам удалось своим действием создать для противника две или больше угроз, из которых он может парировать лишь одну, причем не обязательно из-за недостатка времени, это лишь частный случай – а может быть и так, что его действия в одном направлении исключают другое! – вы выиграли темп. Да, похоже на шахматы, с размерностью ходов, даже при выключенных часах. Но с соблюдением правила – противник делает ход после вашего не из-за честности, а оттого, что лишь тогда на игровой доске сложилась определяющая обстановка, фигура в вашей руке уже встала на свое поле.
В нашем случае этим завершением хода стало взятие Зееловских высот. Поскольку создалась ситуация, что теперь Катуков не мог отступить от Кюстрина, оставив наших на плацдарме на гибель. Таким образом, Первая танковая временно утратила подвижность, перейдя к обороне. При том, что немцы на рассматриваемом театре имели явное превосходство в силах!
Перейдем к карте. Как вы помните, в ночь на второе февраля приказом Манштейна все подвижные части вермахта и СС на правом, восточном берегу были сведены в танковую группу «Одер». Отряд «Север» этой группы, под командой самого Хассо фон Мантойфеля, уже второго февраля закончил сосредоточение севернее города Цеден. По силе этот «отряд» был равен танковой армии, включая в себя 3-й танковый корпус СС под командой Хауссера (5-я тд СС «Викинг», 18-я панцергренадерская дивизия СС «Хорст Вессель», 25-я панцергренадерская дивизия вермахта), 7-й танковый корпус (7-я тд, 24-я тд, 4-я панцергренадерская дивизия СС «Полицай») и три уже перечисленные мной танковые бригады. Отряд «Юг» под командой генерала Балька не уступал по силам, включая корпус «Герман Геринг» в составе одноименных танковой и панцергренадерской дивизий, и корпус «Гроссдойчланд» (одноименная панцергренадерская дивизия, тд «Мюнхеберг», панцергренадерская «Курмарк»), днем первого февраля совершал переправу на левый берег у Грюнберга, но приказом Манштейна был задержан, а уже переправившиеся части должны быть возвращены на правый берег. Наконец, на левом берегу в районе Франкфурта должен был быть сосредоточен главный резерв ГА «Висла» – 6-я танковая армия СС, командующий Зепп Дитрих, в составе 1-го тк СС (1-я тд СС «Ляйбштандарт», 12-я тд СС «Гитлерюгенд», 23-я панцергренадерская СС «Недерланд»), 2-й тк СС (2-я тд СС «Дас Райх», 9-я тд СС «Гогенштауфен», 11-я панцергренадерская СС «Нордланд»), армейский резерв: 10-я тд СС «Фрундсберг», 101-й, 102-й, 103-й оттб СС. Вечером 1 февраля прибыла дивизия «Гитлерюгенд» и 101-й тяжелый батальон, на подходе были остальные части 1-го тк. Таким образом, на территории, меньше сотни километров в поперечнике сосредоточивались три немецкие танковые армии, имеющие в большинстве кадровый, хорошо обученный личный состав, состоящий из фанатичных гитлеровцев, СС! Следует отметить, что оба отряда группы «Одер» были уже потрепаны в боях, но Шестая танковая была совершенно свежей, великолепно оснащенной – три ее тяжелых танковых батальона были полностью вооружены «кенигтиграми», имелось также три батальона «ягдпантер», и даже два экземпляра новейших сверхтяжелых танков «Маус». Наконец, оборону по Одеру держала 9-я армия (5-й горный корпус СС, 11-й корпус СС, 18-й и 101-й ак – последние всего двухдивизионного состава) – ее соединения принимали участие в атаках на наш плацдарм, а при неблагоприятном для нас развитии событий, легко могли быть переброшены и на правый берег. Севернее же вы видите позиции 3-й танковой армии в составе 7-й тк СС – 4-я и 9-я тд, 27-я мд «Лангемарк» – район Гейфенхавен, Ниппервизе, Пиритц – и резерв, 6-я горная дивизия СС «Норд», и 156-я резервная дивизия (обе – район Ангермюнде). Вообще такое смешение под одним командованием частей вермахта и СС было нехарактерным – но в феврале сорок четвертого немцам уже было «не до жиру, быть бы живу».
У нас же Первая танковая вышла к Кюстрину в одиночестве, пропустив вперед морскую пехоту. Вышла, после четырехсоткилометрового наступления, имея в строю меньше пятисот танков. Правда, одна ее бригада, 1-я Гвардейская, легендарная «Первая гвардия», была полностью оснащена новыми Т-54-100, с полутора километров опасными даже для «кенигтигра», имелось также два полка тяжелых танков прорыва КВ-54 и четыре полка на СУ-122 – один из них, успевший переправиться на плацдарм, сыграл решающую роль в отражении немецких атак в первые сутки. Соседи справа, передовой мотокорпус Пятой Ударной, а дальше на север – части Второй Гвардейской танковой, вечером 1 февраля находились еще в тридцати километров к востоку. Сосед слева, Восьмая Гвардейская, в семидесяти километрах к юго-востоку с боями преодолевала укрепленный рубеж на старой польской границе, за ней, еще отстав, наступали 33-я и 69-я армии. Еще южнее Третья Гвардейская танковая, уже одолев упомянутый рубеж, быстро двигалась по правому берегу Одера на север, почти не встречая сопротивления, но до Кюстрина ей оставалось пройти больше ста километров.
Таким образом, план немцев был очевиден. Скоординированными ударами с севера и юга по восточному берегу разгромить наши войска в Кюстрине – или по крайней мере вынудить к отходу от Одера. Одновременно Шестая армия СС разворачивала массированную атаку на Зееловский плацдарм. И чтобы реализовать этот план, у Манштейна хватило бы и времени, и сил.
«Выйти на Одер, не взяв Зееловские высоты, – это половина победы». Эти слова Сталина приводят в мемуарах и Жуков, и другие участники того совещания. Однако же напомню вам, в тексте приказа не было ничего про обязательность захвата высот. Следовательно, это считалось лишь желательным, но не непременным условием – и у Жукова был выбор. Ведь даже полпобеды все же больше поражения!
Мужество солдата – исполнять свой долг под огнем. Мужество полководца – принять решение и отвечать за его последствия. Не исполнить пожелание Сталина – если на то была военная необходимость. Утром второго февраля еще можно было решить, срочно отвести морскую пехоту с Зееловских высот и удерживать позиции на Одере. Шестого февраля, когда накал боев за высоты достиг апогея, Жуков, согласно его мемуарам, имел разговор со Сталиным по ВЧ – где Вождь спросил вовсе не приказным тоном: «Мы удержимся?»
Остановиться на Одере, сохранить сейчас силы и лучше подготовиться, в то же время дав и противнику возможности пополнения, переформирования, оптимизации линии фронта. А также, что казалось весьма вероятным, наступление союзников заставит Гитлера перебросить хотя бы часть войск на Запад. Или же удерживать высоты любой ценой, обеспечивая наиболее выгодную конфигурацию плацдарма – чтобы будущее наступление после все равно неизбежного перерыва развивалось бы в наилучших условиях? Но… «на Запад не рассчитывайте» – про это мнение, господствующее в Ставке в то время, упоминает не один Жуков. Уже тогда начинали проявляться политические разногласия между СССР и союзниками, видимые пока лишь политическому, но не военному руководству. Отечественная война переходила в войну за интересы Советского Союза в Европе и в мире. А война, как сказал классик, «продолжение политики иными средствами». Значит, надо идти вперед. Жуков принял решение – и за Одер на плацдарм пошли дополнительные дивизии, мотострелки общевойсковых армий. «Одерская мясорубка» (как ее называют в зарубежной историографии) набирала обороты. И лишь теперь нам ясен ее политический смысл: очень может быть, что отступи мы тогда с высот, сегодня, подобно двум Италиям, было бы две Германии – ГДР и фашистско-капиталистическое государство на Западе, тесно привязанное к блоку НАТО, с американскими военными базами на своей территории, набитое американскими войсками с ядерным оружием – возможный плацдарм империалистической агрессии против лагеря социализма. Да, товарищи, выходит, что Иосиф Виссарионович Сталин видел эту угрозу, еще не ставшую явью – и принял меры. Проявив высшую политическую мудрость, обеспечивая долгосрочные интересы СССР.
А что же немцы? Как осуществляли они свой план? Сохранилось множество свидетельств, что тогда в Германии Одер воспринимался как некая грань, до которой еще возможен мир – ну а после уже война на истребление, какую они сами навязывали нам в сорок первом. Потому боевой дух немецких солдат не только СС, но и вермахта можно было назвать высоким – в отличие от французов и итальянцев, они ожидали, что русские придут в Германию мстить. Но вот показывали ли немецкие генералы свои высокие качества полководцев?
И ведь они не совершали явных ошибок! Делали все профессионально, четко, «по уставу и инструкции». Когда время и обстановка требовали рваться вперед с бешеной яростью, не замечая потерь, «сжигая за собой мосты» – отчетливо понимая, что пути назад нет. Поскольку «непобеда» для них стратегически равносильна поражению. Причем они это видели – как писал позже Мантойфель, «…я помнил, что под моим началом последние войска Германии – и если они погибнут, заменить их будет некем». Но делали из того совершенно обратные выводы – нужна методичность и осторожность! Не понимая, что если они сейчас проиграют, то переиграть в другой раз получится уже на улицах Берлина. Что ж, про таких говорят: «великолепные тактики, но за битвами не умеют видеть всю войну».
В итоге что южная, что северная группа немцев за Одером думали не столько о победе, как о риске утратить коммуникацию с левым берегом, путь для собственного отхода! «Южные», вместо стремительного наступления совершили «наполз», лишь утром 3 февраля вошли в боевое соприкосновение с Первой танковой, причем без особого натиска – натыкались, получали, отходили, вступали в вялую артиллерийскую перестрелку. «Северные», которых вел сам Мантойфель, на вид действовали куда активнее, имея некоторые тактические успехи, уже второго февраля бои шли всего в десяти километрах севернее Кюстрина. Но следует отметить, что это были «осиные рейды» вышеупомянутых бригад, а не атака главных сил, которые, по большому счету, совершали тот же «наполз», наступали не торопясь, боясь оторваться от моста в Цедене. Наступление же силами не трех бригад, а двух корпусов днем второго февраля с достаточно высокой вероятностью могло привести к прорыву немцев к Кюстринскому мосту, столь же мощный и решительный удар навстречу эсэсовцев Шестой танковой сделал бы ситуацию критической. Дальше, с учетом подхода наших Второй Гвардейской танковой и передовых корпусов Пятой ударной и Восьмой гвардейской, завязывалось бы маневренное сражение, где шансы были бы обоюдны – по крайней мере, такой результат был получен позже, при моделировании в ходе военной игры. Но следует отметить: при этом за немцев играли слушатели нашей Академии, с совсем другим мышлением, действуя решительно-наступательно, как я выше сказал. В реальной ситуации Манштейн, Дитрих, Мантойфель вели себя совсем иначе.
Да, с нашей стороны не все было гладко. Допущены ошибки, приводящие к излишним потерям – настоятельно рекомендую прочесть на эту тему монографию нашего уважаемого Олега Александровича, который в сорок четвертом был непосредственным участником событий, командуя 4-й гвардейской тбр у Богданова, во Второй танковой – вы можете найти эту очень полезную для вас книгу в библиотеке Академии. Но, повторяю, даже локальные успехи немцев оказались стратегически бесплодны – в этих боях группа «Одер-Север» потеряла время! Что оказалось фатальным – уже в три часа пополудни на поле боя появились части Второй танковой, нанося немцам удар во фланг – после чего о прорыве к Кюстрину можно было забыть. К вечеру подошел и моторизованный корпус Пятой ударной, после чего севернее Кюстрина наше преимущество стало решающим. В двухдневном сражении, третьего и четвертого февраля, группа «Одер-Север» была разгромлена, потеряв до семидесяти процентов техники и свыше пятидесяти – личного состава, ее остатки отступили за Одер. Еще хуже развивалась ситуация для группы «Одер-Юг», на тылы которой четвертого февраля вышла Третья танковая армия Рыбалко, совершив марш по очень трудной местности – дорога на Франкфурт, к переправе, оказалась перерезанной, в итоге уже пятого февраля остатки корпусов «Геринг» и «Гроссдойчланд», прижатые к берегу Одера в отсутствие мостов, частью ушли на подручных средствах на левый берег, частью капитулировали, потеряв всю технику.
Устранение угрозы на правом берегу позволило нам сосредоточить все силы на плацдарме и поддержке его с нашего берега. Как признают сами немцы, очень сильный артиллерийский огонь с нашей стороны Одера наносил им большие потери при попытках атаковать в пойме реки. Четвертого февраля прибыл передовой корпус Восьмой гвардейской и вторые эшелоны Пятой ударной. Вместо моста, разбитого при бомбежке вечером 2 февраля, были наведены целых четыре понтонных переправы, по которым на плацдарм были переброшены свежие части вместо морской пехоты, понесшей большие потери и выводимой в тыл.
В этой ситуации немцы не могли придумать ничего лучше, чем лобовые атаки на высоты с запада, всеми силами 6-й ТА СС, а также 5-го, 7-го и 11-го корпусов СС из состава 9-й и 3-й танковой армий – уже не возвращаясь к «новой тактике». Так начались практически непрерывные бои у подножия высот – «Одерская мясорубка».

Берлин, рейхсканцелярия, 12 февраля 1944 года 
Я не понимаю, господа генералы, что происходит? Как вы можете проигрывать сражения русским, которые, как все славянские народы, в умственном и культурном развитии стоят много ниже нас? Они уже у ворот Берлина! И не сметь оправдываться «неисчислимостью азиатских орд» – сто тридцать лет назад это не помешало Наполеону взять Москву! Вы хотите, чтобы европейская цивилизация из-за вашей бездарности снова пережила ужасы, как при падении Рима? А дикие монголы пасли скот на развалинах европейских столиц?
Я не потерплю никаких пораженческих настроений! В четырнадцатом году у французов было «чудо на Марне». В двадцатом у поляков – «чудо на Висле». Даже у русских было «чудо под Москвой», два года назад! Теперь наша очередь показать миру германского солдата в истинно тевтонской ярости! Мы еще разобьем русских и отбросим в Сибирь! Я убежден, господа, это нам по силам – если вы все будете честно исполнять свой долг.
Рейх силен, как никогда! Взгляните на эти цифры – выпуск вооружений в последнем квартале сорок третьего года достиг рекордных величин! В сравнении с русскими, у нас больше угля и стали – и пока мы в достатке получаем нефть с Ближнего Востока, и в прошлом году произвели два миллиона тонн синтетического бензина. И мы превосходим Россию по людским ресурсам, даже после всех потерь – вот только вы, господа, проявляете недопустимую мягкость, не умея или не желая заставить всех этих французов, итальянцев, голландцев, датчан, бельгийцев сражаться за Еврорейх с решимостью и отчаянием, как за собственный дом!
Нужна еще более жесткая политика, раз уж эти недочеловеки не понимают мягкого обращения! Праздношатающихся не должно быть – все должны или сражаться, или работать на войну! Уклоняющихся наказывать со всей жестокостью, чтобы показать пример прочим! Вводить тотальную трудовую повинность, с мобилизацией всех, включая женщин и подростков, начиная с четырнадцати лет! Дармоедов, что прохлаждаются в концлагерях, поедая наш хлеб – гнать на работу на благо рейха!
Манштейн, я вернул вас из отставки не затем, чтобы слушать оправдания! Почему русские еще не сброшены в Одер? Я дал вам последние резервы Германии, лучшие войска, что еще остались! Через неделю жду от вас рапорта о победе!
Рейхсфюрер, насколько достоверны ваши сведения, что все происходящее – это злостный заговор Ватикана, который избрал своим орудием для утверждения англо-еврейской плутократии славянских дикарей – для грязной работы? Если это так, то, клянусь, святоши об этом жестоко пожалеют!
Я не желаю слышать об оставлении Франции! Во-первых, это мобилизационный ресурс, во-вторых, источник продовольствия. В-третьих, это путь, по которому рейх получает нефть, и не только ее. Конвой от нашего японского союзника уже в Средиземном море, через четыре дня прибудет в Марсель! И оттого французы обречены быть с нами до конца – даже если сами не понимают своего блага!
И надеюсь, что у моего друга дуче хватит характера и воли действовать решительно! Расстрелять всех недовольных, невзирая на их высокое положение – и мобилизовать свою армию и народ на самую беспощадную борьбу с русской угрозой! Впрочем, если у него воли и не хватит, мои солдаты помогут ему совершить правильный поступок. Я не потерплю опасной анархии в доме моего самого близкого друга, союзника и соседа!
Да, Манштейн, возможно, вам потребуется усиление? В таком случае могу дать в ваше распоряжение химические боеприпасы.

Манштейн Эрих. Утерянные победы. Нью-Йорк, 1961 (альт-ист) 
Теперь скажу о последней из моих несостоявшихся побед, которая могла бы как восславить меня лавровым венком спасителя Отечества, так и покрыть мое имя величайшим позором.
Это было в феврале сорок четвертого. Когда русские орды, растоптав оборонительный рубеж на Висле, меньше чем за месяц поглотили территорию до Одера. Они шли колоссальной волной, сметая любые очаги сопротивления. По гениальной предусмотрительности ОКХ, работы на Одерском рубеже были начаты еще летом сорок третьего года, но имели тогда не слишком высокий приоритет – а после слишком много ресурсов отнимали Висла и Атлантический вал. И нам казалась ужасной сама идея, что необходимо копать окопы у самого Берлина – как всякий цивилизованный человек неосознанно отвергает мысль о войне, пришедшей в его дом. Слишком поздно работы на Одере приобрели необходимый размах. И нам казалось, мы еще имеем время – река виделась нам достаточно надежной преградой. Мы ошибались.
Никто не ждал от русских такой смелости, граничащей с авантюрой. Военное дело требует методичности, четкой последовательности, орднунга во всем. Русские же играли ту партию на уровне фола, подобно циркачу, делающему шаг в пропасть еще до того, как партнер толкнет трапецию навстречу. Их передовые отряды, имея большое количество танков, рвались к Одеру, не оглядываясь по сторонам и назад – в полной уверенности, что их прикроют. Они не должны были вести себя так, сражаясь со столь сильным противником, как вермахт! Что это было – дьявольски точный расчет, или полное пренебрежение к нам, или слепая авантюра – известно лишь русским генералам, а не мне. Никто не ждал, что русские, выйдя на берег точно напротив ключевой нашей позиции, перепрыгнут через реку, не задержавшись ни на час!
На карте Зееловские высоты выглядели несокрушимой естественной крепостью. Представьте гряду холмов высотой до шестидесяти метров, протяженностью до двадцати километров и глубиной от одного до десяти – находящуюся в некотором отдалении от берега Одера, причем пространство до реки заболоченное, трудно проходимое для техники и абсолютно открытое, простреливаемое насквозь! Но всякая крепость бессильна, если лишена защитников. В тот злосчастный день, первого февраля, на высотах находились лишь строительные части «Тодт», имеющие только легкое стрелковое оружие, и гражданские рабочие. Они не могли оказать никакого серьезного сопротивления десяти тысячам отборных головорезов из русской морской пехоты, поддержанных легкими танками и самоходками, что имело самые роковые последствия.
Отчего германская контратака не последовала немедленно? Чтобы понять это, надо представить ту ужасную картину, происходящую как раз в те дни между Вислой и Одером. Европа не видела такого кошмара со времен разгрома варварами Римской империи! На всем пространстве шло маневренное сражение, которое мы проигрывали, какие-то войска пытались спастись, или напротив, стояли с железным тевтонским упорством, подобно героическому гарнизону Бреслау – и перед накатывающимся русским валом еще не было плотины! Оттого, при получении известия: «русские на Зееловских высотах», в Берлине впервые с начала войны была отмечена паника среди населения, но и армейское командование, до уточнения обстановки, предпочло действовать оборонительно-осторожно. А русские времени не теряли.
Какие-то контратаки последовали в первые же сутки, но они, хотя и приводили временами к глубокому охвату русских позиций, были явно недостаточны по силе, носили импровизированный характер и были отбиты с большими потерями. К тому же очень мешала русская авиация. А через сутки у русских уже были наведены две понтонные переправы, и на левый берег пошли их свежие войска. И они сумели задействовать нашу же захваченную инженерно-строительную технику для укрепления оборонительного рубежа. И когда наконец, лишь четвертого февраля, мы сумели, тщательно подготовившись и подтянув силы, начать наступление, чтобы уничтожить русский плацдарм, было поздно. Мои офицеры, помнившие прошлую Великую войну, говорили, что эта бойня напоминала им Верден и Сомму. Русские, несомненно, также несли потери, но их огонь не ослабевал, а сопротивление оставалось столь же фанатичным. В то же время я как командующий группой армий «Висла» не мог забыть, что мои войска – это последнее, что сейчас имеет Германия! И последние резервы погибали в бессмысленных атаках – одна из свежих пехотных дивизий, полностью укомплектованная, всего через трое суток имела в строю лишь пятую часть боевого состава!
Десятого февраля мы вынуждены были прекратить атаки, в то время как русские готовы были стоять до конца. Двенадцатого февраля я был вызван в ОКХ в Берлин, затем меня пожелал увидеть фюрер. С упорством воинствующего дилетанта, разбирающегося в военном деле на уровне ефрейтора, он стал орать на меня, требуя немедленно одержать победу и не желая слушать никаких разумных возражений.
А затем он предложил мне применить против русских химическое оружие. «Если это поможет вам победить, фельдмаршал». И заявил, что англосаксы скорее всего предпочтут «не заметить» этого факта. И сказал, что если мы победим, то кто будет судить победителей?
Я не нашел в себе мужества отказаться. Поскольку это однозначно завершилось бы как в декабре сорок второго, когда я был подвергнут унизительной процедуре наказания, при всем генералитете. Или же это привело бы меня к тесному знакомству с «Комиссией по расследованию особых антигосударственных преступлений» (которую все называют «комиссией 1 февраля»), крайне редко выносящей иные приговоры, кроме смертной казни. Но я не сказал и «да», чтобы не войти в историю сообщником гнусного преступления. Мой ответ можно было расценить, как обычное приветствие, положенное руководителю государства.
В мое распоряжение была выделена бригада многоствольных 210-миллиметровых минометов. Боеприпасы, начиненные смертельной фосфорорганикой, находились на складе и могли быть подвезены в течение нескольких часов. Один мой приказ – и на высотах не осталось бы никого живого. И Одерский рубеж обрел бы устойчивость, не было бы ни броска русских на Берлин, ни последующих печальных событий. И я получил бы Дубовые листья, а возможно, Мечи к своему Рыцарскому кресту, и вошел бы в историю как автор «чуда на Одере», и как знать, возможно, вся война пошла бы дальше совсем по-иному, отдай я такой приказ.
Но я считал своим долгом служение не одному фюреру, но и всему германскому народу. Не далее как три дня назад, в ночь на девятое февраля, армада британских бомбардировщиков разбомбила Мюнстер. Даже если допустить, что англичане и американцы забудут о своем заявлении залить Германию отравляющими веществами, если мы первыми применим химическое оружие – русские аэродромы находятся в полутораста километрах от Берлина! И у них господство в воздухе – я сам, по пути из своего штаба, один раз был вынужден, выйдя из машины, укрыться в кювете от налета русских штурмовиков, а наших истребителей в воздухе не было видно! И я достаточно знал о работах, которые рейхсвер вел совместно с русскими, еще пятнадцать лет назад – глупо было ждать, что не последует ответа!
Мои опасения еще укрепились после четырнадцатого февраля. Орднунг есть орднунг – независимо от того, собирался ли я применить химические боеприпасы, солдатам полагается быть к этому готовыми! Приказом по армии, фельдфебели должны были проверять у солдат наличие противогазов и защитного обмундирования, а командиры позаботиться, чтобы все не имеющие этого имущества, его получили. Один из солдат, чех по национальности, перебежал к русским и сообщил им об этих мерах. Реакция русских была воистину иезуитской. На одном из близлежащих участков фронта был похищен майор, офицер штаба полка – русские доставили его на плацдарм, провели по своим позициям, показав своих солдат в полной противохимической защите, должным образом оборудованные блиндажи, танки с противогазовыми фильтрами. Затем нашему офицеру вручили отпечатанную памятку, какую он видел у многих русских солдат – особенности фосфорорганических ОВ, признаки заражения местности, способы защиты – и отправили назад через фронт, велев передать:
– Мы готовы. Хотите, воюйте химией, но после не обижайтесь, когда получите ответ. Персонально же для генерала, отдавшего приказ, а также офицеров и солдат частей, применивших химическое оружие, обещаем, что в плен их брать не будем. И мы не уверены, что после в Берлине останутся живые люди.
Офицер был допрошен, и доставленная им «памятка» тщательно изучена. Вывод моих экспертов был однозначен – русские отлично знают, что такое зарин и зоман, и, с высокой вероятностью, располагают ими сами. В этих обстоятельствах наша химическая атака была бы безумием – весьма сомнительной полезности с военной точки зрения, она бы единственно разозлила русских и вызвала ответные меры, в результате которых пострадало бы прежде всего немецкое гражданское население. Это было ясно мне, но как было объяснить это безумному ефрейтору, вообразившему себя великим вождем?
Я со страхом ждал, что будет, когда из Берлина придет однозначный приказ. И что тогда сделают со мной. К моему счастью, все эти дни дул ветер восточных направлений (по крайней мере, так было написано в авторитетной бумаге от армейской метеослужбы), что, при стойкости примененного ОВ, создавало угрозу для нашей территории, немецких войск, и даже для Берлина. Этот документ спас меня, когда взбешенный фюрер потребовал от меня ответа. Последующие за этим события отвлекли его внимание, и он больше не вспоминал о своем предложении. А я не совершил поступка, за который меня проклинал бы весь немецкий народ – те, кто остался бы в живых.
Но иногда меня посещают мечты. Что было бы, если бы я отдал приказ – а русские не были бы готовы? И англичане не стали бы нам мешать. И я вошел бы в историю, рядом с Жоффром, спасшим Париж, и Пилсудским, прогнавшим от Варшавы большевиков. Имел бы право, по совокупности одержанных побед, считаться первым полководцем Германии, наряду с Блюхером, Мольтке, Фридрихом Великим. Моя статуя была бы в Берлине, в «аллее побед». И может быть даже, в Трептов-парке сейчас не стояла бы уродливая фигура русского солдата, как символ вечного унижения Германии!
Но история, к сожалению, не знает альтернатив.

Марк Солонин. Несостоявшаяся победа великого полководца. Нью-Йорк, 1994 (альт-ист) 
Полвека прошло, как завершилась война, бросившая Европу с пути демократии в объятия мирового коммунизма. И многие выдающиеся умы Запада задавали себе вопрос, а была ли альтернатива тем печальным событиям? Имела ли Германия шанс устоять?
Автор ни в коей мере не считает себя сторонником гитлеровского фашизма. Но следует отметить, что в тех конкретных условиях нацизм, в значительной степени утративший свою мощь, уже не представлял собой угрозы свободному миру. В то же время было очевидно, что Гитлер и его правящая клика полностью скомпрометировали себя и ради спасения Германии должны уступить место здоровым демократическим силам.
Без всякого сомнения, новая Германия легко влилась бы в дружную семью народов Запада. Обратившись за помощью к Англии и США, она обрела бы безопасность от русского вторжения. И уже бравые томми и джи-ай встали бы на Одере, охраняя многострадальную немецкую землю от русского сапога.
Проблема была в том, что заговор против фюрера не мог быть осуществлен немедленно. Круги оппозиции были сильно прорежены репрессиями гестапо, и нужно было время, чтобы все организовать. По самым оптимистическим прогнозам, переворот в Берлине мог быть осуществлен не раньше чем через три-четыре месяца. Этот срок надо было продержаться – таким образом, германская армия на Одере в этот момент по сути защищала не одну лишь свою страну, а всю европейскую цивилизацию.
Войска более чем наполовину состояли из элиты германских вооруженных сил – ваффен СС. Боевой дух был высочайшим, как и должно быть у защитников своего дома от чужеземного вторжения. Вооружение было отличного качества, включая три полных батальона тяжелых танков «Кенигтигер», сто тридцать смертоносных машин – всего за четыре месяца до того, в Португалии, два таких танка истребили американский танковый батальон! – а также три противотанковых батальона новейших самоходок «ягдпантера», вооруженных такой же пушкой, что «кенигтигры». И у этой великой армии был великий полководец, не знавший поражений на полях Европы – генерал-фельдмаршал Манштейн!
Его уму принадлежит план молниеносного разгрома Франции в сороковом, который по сей день изучают в военных академиях Запада как шедевр военного искусства. Затем был Сталинград (см. мою книгу «Волжская катастрофа: упущенный шанс рейха»), когда лишь нерешительность Паулюса, непредвиденные русские морозы, снег, расстояние и нехватка бензина помешали в декабре сорок второго нанести русским еще более страшное поражение (см. подробнее в книге Манштейна «В шаге от победы»). И не было вины фельдмаршала, что этот великолепный план не удался – но попробуйте объяснить это сумасшедшему ефрейтору, вообразившему себя величайшим вождем!
И вот судьба дала Манштейну третий шанс. В трудный для Германии час даже недалекий умом фюрер вспомнил об одном из ее величайших полководцев. Символично, что группа армий, которой был поставлен командовать Манштейн, носила имя «Висла» – в память о чуде, случившемся на той реке в двадцатом году.
План, разработанный Манштейном, в общих чертах имел сходство с тем, удавшимся полякам. Втянуть отборные советские войска, две гвардейские танковые армии, в бой за Одером, а затем внезапным ударом с флангов отрезать их и уничтожить. И наступать в образовавшуюся в русском фронте брешь, расширяя прорыв. И гнать бегущих русских к Висле.
В рамках этого плана становятся понятными загадки одерского сражения, вызывающие недоумение у историков. Как случилось, что город Кюстрин с его мостами, важнейший узел коммуникаций, был захвачен русской армией Катукова практически за пару часов, причем мосты, подготовленные к взрыву, остались целыми? Отчего русские встретили такое слабое сопротивление на левом берегу Одера? Почему город Зеелов и высоты были так легко взяты русскими, при том что совсем недалеко, во Франкфурте, сосредоточивалась 6-я танковая армия СС? Отчего укрепления на высотах не были заняты войсками? Почему атаки на плацдарм в первые сутки не привели к успеху?
Потому что Зееловский плацдарм, по гениальному плану Манштейна, и был мышеловкой, куда предполагалось впустить противника! И «недостаточные» меры были не более чем маскировкой, чтобы русские ничего не заподозрили. А атаки второго февраля и не имели целью порвать русскую оборону – а всего лишь заставить русских перебросить на плацдарм больше войск!
В это время два могучих броневых кулака германских войск готовы были сомкнуться по другому берегу Одера. И когда это случилось бы, русские на плацдарме оказались бы в положении французов, отрезанных в Бельгии после Арденнского прорыва, четырьмя годами раньше! Но самый гениальный план может быть разрушен бездарным, трусливым, безинициативным исполнением! Такова, очевидно, судьба гения – быть не понятым подчиненными. Если взглянуть на карту, то ударные группировки Мантойфеля и Балька разделяло совсем немного, в июне сорок первого немецкие танковые клинья проходили это расстояние за полдня, на одной заправке горючим! Однако же за Одером солдаты панцерваффе не проявляли и малой доли той решительности, что была необходима, – отмечены случаи, когда боевая группа, равная батальону, отступала, встретив один русский танк! Фюрер был слишком добр к трусам и предателям – что было бы, введи он своим приказом в войсках заградительные отряды, как это сделал Сталин за полтора года до того?
Оставался шанс срезать плацдарм атакой по левому берегу Одера. В ужасных боях, накалом затмивших Верден, немцы, казалось, доказали свое право не быть побежденными! Но пробить русскую оборону не хватало буквально последнего усилия. Всего за неделю отборные дивизии, последняя надежда Германии, были обескровлены, поля у подножия высот стали могилой для десятков тысяч храбрых немецких солдат.
И когда, казалось, бои утихли, потому что у обеих сторон больше не оставалось сил продолжить, семнадцатого февраля русские перешли в наступление. И это была победа не умением, не искусством, а простым числом – когда Германия истратила последние резервы, у русских еще оставались свежие дивизии. Огромное число германских танков и других боевых машин было не уничтожено в бою, а захвачено русскими в ремонтных мастерских. В то же время 4-я русская танковая армия форсировала Одер в сотне километров южнее. Итогом же было страшное поражение – 6-я танковая армия СС практически перестала существовать, во фронте прямо перед Берлином зияла стокилометровая дыра, заткнуть которую было нечем! Но русские, также впечатленные упорством германского солдата, не решились немедленно наступать от Зеелова на запад.
Результат той проигранной битвы известен. Именно после нее Германия была вынуждена массово посылать в бой фольксштурм – части, предназначенные для гарнизонной службы и обороны своего дома, а не для полевых сражений! И была понижена планка призыва: отныне шестнадцатилетних признавали годными в строй, а пятнадцатилетних – в части ПВО. Демографические потери были ужасны – одному богу известно, сколько будущих гениев, что могли бы прославить Германию на века, погибли под гусеницами русских танков, на штыках русских солдат. А ведь все могло быть иначе…
В своем альтернативно-фантастическом романе «Чудо на Одере» я ввел лишь три допущения.
Приказом Гитлера заградотряды, до того существующие лишь в частях Еврорейха, вводятся и в чисто немецких дивизиях, включая ваффен СС. Потому наступление левобережных групп за Одером ведется со всей решимостью.
Артиллерийский удар русских восьмого февраля, нанесший огромный урон Второму танковому корпусу СС, не удался из-за диверсии русских патриотов РОА, взорвавших склад боеприпасов с реактивными снарядами.
Манштейн решился для окончательного прорыва русской обороны массово применить химическое оружие. Сталин же не осмелился на ответный удар из-за совместного заявления Германии, Англии и США.
В результате возникает совсем другой мир! Где война на Востоке заканчивается вничью после отступления русских к Висле – после чего под властью Советов остаются лишь половина Польши, Словакия, Венгрия, Югославия. А Гитлер свергнут в результате армейского восстания – после чего Манштейн становится президентом демократической Германии, заключающей с Англией и США почетный мир. Созданная таким образом коалиция свободных стран Запада требует от СССР проведения широких реформ, включая признание частной собственности, свободы торговли, права граждан на инакомыслие, введение многопартийной системы и подлинно демократического правления, права на самоопределение для национальных меньшинств. Под угрозой свержения возмущенным народом, Сталин удаляется в отставку – писать мемуары. СССР мирно распадается на множество суверенных национальных государств, получающих американские кредиты по «плану Маршалла», с довольным и сытым населением, потребляющим качественные товары из США – «фабрики мира».
И смею предположить, что эта картина нисколько не менее правдоподобна, чем та, что я изобразил в своих отнюдь не фантастических, а документальных работах «23 июня, день М» или «На мирно спящих аэродромах»!

Михаэль Виттман, 101-й тяжелый танковый батальон СС, 13 февраля 1944 года 
Германия не забудет ваш подвиг! На долгие годы вперед, на слова: «Я сражался под Зееловом», – будет заслуженный ответ: «Вот так герой!»
Речь фюрера в приемнике прерывалась треском помех – неужели даже сюда доставали русские глушилки? Герои – дождь наград, на всех выживших! Сам Виттман получил погоны штурмбанфюрера и долгожданный Рыцарский крест. И должность командира 101-го батальона!
Вот только они отступали на запад. К Берлину. И гром русских пушек был слышен позади.
После той атаки штабы сделали невозможное. Батальон, практически полностью погибший – остались лишь тыловые службы да неполные три десятка человек из экипажей, без машин, кому удалось выбраться с того поля смерти – был воссоздан из ничего! Прибыли люди и техника до полного штатного состава – и сам Виттман счел для себя позором отлеживаться в госпитале всего лишь с контузией. Он оказался самым опытным и старшим в чине – потому был утвержден командиром. Вот только чем ему командовать, что завтра вести в бой?
Вместо сорока четырех «Кенигов» всего восемь – хотя и новеньких, прямо с завода! Еще шесть старых «тигров», явно из ремонта. Шесть «ягдпантер», эти новые. Остальное – «пантеры», еще один «Кениг» с непонятно отчего поставленной «пантерьей» 75-миллиметровой пушкой, и в завершение, один «Маус»! Проклятый «белый слон», с ним намучились больше всего – поскольку двигаться без дороги он никак не желал, увязая в мягком грунте по самое днище, едва вытащили четверкой тягачей. И ведь не бросить – особо предупреждены про секретную технику, которая ни в коем случае не должна достаться русским! «Неуязвимый и всепоражающий» танк – как гиря на ноге. И никакой он не «неуязвимый» – вон, один уже напротив высот торчит грудой горелого железа! Правда, подорвать его пришлось самим же немцам…
С личным составом еще хуже. Больше половины не имели опыта танковых сражений Остфронта – переученные артиллеристы, водители, наземный персонал люфтваффе! – много и таких, у кого боевого опыта нет совсем, причем среди них и назначенные командирами экипажей, и даже взводными! По уму, тут нужно не меньше месяца самой интенсивной подготовки, а не завтра в бой идти!
Всего через три дня Виттман вспоминал тот состав батальона с ностальгией. В сравнении с тем, кого прислали взамен уже их. Какие-то подозрительные иностранцы – бельгийцы, голландцы, французы, даже русские и украинцы, из дивизий ваффен СС – думают, идиоты, что за броней безопаснее, вот и вызвались в панцерваффе! Сопляки семнадцати и даже шестнадцати лет, фюрер снова понизил призывный возраст – а как, черт побери, у них сил хватит гусеницу натянуть? Вообще не пойми кто, лишь бы имели отношение к технике, «танк не водил, но работал помощником автомеханика». Реально воевавших по пальцам пересчитать – а слаженных экипажей нет совсем!
Но для англичан, может, и хватит. Рассказывали, как в Португалии было… И в Африке. В сравнении с русским фронтом – как день и ночь.
Второй раз батальон сгорел на подступах к городу Зеелов. Русские успели превратить там все в сплошной укрепрайон, в осиное гнездо – и еще у них были новые танки, с пушкой 12 сантиметров. «Маус» был подбит на центральной улице, его броня действительно держала снаряды, но броневой экран на ходовой части не выдержал, порвало гусеницу, и танк встал. Тогда ударили «сталинские молотилки», 24-сантиметровыми минами – одной достаточно, чтобы обрушить многоэтажный дом! Прямое попадание в крышу – удивительно, но «Маус» на вид пострадал не сильно, но из него никто больше не стрелял и не выскакивал. Если у него «стеклянная броня», то внутрь лучше и не заглядывать. Даже если и нормальная, у экипажа от такого просто вытекли мозги через уши. Однако в исполнение дурацкого приказа эвакуировать «Маус» любой ценой батальон потерял восемь танков и все пять штатных бронетягачей. А юбертанк так и остался там – и слава богу, репрессий за это не последовало, пока! Наверное, решили, что нет смысла наказывать тех, кто завтра все равно сгорит?
Десятого февраля в батальоне осталось шесть машин – один «Кениг», тот самый, с нештатной пушкой, два «тигра», две «ягдпантеры», одна «пантера». И не было надежды восстановить подбитые – во-первых, они все остались на простреливаемом русскими поле боя, во-вторых, после попадания двенадцатисантиметрового снаряда, как правило, танк ремонту не подлежит. Еще одна атака – и батальон прекратил бы существовать. Но в ночь на одиннадцатое поступил приказ о выходе из боя.
Англосаксы грозили вот-вот вырваться с плацдарма у Гавра. И 101-му батальону надлежало, вновь пополнившись техникой и людьми, отбыть на запад в составе «сводной боевой группы». Заводы рейха работали исправно, несмотря на бомбежки, и действие происходило у самого Берлина, а не в диких русских степях – так что танки пришли быстро, два «Кенига», десять «пантер». И самоходки вместо танков – три совсем новых, «ягдтигра», тот же «Кениг», но с рубкой вместо башни и пушкой в двенадцать и восемь, как на «маусе», еще пять «ягдпантер» и двенадцать «штугов». И люди – чтобы управляться с такой сборной солянкой, нужны были опытнейшие экипажи, и Виттман хватался за голову, представляя, какие будут небоевые потери, «Кениг» уже заслужил у бывалых солдат обидное прозвище «танк на одну атаку»: даже если не сгорит, то с поломкой на завод! Но ничего другого не было – говорят, в армейских танковых дивизиях, не СС, в пополнение прислали, в довесок к «пантерам», еще «четверки» и «тройки», сохранившиеся каким-то чудом, и даже американские «шерманы», захваченные в Португалии. То же самое и с людьми – так, в дивизию «Нидерланд» привезли пополнение из «французских добровольцев», относительно которых приказано выдавать им оружие лишь перед атакой и в бою расстреливать на месте при проявлении трусости или измены – так и раньше было со штрафниками, давно ходили слухи, что арестованных за неблагонадежность и саботаж сейчас отправляют не в концлагерь, а в штрафные батальоны Остфронта, однако ваффен СС тут при чем? Неужели додумались, как раньше с уголовной сволочью со всей Европы? Или с этими турко-арабскими обезьянами (слава богу, в экипажах танков их не было, а вот среди пехоты и даже панцергренадер еще встречались, несмотря на все приказы изъять и отправить в тыл)?
До Берлина своим ходом. Ночью, поскольку днем над дорогами висят русские штурмовики. Там в эшелон и во Францию. Если мы герои, то заслужили отдых? Может быть, сейчас там и не такой курорт, как был всего полгода назад – но уж точно не такой ад, как здесь!
Пятьдесят километров до Берлина. Русским танкам – едва на четверть их заправки! Несчастная Германия, за что на нее так обиделся Бог?

Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М., 1964 (альт-ист) 
Зееловские высоты господствовали над окружающей местностью, имели крутые скаты и являлись во всех отношениях серьезным препятствием на пути к Берлину. Именно здесь, у подножия этих высот, немцы рассчитывали остановить наши войска. Здесь они сосредоточили наибольшее количество сил и средств. Для противника удержание этого важнейшего рубежа имело еще и моральное значение. Ведь за ним лежал Берлин! Гитлеровская пропаганда всячески подчеркивала решающее значение и непреодолимость Зееловских высот, называя их то «замком Берлина», то «непреодолимой крепостью».
Но советское командование и лично товарищ Сталин отлично понимали значение этого рубежа. Хорошо известны слова Иосифа Виссарионовича: «Выйти на Одер, не взяв Зееловских высот, это половина победы». Да, бои на Зееловско-Кюстринском плацдарме в феврале сорок четвертого стоили нам много крови. Но гораздо больше пришлось бы ее пролить при штурме этого рубежа позже, если бы немцы получили лишние два месяца на его укрепление и если бы их лучшие войска, танковые дивизии СС, не были бы разбиты и перемолоты в бесплодных атаках на нашу оборону.
Особенностью Зееловской битвы было то, что мы вынуждены были вести ее после наступления от Вислы до Одера, когда тылы отстали, коммуникации были еще не налажены, значительная часть горючего и боеприпасов израсходованы на преодоление бешеного сопротивления отборных немецких войск, которым было нечего терять – как правило, эсэсовцев мы в плен не брали. Но ничто уже не могло остановить натиск Советской армии, закаленной победами под Сталинградом и Ленинградом, на Днепре, в Белоруссии, на Балканах и в Польше, имеющей первоклассную технику и вооружение, и опытный личный состав с высочайшим боевым духом и преданностью идее Ленина – Сталина. Советское оперативно-тактическое искусство получило дальнейшее развитие, были заложены основы, получившие широкое распространение в наших Вооруженных силах уже в послевоенные годы. Так, например, моторизованные корпуса, созданные перед наступлением в каждой армии Первого Белорусского и Первого Украинского фронтов в качестве подвижного ударного кулака – в дополнение к танковым армиям, но в отличие от них являющиеся общевойсковыми, а не бронетанковыми соединениями, – были предтечами «механизированных армий» пятидесятых годов. Необходимость форсирования водной преграды также была учтена заранее введением во второй эшелон частей морской пехоты на плавающей технике, а также понтонно-мостовых парков ПМП (которые, будучи революционными в своем классе, и поныне не имеют аналогов в армиях зарубежных стран). Наконец, в Висло-Одерской и Зееловской битвах впервые были применены новые системы управления войсками, с использованием цифровых технологий – задача, к которой иностранные армии проявили интерес лишь в самое последнее время.
Хочу лишь отметить, что появляющиеся на Западе идеи о «массовом производстве электронных генералов», или даже создании «электронного наполеона, величайшего полководца всех времен и народов, собравшего в себе весь военный опыт человечества» не имеют под собой решительно никакой основы! Поскольку любая, самая совершенная машина, может лишь, пусть быстро и безошибочно, выдать то, что в нее было заложено человеком, но никак не придумать что-то свое. В военном деле, ЭВМ может избавить от черновой, рутинной работы, но принять решение в сложной обстановке должен будет человек. Что уже само по себе подразумевает – автором программы для электронного полководца должен быть живой полководец такого же мастерства. Причем в программу должны постоянно вноситься изменения, с учетом развития военного дела, появления новых видов вооружения, тактических приемов – ведь машина, в отличие от человека, сама учиться не может.
Но вернемся к Одеру весны сорок четвертого. Подобно тому, как Первая мировая показала позиционный фронт, ранее не существовавший, за исключением осады крепостей, так в Одерской битве родился фронт маневренный, разрывы в котором могут быть столь же опасны. Не только отдельные танковые клинья (они остались на наиболее важных участках), но и накатывающаяся лавина подвижных частей, не позволяющая противнику наносить фланговые удары, не оставляющая ему «оперативной пустоты». Именно поэтому отдельные окруженные немецкие группировки не становились серьезной помехой, обреченные на пассивную оборону в удобном для того пункте, если таковой находился, и последующую капитуляцию. За единственным исключением, которое лишь подтверждает правило.
Сорок седьмая армия (самая правофланговая в строю Первого Белорусского фронта, обеспечивающая его стык с Вторым Белорусским) имела в то же время и самый слабый «мобильный кулак», который даже и корпусом назвать нельзя – один танковый полк и три отдельных танковых батальона, общим числом не более шестидесяти машин в строю, на момент выхода на Одер. Именно это позволило группе Мантойфеля второго февраля нанести с севера по правому берег Одера очень опасный удар на Кюстрин и добиться некоторых тактических успехов. Однако уже в ночь на третьего февраля, с прибытием моторизованных корпусов, танковых и самоходных полков трех армий и 2-й Гвардейской ТА положение Мантойфеля стало критическим – и лишь быстрый отход остатков отряда «Одер-Норд» к мосту в Цедене и на левый берег спас Третий и Седьмой танковые корпуса СС от полного уничтожения! Что до отряда «Одер-Юг», то командование его с самого начала не проявляло должной инициативы – если бы генерал Бальк оказался столь же энергичен как Мантойфель, то у Кюстрина могла бы создаться исключительно опасная ситуация, чреватая для нас большими потерями – но отнюдь не шансами немцев на победу! Представляется крайне маловероятным, что немцы сумели бы всего за сутки ликвидировать плацдарм, пусть даже оказавшийся в полном окружении – а уже 3 февраля, как я указал, северная немецкая группа поспешно отступала, в ночь на четвертое февраля и южная группа, подверглась охвату с фланга и тыла войсками 3-й Гвардейской ТА и 8-й Гвардейской армией, и в течение следующих двух суток была полностью разгромлена, потеряв почти всю технику. После чего стратегически исход битвы за Зеелов был ясен.
Как командующий фронтом считаю, что второго февраля немцы упустили свой единственный шанс на хотя бы относительный успех! «Чудо на Марне», «чудо на Висле», к которым призывал Гитлер, добавляя сюда даже наше «чудо под Москвой» и требуя от своих вояк повторить это, имели в своей основе то общее, что наступающая сторона была уже на излете, растратив силы, обороняющиеся же имели отлаженные и короткие линии коммуникаций и свежие, еще нетронутые войска, для успешной контратаки. Но уже пятого февраля правый берег Одера был полностью наш, причем в дополнение к частям 1-й Гвардейской ТА и морской пехоты в район Кюстрина подошли еще две наши танковые армии (2-я Гв. ТА и 3-я Гв. ТА), и две общевойсковые (8-я Гвардейская армия и 5-я Ударная армия), и не только передовыми мотокорпусами, но и вторыми эшелонами, из фронтового резерва прибывала 1-я Польская армия. Изолировать плацдарм немцам не удалось, несмотря на разрушение железнодорожного и шоссейного мостов авиаударом вечером второго февраля, уже на следующий день были наведены понтонные переправы, с сильным зенитным прикрытием. Что позволило нам шестого февраля вывести с передовой морскую пехоту, заменив ее войсками 29-го гвардейского корпуса 8-й Гвардейской армии. На правом берегу Одера была развернута сильная артиллерийская группировка в поддержку плацдарма.
Считаю также, что со стороны немцев были ошибкой «беспокоящие» атаки на юго-западный рубеж плацдарма после отражения наступления их 1-го ТК СС 2 февраля. Эти атаки, в которых принимало участие до дивизии, поддержанной полусотней танков, были слишком затратны по потерям для разведки боем, и в то же время недостаточно сильны, чтобы создать нам серьезную угрозу. Сосредоточение же главных сил 6-й ТА СС для планировавшегося наступления 8 февраля было заблаговременно вскрыто нашей авиаразведкой – причем нахождении этого района в пределах досягаемости нашей артиллерии было огромной ошибкой, если не непрофессионализмом немецкого командования. Единственным объяснением было неверие немцев в нашу способность создать на самом плацдарме мощный артиллерийский кулак. Усилиями командующих артиллерией трех танковых армий, а также Восьмой гвардейской и Пятой ударной, при великолепной работе штабов, на Зееловских высотах были собраны практически все имеющиеся части реактивной артиллерии, нанесшие буквально за два часа до начала немецкой атаки массированный удар, поддержанный бомбардировщиками 16-й ВА. Результатом были огромные потери немцев – известно, что одна лишь панцергренадерская дивизия «Нордланд», входящая в состав 2-го ТК СС, потеряла три четверти личного состава убитыми и ранеными, еще находясь на исходных позициях, также большой урон понесли танковые дивизии «Рейх» и «Гогенштауфен». Это был удар, от которого эсэсовская танковая армия оправиться уже не могла – никогда больше она не восстановит своей прежней силы.
А немецким атакам на северо-западном фланге вообще невозможно придумать объяснение с военной точки зрения – кроме желания угодить фюреру «сделать хоть что-нибудь». Во-первых, этот рубеж, хотя и не имеющий естественных преград, был очень хорошо нами укреплен в первые дни обороны (выставлено свыше шести тысяч противотанковых мин). Во-вторых, наши войска имели эффективную артиллерийскую поддержку с правого берега Одера, нависавшего здесь над немецким флангом. В-третьих, даже если бы немцам удалось овладеть равниной, оставив высоты в наших руках, они получили бы предельно уязвимый плацдарм, хорошо просматриваемый, простреливаемый насквозь с обоих флангов. В свете этого логичным для немцев было сосредоточить свои усилия не на равнине, а на самом городе Зеелов, играющем роль ворот плацдарма – но тут благоприятным для нас обстоятельством была замена частей 1-й Гв. ТА (оставленной на плацдарме, но выведенной во вторую линию) войсками 8-й Гвардейской армии Чуйкова, так как и сам командующий, и армия считались «спецами по городским боям». На улицах Зеелова началась ожесточенная битва, накалом напоминавшая Сталинград – но немцы не прошли! Зато в этих бесплодных атаках на нашу подготовленную оборону войска уже не одной 6-й ТА СС, но и 9-й армии, и 3-й ТА вермахта, понесли большие потери, особенно в бронетехнике, в значительной мере утратив свои маневренные качества.
В самом начале битвы немецкая авиация имела превосходство, учитывая отдаленность наших аэродромов и близость берлинского аэроузла, причем с бетонными полосами. В то же время нам, при строительстве полевых аэродромов, даже с применением сборных стальных полос, требовалось провести большой объем работ по расчистке площадок. Однако уже четвертого февраля обстановка начала меняться, и с восьмого февраля наша авиация прочно удерживала господство в воздухе, что делало немецкие атаки еще более сомнительными. Немцы оказали ожесточенное сопротивление – эти воздушные бои были последней попыткой люфтваффе захватить господство над решающим участком советско-германского фронта, были моменты, когда над плацдармом дрались одновременно три сотни самолетов с обеих сторон! И поражение люфтваффе в битве над Одером имело значительные последствия не только для нашего фронта, но и в плане оказания помощи союзникам, поскольку Берлин, а с ним и ряд промышленных зон Саксонии остались практически без воздушного прикрытия из-за больших потерь в истребительных эскадрах. Это позволило англо-американским союзникам вывести стратегические бомбардировки на новый уровень. К сожалению, одной из выбранных целей был Дрезден.
Англичане, оправдывая этот акт вандализма, ссылались на наше предупреждение о готовности немцев начать химическую войну. В то же время ряд английских и американских военных историков всерьез утверждают, что массированные бомбежки германских городов спасли Советскую армию от разгрома, если бы немцы широко применили химическое оружие, «не испугавшись ответных мер». Заверяю, что химическая угроза была нами воспринята со всей серьезностью: еще после Варшавы войска имели все средства защиты и разработанный план противохимических мероприятий – так что даже посмей Гитлер применить против нас боевую химию, это ни в коей мере не было бы «разгромом» – вероятно, некоторые господа путают Советскую армию конца Великой Отечественной войны с китайцами, индусами и африканцами последующих войн, развязанных мировым империализмом. Прискорбно и опасно, если эти убеждения разделяют современные политики и военные США и Великобритании. Им следует помнить, что Гитлер тоже считал нас варварами, над которыми возможна легкая победа – чем это кончилось, общеизвестно.
В сорок четвертом это хорошо понимали даже битые немецкие генералы, не решившиеся на применение против нас химического оружия, вопреки прямой санкции Гитлера. Но не желали понимать те, кто в то время еще считался нашим союзником. Есть воспоминания, что уже тогда командование американскими ВВС в Англии вело с личным составом беседы о том, что «завтра, возможно, придется прокладывать курс на Москву и Ленинград, если русские окажутся строптивыми». А пока, ожидая, что вся Германия войдет в советскую зону влияния, старались «вбомбить там все в каменный век», сбрасывая тысячи тонн бомб и напалма не только и не столько на военные объекты, сколько на все, имеющее отношение к современной цивилизации. В феврале 1944-го на английских аэродромах появились В-29, которые, по утверждению американских стратегов, «доставали до Урала». Союзники вели настойчивые переговоры с Турцией на предмет размещения там авиабаз с тяжелыми бомбардировщиками, теми же В-29, – против кого? Это были уже попытки охватить СССР кольцом, как фронтом будущей войны – пока еще в планах штабов.
Об этих грязных играх не знали наши солдаты, погибавшие на Одере. У них не было иной мысли, кроме как скорее добить фашистского зверя. Героизм был массовым – так, все три бригады морской пехоты за эту битву стали соответственно 1-й, 2-й, 3-й гвардейскими (не путать с морскими стрелковыми бригадами, имеющими свою нумерацию). Целый ряд соединений и частей получили почетное имя «Зееловские», как, например, все три вышеназванные бригады и 56-й гвардейский самоходно-артиллерийский полк.
Семнадцатого февраля 1944 года, измотав противника в оборонительных боях, наши войска перешли в наступление с плацдарма. Не на Берлин, как предлагали иные горячие головы – но нельзя было идти вперед, до конца не обеспечив фланги! – а на юг, на Франкфурт, на соединение с войсками Первого Украинского фронта, форсировавшими Одер южнее. И немцы, понеся огромные потери накануне, уже не могли эффективно оказать сопротивление – мало было упорства, нужны были подвижные войска, а их не хватало! Итогом было окружение и разгром всей 6-й ТА СС, лишь ее остатки сумели отступить на запад. Ну, а Советская армия теперь имела на западном берегу Одера важнейший стратегический плацдарм, семьдесят километров в ширину и до двадцати в глубину – прямо напротив Берлина!
Двадцатого февраля капитулировал Кенигсберг. Высвобождались войска Ленинградского фронта, которые уже двадцать третьего февраля начали прибывать в Померанию.
Двадцать первого февраля наши войска наконец овладели Веной. Столь затянувшиеся бои были обусловлены тем, что Третий Украинский фронт не имел ни одной танковой армии. Наше наступление развивалось на запад, противник отходил в Тироль.
Двадцать второго февраля Советская армия вошла в Италию. На следующий день после трагедии в Риме…

Капитан Юрий Смоленцев, позывной «Брюс» (в 2012-м старший лейтенант подводного спецназа СФ). Кюстрин – Зеелов – Северная Италия, февраль 1944 года 
«Лишь только бой угас – звучит другой приказ» – это точно про нас: Варшава, Нарвик, Восточная Пруссия, Будапешт, Одер. И вот – Италия! Вся Европа, с севера на юг! Только почтальону с ума сходить не придется – полевая почта, по установленному номеру, доставляется в место нашей постоянной дислокации (Северодвинск, 101-й отдельный батальон морской пехоты СФ, так залегендирован здесь флотский подводный спецназ), а уж оттуда, смотря по обстановке, пересылается адресату, то есть нам. Или лежит, пока мы вернемся.
А впрочем – кто нам будет писать? Мой год рождения – восемьдесят четвертый, батя у меня с пятьдесят девятого, дед с тридцатого, сейчас он пацан еще, мою бабушку встретит в пятьдесят пятом, в Сормове нижегородском. Второго деда я не знал совсем, погиб он за два года до моего рождения – Афган, восемьдесят второй, капитан ВДВ. А сейчас год сорок четвертый – и нет у меня здесь никакой родни. Друзья-однополчане есть – так рядом они, или увидимся по службе скоро. И вообще, как там у поэта Симонова сказано: «Увидеться – это здорово! А писем он не любил».
Насчет же личной жизни… Аню, теперь жену нашего адмирала, я лично очень уважаю. Но при встрече обязательно дам совет – чтобы профессионализма побольше. Когда нас за угнанную у немцев подлодку наградили (всем участвующим – Нахимова, вторая степень), вроде и не Звезда Героя, но в городе Северодвинске, который скоро Архангельск затмит средоточием научных и производственных кадров, а лет через десять, может, даже и населением, как петровский Петербург когда-то вырос из крепости и верфи. Для многих там мы были не строчкой в газете, ФИО в указе о награждении, а живыми людьми – одни лишь занятия в «Севере» чего стоят! И обычное явление здесь, что девушки пишут письма героям на фронт, и свои фотографии в конверте. Но дорогая Анна Петровна, нельзя же так, чтобы к каждому из нас приходили письма с фотками, на которых исключительно тот типаж, который нравится адресату? В моем вкусе, например, светловолосые, круглолицые, с длинной косой – так хоть бы одна коротко стриженная брюнетка попалась! Нет, товарища Лазарева вполне понимаю – и очень может быть, сам его примеру последую, все ж у любого нормального мужика семья и дом быть должны – но пока дай бог до Победы дожить! Все ведь под ним ходим…
Как в Будапеште, наш Андрюха-первый пулю словил. А ведь с самого начала здесь ни на одном из нас ни царапинки! И казалось, что так и будет, скоро уж войне конец. Вот только лимит удачи не бесконечен. Пуля совсем дурная была, не снайперская. Когда дело уже сделано, теперь на дно и залечь – и как вы это представляете, в городе, где идут уличные бои?
Слава богу, не насмерть – надеюсь, выкарабкается. Хотя будет ли он после годен к нашей службе без ограничений – это вопрос. И нам первый звоночек, чтобы себя самыми крутыми не считали. Первым он и оказался…
Затем были Кюстрин и Зеелов. И мы были приданы группе Осназ – на случай, если на мостах придется работать втихую. В принципе, эту задачу мы отрабатывали: подплыть ночью, взобраться по быкам к настилу (как? ну, вы обижаете – и инвентарь есть, и тактика, и тренировка) и поработать там с зарядами и проводами. Но герр генерала удалось взять на испуг – нет, «штурмбанфюрер» не я был, не настолько немецким владею, а еще один местный товарищ, кто, как Кузнецов-Зиберт, умел под немца маскироваться, партизан, Герой Советского Союза, Роберт Кляйн (в нашей истории не погиб, умер уже в девяностом). Его «адъютантом-оберштурмфюрером» был наш Валька, кто по-немецки шпрехает свободно – а я на шоссейном мосту работал, командир группы, а изображал лицо подчиненное, рядового эсэсмана, из-за моего дурного немецкого языка. Хоть и натаскивали меня здесь, заметно лучше уже говорю и понимаю – но акцент такой, что за немца никак не сойду.
И сентиментальным, что ли, становлюсь? Как сенсэй Уэсиба в старости – что грех людей убивать и калечить? Так рано вроде! И не жестокость, а военная необходимость – нельзя было саперов в живых оставлять! Старший там был, наверное из запаса, возраст уже за полста, а все еще летеха. И ведь был предупрежден, от своего же герр генерала, нам все сдать – ну зачем было упираться, ссылаться на какой-то приказ, подчинение, пытаться куда-то звонить? Его живым оставили как знающего схему минирования – а вот двух других там, в блиндажике у моста (когда вырыть успели?), пришлось в ножи. Затем и остальных из его команды, числом шесть штук – никто и крикнуть не успел. На вид, не солдаты, обычные мужики-работяги, руки в мозолях, в годах уже все. А после зенитчиков пришлось, там четыре ахт-ахта стояли, два на одном берегу, два на другом, и друг от друга в отдалении, мостов же два. Но пока налета нет, там лишь по одному часовому на постах – нам, ночью, это даже не смешно! С комфортом расположились немчики, не в землянке, а в каком-то домике рядом – вошли мы туда и тихо положили всех: десятка два, расчеты двух орудий, и большинство совсем щеглы, с виду и семнадцати нет – ну что они могли сделать при внезапном нападении, против спецуры в боевом режиме, всерьез настроенной убивать? Кто проснуться успел, лишь пищали «муттер» – как один, белобрысый, шейка цыплячья, руками лицо закрывает, за секунду до того, как я его… А если бы они из своих зениток по нашим танкам ударили?
Восточный берег, там тоже две зенитки «восемь-восемь» и еще малокалиберные, пришлось зачищать, уже когда наши подошли – пулеметами и снайперами с тыла. И больше всего мы опасались, что наши не поймут, эсэсовский камуфляж увидев, и влепят – но в передовом отряде про нас предупреждены были, так что обошлось.
И стало так на моем счету четыреста убитых врагов. Считая, правда, и американцев, когда мы уран от «Манхэттена» отбивали. Ну так – они бы нас пожалели?
На плацдарме мы побывали, но на передовую не лезли. Ну кроме как ночью, на саперов охотиться – как на медведя на овсах. Наши там столько мин накидали – а немцы пытались ночью то ли втайне снять, сделав проходы, то ли просто разведать границы минного поля. А в ПНВ (живые пока еще, привет из 2012 года!) все отлично видно, целишься, стреляешь! На вторую ночь снова – да что они, безбашенные совсем, или фанатики ваффен СС, все ползут и ползут? Одного постарались подранить, наши сползали, притащили. Утром сходил, на допросе поприсутствовал – никакой не убежденный наци, зиг хайль не орал, такой же мужик в возрасте уже, каких мы у моста в воду побросали. Чего ж ты полз, дурик, жить надоело? Надо, потому что приказ! За нами Германия… ну, дальше пошло-поехало про русских варваров, от которых свой дом надо защищать. А после обнаглел настолько, что попросил нас на ту сторону через парламентера или еще как сообщить, что он и все другие, кого мы там у минного поля положили, не перебежчики, а убиты в бою – тогда семьи пенсию получат, а иначе их в концлагерь!
А после это и случилось. Днем, десятого февраля. Немцы атаковали, но как-то вяло, наши отбрехивались – в общем, обычное дело. Мы возле радиомашины были. К этим фургонам с антеннами уже давно у нас привыкли – вот только мало кто знал, что бывают они двух видов. Вернее, фургон, аппаратура, антенны – все то же самое, но вот если еще и ноут добавить… Тогда – и оцепление по периметру, «стой-стреляю», и команда волкодавов наготове, чтобы немецкие диверсы не подкрались, и рядом обязательно взвод танков, на случай, если немцы прорвутся, и зенитки, обычно две батареи, 37-миллиметровые, и пулеметы, КПВ или ДШК. Если с ноутом, то это и радиоразведка с расшифровкой, и управляемое глушение, эфир сканируется, и только немецкие станции забиваются, на любой волне, и управление войсками. А без ноута – может лишь тупо глушить помехой на заранее заданной частоте, обычно брали стандартную для немецких раций. Но аппаратура совместима – к любой такой машине можно ноут подключить, и работаем по первому варианту! На плацдарме была станция именно такая, и что любопытно, с оператором из местных! Научили человека, как мышкой юзать и на какие кнопки нажимать – а больше ему и знать не обязательно. Но иногда возникали вопросы – и товарищи уже знали, что обращаться конкретно к нам. Так мы в тот день на особо охраняемом объекте и оказались.
Случаи, когда такие станции радиовойны вдруг подвергались авиаударам, уже бывали. И успешные в том числе, и диверсов наши ловили – но вот в «полной конфигурации» еще не была потеряна ни одна. Потому что располагалась, как правило, возле штаба фронта или армии, какое там ПВО, можете представить, а прорыв туда немецких танков или нападение «Бранденбурга» в конце войны – это уже из области фантастики. И подозреваю, что загоняли нас к связистам при первом удобном случае, наши отцы-командиры, потому что не желали в случае чего за нашу гибель отвечать, «на передовой и без вас есть кому». А радиофургоны при штабе считались самым безопасным местом. До того дня.
Я там был, Андрей-второй, Валька, Шварц. Все было как положено – фургон окопан, пара танков рядом, зенитки стволы задрали, причем половина расчетов на месте, про охрану-оцепление молчу. Вопрос был пустяковый, это нам комп привычен, ну а местный товарищ, в чине лейтенанта ГБ, банально кликнул не туда, и теперь боялся переходить по ссылке «да/нет». Восстановили мы настройку, вылезли, пейзажем любуемся… И тут началось!
Вам никогда не приходилось пережить землетрясение? Так обстрел крупным корабельным калибром с избытком его заменит!
Ну французы! Доберусь я до вас после! Петухи драные, свои батареи, линкоровские пушки калибра триста сорок, на железнодорожном ходу, немцам в исправности сдать?!
Но про то, из чего стреляли, мы узнали много позже. А пока лишь видели, что это что-то еще круче «тюльпана» (на работу которого мы насмотрелись достаточно). И когда такой снаряд рвется вблизи, больше всего хочется стать плоским, как блин, раскатанный на земле, и лучше, если железный. А хуже всего, что понимаешь, ничего ты сделать не сможешь, если упадет такая дура на тебя, так даже нечего будет и хоронить!
Четыре разрыва – полная батарея. Интервал между залпами – минуты полторы. Пять залпов, и отбой – наши от Зеелова стали отвечать, 152-миллиметровые вполне достать могли, у них восемнадцать километров дальнобойность. Можно голову поднять. Е-мое!
Первое, что я увидел, был Т-54, опрокинутый набок. Земля перепахана, тела лежат зенитчиков и охраны. А фургона нет, вообще! Лейтенанта-оператора даже «двухсотым» не нашли. Меня и Вальку лишь оглушило, Шварца осколком, не снарядным – тогда бы в морг, а каким-то железом – в госпиталь, и наверное, уже до Победы. А вот Андрея-второго убило.
Каменцев Андрей Сергеевич, родился в Мурманске в 1985-м, погиб на Зееловских высотах в 1944-м. И было ему двадцать девять лет. Лежит в общем захоронении, у шоссе на Берлин, где все наши, погибшие там. После войны памятник там поставим. И никто не посмеет его снести – если не будет в том мире перестройки. А чтобы ее не было – я сам жизнь положу! Теперь еще и в знак уважения к Андрюхе.
После этого случая станции радиовойны стали разделять на штабные-разведывательные (управление, аналитика, перехват и расшифровка), работающие исключительно на прием, и помехосоздающие (как правило, мобильные, выдвигаемые ближе к фронту).
А нас в тот же день выдернули с плацдарма. Из-за этого случая, или совпало так, не знаю. Но приказ поступил – и дальше смотри слова из песни. С Первого Белорусского на Четвертый Украинский, в Загребе озвучили задание, пара суток на подготовку – и самолет ждет!
На этот раз в Италию. Сначала партизанский отряд товарища Кравченко, затем в Рим. Как в Венгрии – только убивать никого не надо. И вообще, главным будет совсем другой товарищ, а мы должны лишь обеспечить, чтобы его миссия не сорвалась.
Что ж, познакомимся с человеком-легендой советской разведки!

«О положении в Италии». Из письма Стюарта Мензиса, шефа МИ-6, Уинстону Черчиллю, 4 февраля 1944 года 
…при анализе ситуации и перспектив следует прежде всего учитывать силы и намерения СССР и Германии, как факторы, гораздо более весомые, чем силы и намерения самих итальянцев.
Советский Союз в настоящее время в основном сумел обеспечить надежность и безопасность собственного тыла и коммуникаций по югославской территории. Подробный анализ текущего положения в Югославии выходит за рамки данного документа – но общая оценка, что враждебные СССР силы способны в лучшем случае на отдельные диверсии, но никак не на создание серьезной угрозы тылу советской группировки, развернутой на югославско-итальянской границе.
Нами установлено, что в состав этой группировки входят 9-я Гвардейская армия, специально подготовленная для вторжения в Италию – вплоть до того, что многие штабные офицеры знают итальянский язык. Кроме того, в районе Загреба сосредоточиваются части 6-й Гвардейской танковой армии и нескольких (минимум двух) отдельных танковых или механизированных корпусов. Также выявлено наличие двух горнострелковых бригад, нескольких (не менее трех) бригад морской пехоты и минимум двух воздушно-десантных бригад. Авиация состоит из пяти авиадивизий, включающих свыше 600 самолетов. Следует отметить, что приведены минимальные оценки, по частям, наличие которых установлено достоверно. Так как русские в настоящее время усиливают свою группировку, то реально предположить, что они располагают гораздо большими силами, составляющими не менее 30 дивизий. Не учтена так называемая «армия Свободной Франции», сосредоточиваемая на этом же участке фронта во втором эшелоне – первые ее части прибыли во второй половине января, после завершения курса боевой подготовки. Не учтена транспортная авиация, включающая не менее 100 самолетов. Имеется информация о перевозке по железной дороге в порты Адриатического побережья торпедных и сторожевых катеров, около 20 единиц.
Вывод – русские, в целом, готовы к наступлению. Можно предположить, что они, воспользовавшись обстановкой на советско-германском фронте, ждут, «когда будет пришита последняя пуговица у последнего солдата» (дальнейшее сосредоточение частей, задействованных в их планах, например французов), но более вероятным кажется, что их ожидание связано с действиями той части их сил, которая уже находится в Италии – и изменением внутриполитической обстановки.
Заброска русских разведывательно-диверсионных групп в Северную Италию замечена еще в декабре прошлого года. Но если тогда это были, как правило, малочисленные (не больше 10–15 человек) отряды Осназ, главной задачей которых была разведка и налаживание контактов с местным населением, то теперь забрасываются гораздо более крупные подразделения (50–100 человек), в составе которых не просто партизаны, но бывшие командиры партизанских частей, имеющие опыт организации таковых из местного населения. Четко замечен момент смены русской тактики, ввод в Италию немецких войск – и роль Осназа: если стихийные бунты в центральной Италии были быстро и эффективно подавлены, то на севере, где уже была подготовлена почва, установлены связи, проведена предварительная организационная работа, была очень быстро создана фактически партизанская армия, с четкой дисциплиной. Причем эта армия изначально создавалась как коммунистическая – в настоящее время в ее состав входят 1-я, 2-я, 3-я Гарибальдийские коммунистические бригады, численностью от 1000 до 2000 человек, помимо множества мелких отрядов. Бригады имеют армейскую структуру – батальоны, роты, взводы – и штатные должности политкомиссаров и (в подразделениях) политруков, которые регулярно проводят с личным составом занятия, на которых читают труды Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, разъясняя преимущества социалистического строя. Имеется регулярная связь с советским военным командованием, установлено наличие как минимум трех аэродромов в районе Тренто, Брешии, Больцано, куда советской транспортной авиацией доставлено большое количество оружия, боеприпасов, армейского снаряжения. Весьма показателен в этом смысле факт, что батальоны всех трех бригад приведены к единому штату по числу тяжелого вооружения – минометная батарея из шести 82-миллиметровых минометов, артиллерийская батарея из четырех 45-миллиметровых противотанковых или 76-миллиметровых «укороченных» орудий. Как правило, на командных должностях стоят русские, которые совершенно не скрывают своей национальности, но отмечены и итальянцы. Имеются сведения о формировании 4-й Гарибальдийской бригады, неясно, речь идет о сведении в нее уже существующих отрядов, или создании из добровольцев заново.
Следует отметить ряд особенностей. Во-первых, большевики явно извлекли урок из испанских событий 1936–1939 годов, совершенно не поднимая вопрос о «коллективизации» и борьбе с религией – на прямо задаваемые по этому поводу вопросы, ссылаясь на речь Сталина, где он объявил «частно-трудовую собственность» столь же уважаемой, как социалистическая. Экспроприации подлежат лишь крупные хозяева, помещики и капиталисты – крестьяне же вольны, по собственному усмотрению, объединяться в кооперативы или вести индивидуальное хозяйство; в то же время утверждалось, что кооперативы будут более выгодны и эффективны. Касаемо же религии также приводился пример СССР, где Церковь пользуется всеми правами, включая право на владение имуществом – при условии, что ее политика не имеет антигосударственной и антиобщественной направленности. Во-вторых, заслуживает внимания, что часть итальянцев, выросших при «корпоративном государстве» Муссолини (но не активных фашистов!), рассматривает русский социализм как улучшенную версию упомянутого «корпоративного государства», с сохранением его достоинств, но лишенную недостатков. В-третьих, мы имеем дело не только и не столько с военной стороной дела – можно уже говорить о коммунистической территории, где или прямо создаются, наряду с вооруженными формированиями, подобие органов гражданской власти, или же существующие учреждения, как правило, состоят из людей, поставленных коммунистами или сочувствующих коммунистам, или запуганных коммунистами – и на этой территории именно коммунисты, а не Муссолини уже являются реальной властью. В-четвертых, следует отметить прием, которым пользуются коммунисты – многочисленных желающих вступить в их партию они принимают лишь «кандидатами», говоря, что для полноправного членства кроме намерения нужно дело.
Причем формально эти коммунистические районы остаются такой же частью территории итальянского государства, а значит, имеют свободное сообщение с прочими местностями. Что активно используется для распространения коммунистической пропаганды, прежде всего в крупных промышленных центрах, как Турин и Милан. Противодействие со стороны итальянской полиции и контрразведки следует считать совершенно неудовлетворительным, немцы же пока не имеют достаточно информации и властных полномочий.
В целом следует отметить, что политическая обстановка в Италии, особенно северной, быстро меняется в сторону полевения. Причем разложение активно идет и в королевской армии, прежде всего в частях на Северо-восточном фронте. Однако коммунистические партизанские силы (даже Гарибальдийские бригады), несмотря на интенсивную боевую подготовку, проводимую русскими инструкторами, в настоящий момент способны оборонять занятую ими территорию – но пока не готовы к «броску на юг» для захвата узлов коммуникаций и поддержке коммунистического восстания в городах. Предположительно, это является причиной, отчего русские не начинают наступление – особенно если вспомнить традиционную в последнее время для них политику беречь своих людей и маскировать свое участие за инициативой местных товарищей; можно ждать, что в решающий момент на партизанские аэродромы будут переброшены советские воздушно-десантные войска – но по плану, составленному в Москве, местные товарищи также должны сыграть весьма значительную роль. К которой еще не готовы – но не подлежит сомнению, что в случае немецкой карательной экспедиции против коммунистической территории русские не останутся в стороне.
Немцы. Оборону Италии и стык с войсками в Австрии по плану обороны южного фланга Остфронта и Средиземноморья обеспечивает группа армий «Карантания», созданная на основе группы армий «Б» и прибывающих соединений ГА «Лузитания». Уже известно о назначении ее командующим генерал-фельдмаршала Роммеля, который должен принять пост от Кессельринга (командующий ГА «Б»). В настоящий момент в Италию перебрасывается Пятая танковая армия (командующий – ген-полковник фон Арним), в состав которой включены 4-й танковый корпус «Фельдхернхалле» (60-я и 90-я моторизованные дивизии, бригада штурмовой артиллерии и тяжелый танковый батальон), 75-й армейский корпус (34-я, 306-я, 362-я пд) и «преторианцы» Роммеля, танковый корпус «Тропик» (15-я и 21-я тд, мд «Родос»). Согласно плану, в Италию из Австрии должен был выдвинуться и 14-й танковый корпус (10-я тд, 29-я мд, мд «Крит»), однако в связи с наступлением русских на Вену, он задержан в районе Филлаха и за Каринтийские Альпы, в долину Тальяменто, к курорту Тарвизио севернее города Удине успела выйти только 10-я тд. Уставшие и ранее понесшие большие потери войска ГА «Б» (Восьмая и Вторая танковые армии) сменяться и выводиться на плановый отдых и переформирование не будут – из числа их соединений полный штатный состав и максимальную боеготовность сохраняет только 16-я моторизованная дивизия СС «Рейхсфюрер СС». Также в Италии находятся 35-я моторизованная дивизия СС «Полицай», 7-я горнострелковая дивизия СС «Принц Эйген» и остатки разбитых в Югославии 1-й казачьей дивизии и 13-й горной дивизии СС «Хандшар».
Достоверно установлено, что наиболее боеспособные части – 75-й армейский корпус, 35-я моторизованная дивизия СС и тяжелый танковый батальон «Фельдхернхалле» – дислоцированы не на северо-востоке, а возле Рима. Четвертый танковый корпус сосредоточивается в районе Флоренция – Перуджа. Что касается корпуса «Тропик», то есть все основания считать, что он, не успев восстановить потери после Португальской кампании, весьма сильно пострадал при бомбардировке Картахены тринадцатого января. Нам известно, что в ремонтных мастерских в Марселе находятся до сотни поврежденных танков и штурмовых орудий, принадлежащих к этому корпусу. Правда, не представляется возможным точно установить, в какой мере эти потери вызваны авианалетом, а не последствиями битвы за Лиссабон. Установлено, что на момент получения приказа о переброске в Италию боевой состав 15-й и 21-й дивизий не превышал 20–30 танков в каждой из них. Хотя какая-то техника была получена в возмещение потерь, представляется разумным считать боеспособность тк «Тропик» равной не более чем одной полностью укомплектованной дивизии. В настоящее время корпус разгружается в порту Генуя. Приданная ему дивизия «Родос» от авианалета потерь не понесла, так как находилась в Марселе, где временно задержана приказом, дата ее прибытия в Италию неизвестна. Также предполагается переброска в Италию из южной Франции трех «семисотых» пехотных дивизий «новой волны», по реальной боеспособности примерно равных усиленному полку – транспорта, артиллерии, средств связи не хватает, уровень боевой подготовки недостаточен, много семнадцатилетних призывников, не нюхавших пороха, или пожилых резервистов еще прошлой войны. Из сил люфтваффе возле Милана и Болоньи находятся всего две истребительные авиагруппы неполной численности.
В то же время приняты достаточно серьезные меры к обороне южного фланга – на юг Италии, включая Сицилию, Мальту, Пантеллерию, введены четыре дивизии береговой обороны, две истребительные (на ФВ-190) и одна бомбардировочная (на До-217) эскадры. После «нейтралитета» Франко, который, пожалуй, можно назвать и враждебным, Еврорейх всерьез опасается падения Гибралтара и прорыва наших сил в Средиземное море, которое пока является его «внутренним озером» – по которому проходят жизненно важные для Германии коммуникации, нефть из Ирака и ценное сырье из Японии.
По нашим сведениям, столь странное расположение немецких сил вызвано тем, что в Берлине собирались не самим встать у Триеста перед наступающими русскими, а «гальванизировать» итальянцев, лишив силы, враждебные дуче, даже надежды на успешный переворот. Немцы полностью контролируют итальянский Верховный штаб – нашему агенту сообщили, что Кессельринг якобы заявил с тевтонской прямотой маршалу Бадольо: «Я отдаю приказ, вы переводите на итальянский и отвечаете за исполнение, и чтобы никакого саботажа». Если это и легенда, то весьма близкая к реальному положению дел. Однако с учетом низкой боеспособности итальянцев осуществление подобного плана выглядит более чем сомнительным! Тут возможны два объяснения: или в Берлине потеряли способность к адекватной оценке обстановки, или они просто не имеют достаточного числа собственных войск и вынуждены полагаться на союзников. Хотя уже не раз проигрывали на Восточном фронте именно по этой причине.
Свидетельством неадекватности немцев может служить их крайне оскорбительное, вызывающее поведение по отношению к своему же союзнику. Известно множество и других случаев, особенно в провинции, когда итальянцев расстреливали за «антинемецкие» действия. В Риме, Неаполе, Турине, Милане, Генуе, Болонье, Флоренции, Венеции уже открыты отделения гестапо, проводятся аресты евреев, коммунистов и прочих «подозрительных» – хотя нет сведений о массовых казнях, но арестованных больше никто не видел живыми. В то же время жертвами таких арестов гораздо чаще становятся просто люди левых взглядов, а не реальное коммунистическое подполье. Немцы искренне верят, что запугиванием они вызывают лояльность к себе. На деле же эта политика вызывает ненависть, причем не только к немцам, но и к дуче, пригласившему «этих бандитов» в свою страну. И рост коммунистических настроений – причем на Севере он принимает четкие организационные формы – не будь немцев в Италии, не было бы Гарибальдийских бригад.
Собственно итальянцы. О коммунистах уже сказал достаточно – добавлю лишь, что их влияние отнюдь не ограничивается Севером, оно заметно и в Риме, и проникает даже на Юг, хотя и в меньшей степени. Муссолини очень сильно потерял в популярности – даже значительная часть его собственной партии утратила к нему доверие, и если немецкие штыки не позволяют этому недовольству проявиться вовне, то тем ближе к взрыву внутри. К тому же, как уже было сказано, некоторые рядовые члены партии усматривает в коммунистических идеях родство, «без недостатков». Реально за дуче готовы сражаться лишь подразделения фашистской милиции – которые, с военной точки зрения, больше похожи на банды погромщиков, чем на вооруженную силу.
Король, высшее общество, армейская верхушка – в равной степени настроены против немцев и опасаются коммунистов. Таким образом, они являются для нас лучшими союзниками и партнерами, но ценность такого союза сильно снижает то, что у них почти нет рычагов воздействия на реальную обстановку. Причиной тому, с одной стороны, полицейские меры немцев, опекающих элиту особенно плотно – по привычке к орднунгу, «кто должен отдать приказ», с другой же, катастрофическое падение популярности «верхов» в массах, особенно на Севере. Поскольку в глазах толпы именно верхушка виновна, что немцы здесь – следует заметить еще и тот факт, что южная Франция и северо-западная Италия традиционно имели многочисленные тесные связи, в том числе и родственные – зверства Достлера очень быстро становились известны и по эту сторону границы, и вдруг этот же генерал со своими войсками появляется и здесь, по приглашению из Рима – кем тогда выглядит свое же правительство? Итог: хотя и у нас, и у кузенов установлены успешные связи с итальянскими промышленниками, и с руководством Королевской армии, причем маршал Бадольо дал обещание, что его солдаты будут «как истинные римляне» сражаться с русскими, но пропустят нас – нельзя не учесть, что маршал реально не управляет даже своим штабом, в котором фактически распоряжаются Кессельринг и его генералы! И помимо того, что русские уже на границе, и даже за ней, если считать гарибальдийцев их первым эшелоном вторжения – а до ближайших же британских или американских войск пока что больше тысячи миль! – решающим фактом следует считать то, что армия сражаться с русскими не хочет и не может. Лучшие итальянские войска застряли в Африке, и у Триеста, в месте с символическим названием Капоретто, стоят в большинстве свежесформированные части, не имеющие ни опыта, ни подготовки, ни современного вооружения – и подвергающиеся как коммунистической пропаганде из тыла, так и пораженческой со стороны русских. Итальянские траншеи буквально завалены русскими листовками. Больше того, зафиксирован случай, когда группа итальянских солдат была взята в плен русским осназом – и их провели по русским позициям, показали многочисленную артиллерию, танки Т-54, покормили из русской полевой кухни и отпустили к своим! Наш агент разговаривал с одним из этих счастливцев, которого больше всего поразило, что «русские – это не орда немытых азиатов, как нам говорили, а цивилизованная европейская армия, у них отличное оружие, выше дисциплина, и даже питаются лучше нас». После чего итальянское командование не придумало ничего иного, кроме как раскидать этих «свидетелей» по разным частям – эффект легко предвидеть! В самой итальянской армии не стесняясь говорят, что когда русские начнут, будет второе Капоретто – «и слава Мадонне, лучше быть пленным или дезертиром, чем убитым». Также все знают, что русские не казнят тех, кто не трогал их пленных и гражданских – а значит, свежепризванным итальянцам, которые прежде на Восточном фронте не были, ничего не грозит.
К тому же следует признать, по техническому уровню итальянская армия застряла в тридцатых годах, если не раньше. Танки исключительно легкие, противотанковая оборона просто анекдот, артиллерия не прогрессировала с прошлой Великой войны. Хотя чисто номинально, по числу, королевские войска в Италии (с учетом свежемобилизованных) выглядят очень внушительно, но качество их ниже всякой критики. Странно, что этого не понимают немцы, с одной стороны, не без основания рассчитывая малым числом своих дивизий подавить бунт королевской армии, с другой же стороны, всерьез надеясь, что эта же армия выстоит против гораздо более сильной русской группировки. Итальянская авиация практически небоеспособна – хотя самолеты в наличии вполне современные: так истребитель «Макки 205» примерно равноценен Ме-109Ф – но летчики плохо подготовлены, а бензина – на неделю боевых действий. Что до итальянского флота, то, находясь в базах, он подвергается все тому же разрушительному воздействию коммунистической пропаганды. Аналогично армии, если адмиралы готовы капитулировать перед нами, то подавляющее большинство младших офицеров, старшин и матросов готовы сдать флот, верфи и базы русским в полной сохранности, за что якобы советское командование обещало, что не будет иметь никаких претензий к личному составу. В настоящий момент в состав королевского флота входят почти готовые авианосец «Аквила», линкор «Имперо», однотипный «Рома», поврежденный в битве у Сокотры, заканчивает ремонт, а также большое количество крейсеров, эсминцев и подлодок (список прилагается), но можно с уверенностью заявить, что в случае приказа выйти в море возможен бунт, если же выходить придется против русских, бунт неизбежен. Немцы знают об этой проблеме – наш агент в Супермарине (штаб итальянского флота) сообщил, что возможна как прямая передача кораблей Германии (что прежде всего относится к «Аквиле», на которую планируют отправить экипаж из спасшихся с «Цеппелина», а возможно и к «Имперо», если решат, что «Ришелье» – «Фридрих» будет стоять в ремонте еще недопустимо долго, там не нужно держать немецкий экипаж), так и назначение на корабли кригс-комиссаров с правом отмены приказа командира и немедленного расстрела «за измену». В Супермарине говорят об этом с ужасом и отвращением, но с немцами не поспорить.
Отдельно стоит сказать про юг Италии. Особенность его в том, что, во-первых, там исторически нравы более патриархальные, когда помещик рассматривается как «отец», во-вторых, если на севере левые категорически оттеснили «верхи» от штурвала, то на юге эти помещики, торговцы, заводо– и судовладельцы, также весьма недовольные немецким диктатом и готовые сменить сторону в этой войне, остались у руководства местным Сопротивлением. Которое, в-третьих, оттого выступает не под коммунистическими, а под национальными лозунгами. Еще одной особенностью следует признать активное участие в событиях неких кругов, именуемых мафией, которая понесла весьма ощутимый урон при Муссолини, и оттого ему злейший враг. Но поскольку у этих господ весьма тесные связи с кузенами, то и на юге преобладающее влияние имеют они, а не мы.
Ватикан. Его позицию можно сравнить с утесом, возвышающимся над бушующим морем. В основе этого убеждение, что немцы не посмеют пойти против католической Церкви, являющейся на протяжении веков неким экстерриториальным учреждением. Отсюда и отношение Ватикана к немцам – с явным презрением, кто они тут такие! Следует также отметить шаги Церкви, которые можно расценить, как явно недружественные рейху – так, в монастырях охотно укрывают евреев и прочих лиц, опасающихся ареста гестапо. Папа объявил срочный набор солдат в свою Палатинскую гвардию, куда уже записалось свыше двух тысяч евреев, преимущественно из числа военнослужащих Королевской армии – а также закупил значительное количество оружия и боеприпасов, как из итальянских арсеналов, так и в Швейцарии, «для нужд швейцарских гвардейцев». Еще можно отметить, что монастыри стали принимать на хранение ценности, прежде всего антиквариат – поскольку ходят упорные слухи, что немцы будут грабить, как в Бельгии и Франции. Никаких ответных действий немцев пока не последовало, что укрепило Церковь в ее убеждении. В то же время отмечены слухи, что «Гитлер задумал отправить католиков вслед за евреями», – источник не установлен.

Северная Италия. Начало февраля 1944 года 

Да здравствует война! Она одна
Способна сделать интересной нашу жизнь.

Гауптман поморщился – даже для губной гармошки нужен хоть какой-то слух. К тому же этот мотив уже начинал раздражать. Приказать, чтобы заткнулись – с другой стороны, на фоне всего прочего, это не столь большая помеха. Можно и потерпеть.
Лязг гусениц, рев мотора, пыль. Бронетранспортер с трудом одолевал подъем. Но гребень был впереди – вот скрылись из вида, нырнули вниз мотоциклисты головного дозора, за ними головной «кюбель». Сам гауптман, по опыту русского фронта, предпочитал броню – спокойнее, если обстреляют. Здесь, в Италии, партизан пока нет, мы только еще вступили – ну значит, очень скоро появятся! Так что чем больше мы успеем расстрелять в самом начале, тем легче будет потом. Еще чуть-чуть – ну вот, уже и на перевале! Теперь спуск в долину, а несколькими километрами дальше – снова вверх.
Гауптман, как истинный немец, был склонен к музыке, философии, и бережливости. И был согласен, что солдат должен безропотно переносить тяготы и лишения, но его бесила причина, по которой он должен был сейчас глотать пыль. Проклятые французы – трудно поверить, какой бардак творился на их железных дорогах совсем недавно! Ну какой дурак мог считать забастовку не злостным антигерманским саботажем, а чисто экономическим спором? Жалко, конечно, нашего славного адмирала – но только после его предательского убийства рейх начал наводить там орднунг железной рукой. Хотя расстреляли лишь главарей – нет никакой возможности заменить весь французский персонал, машинистов и путейцев! – но взятие в заложники членов их семей тоже дало хороший результат. Паровозы и станционное оборудование вдруг стали подозрительно часто ломаться, а ремонт столь же необоснованно затягиваться. Что ж, лягушатники, если вы с таким старанием спорили с Петеном за свое жалованье, то получать вы его будете в прямой зависимости от реальных тонно-километров, ну а если их нет, будете голодать – и конечно, вы считаетесь мобилизованными, так что самовольно сменить место работы вам запрещено! Дело стало налаживаться – так появилась новая напасть: даже над южной Францией ночами стали появляться тяжелые штурмовики В-25, расстреливая из пушек паровозы на перегонах – поскольку прикрыть зенитками всю протяженность дорог было решительно невозможно! А когда движение по ночам замерло, те же самолеты начали бросать бомбы на пути – и эти чертовы французы каждую воронку засыпали сутками! Наплевав на убыток – выяснилось, что существует целый заговор по сбору денег и продуктов для таких саботажников! В конечном счете немецкие войска в Италию не въезжали как союзники, разгружаясь на вокзалах Рима, Турина, Милана, Венеции – а входили как враги, походными колоннами через границу!
И сколько при этом будет сожжено бензина? Когда французам его вообще уже не отпускают, заставляя переводить автотранспорт на газогенераторы, сжигающие дрова или солому! Так теперь ходят слухи, что и в рейхе то же самое, по крайней мере для гражданских. А износ техники, а значит, необходимость в ремонте и запчастях? Конечно, это не Восточный фронт, где кроме противотанковых рвов есть противотанковые дороги – расскажи ему раньше, что такие бывают, гауптман не поверил бы: дорога, на которой застрянет танк? Пока не увидел это под Смоленском – колеи глубиной в метр, где даже гусеничная машина сядет на брюхо, и все в полужидкой глине, оплывающей, как кисель. Ну что ждать от дикарей, не способных даже у себя дома навести порядок – в Германии такого не потерпели бы даже между самыми глухими деревнями! Здесь же, в Италии, было хоть сухо и твердо – но эти подъемы, спуски, повороты серпантином, неужели трудно было поработать лопатами, прокопав ровно и прямо? Орднунг, как показатель развития нации, должен быть везде!
Гауптман достал карту. Как называется эта деревня – Валле Фиоренте? Каменные дома, лепящиеся плотно друг к другу, за каменными же оградами. Против легковооруженного противника там можно было продержаться – но если у атакующих есть артиллерия или минометы, деревня станет одной большой ловушкой. В отличие от России, здесь было мало леса, но много камней. Это хорошо – негде прятаться партизанам.
Рота шла как положено: второй бронетранспортер сместился чуть влево, ствол его пулемета был повернут влево, следующий за ним – вправо, чтобы контролировать правую сторону дороги, и дальше так же, в шахматном порядке. Хотя так колонна занимала всю ширину деревенской улицы, в которую переходила дорога. Сбавить, что ли, скорость – чтобы ненароком не задавить кого-нибудь или домашнюю скотину? Плевать – график движения прежде всего! А эти итальяшки должны быть благодарны, что мы пришли защитить их от вторжения русских дикарей (кем еще считать тех, кто не умеет строить приличные дороги)?
Редкие прохожие шарахались в переулки или прижимались к заборам, пропуская машины. Гауптману они были глубоко безразличны, как и эта деревня. Прикажут – будем охранять ее от партизан. Прикажут – сотрем с лица земли, вместе со всем населением. Как не раз было в России и совсем недавно во Франции. Гауптман был не эсэсовцем, а офицером вермахта – но должен же кто-то делать и грязную работу?
И тут он увидел, как ему показалось, гранату, летящую слева. Как тогда, на русской лесной дороге – и после той партизанской засады из роты выжило одиннадцать человек. Граната пролетела над каской идиота с губной гармошкой, он еще не понял, продолжал играть – и ударила в бедро солдату напротив, который дремал, согнувшись на скамье у борта. Он вскрикнул, проснулся. Тут только гауптман увидел, что это не граната, а всего лишь камень. Его охватила ярость и желание отомстить – за ту секунду страха, что он испытал.
– Аларм! Партизанен!
Короткая пулеметная очередь со второго бронетранспотера. И крик:
– Он побежал вон туда! Я в него попал!
Солдаты быстро спешились, занимая оборону. Пулеметчики готовы были открыть огонь. Но вооруженного противника не было – лишь жители деревни с испугом смотрели на чужаков. На земле лежал мальчишка лет двенадцати – пуля попала ему в ногу, он плакал – как показалось гауптману, мерзко скулил, как щенок. Из «кюбеля» подбежал жандарм-итальянец – проводник и переводчик. Затем примчалась женщина с криком:
– Джузеппе! Мой Джузеппе!
Солдаты, оцепившие место происшествия, не пропустили ее, отпихнули прикладом. Наконец появились трое важных итальянцев – мэр, священник, жандарм. Гауптман вспомнил, как всего две недели назад во французской деревне – забыл название, сколько их было таких? – пришлось переворачивать все дома, разыскивая священника и мэра. Чтобы расстрелять их, в назидание прочим, у стены деревенской церкви. А здесь они не прячутся, сами пришли – ну, это же Италия, а не Франция, тут другие правила. Пока…
Что там галдят эти итальяшки? Причем все одновременно. Требуют пропустить к этому щенку его мать, и еще вон того, деревенского доктора? А гаденыш смотрит даже не со страхом, со злостью! А если бы у него была граната? А если завтра она у него будет? Уверен, что его сейчас отдадут маме? И после все в этой деревне будут знать, что можно безнаказанно кинуть камень в немецкого солдата? Фельдфебель!
И гауптман сделал привычный жест пальцем вниз. Ему нравилось это, чувствовать себя равным богу – решать жить или умереть тому, кто перед ним. Правда, лучше это получалось перед строем – вот стоят те, из кого надлежит каждого десятого, а он смотрит и чувствует их страх. Сам гауптман при этом никогда никого не убивал – зачем, если есть солдаты? Он же не какой-то мясник из СС! Завизжала женщина, первой понявшая, что сейчас будет, ее едва удерживали двое солдат. И что-то заорали итальяшки – но это уже не имело никакого значения. Это очень хорошо, что солдаты уже не однажды, и совсем недавно, участвовали в усмирении французских бунтовщиков и отлично знали, что им делать. По команде фельдфебеля тот самый рыжий унтер-офицер, начисто лишенный музыкального слуха, но мучивший губную гармошку, снял с плеча МР. Женщина заорала совсем истошно, остальные макаронники поддержали – и весь этот шум перекрыла короткая очередь. И вдруг стало тихо.
– Ты! – сказал гауптман, повернувшись к переводчику. – Скажи им, что вот этот, как его имя, расстрелян за непочтение к немецкой армии! И что если подобное повторится здесь, будет расстрелян каждый десятый! А при сопротивлении – все, и деревня будет сожжена! Германия, в лице ее доблестных солдат, не потерпит к себе ни малейшего неуважения! И пусть расходятся по домам. По машинам!
Да, это не Франция… Не бояться показывать недовольство – вместо того, чтобы молча радоваться, какой участи все они избежали? Может, собрать их в кучу, поставить на колени и заставить кричать «хайль Гитлер»? И узнать, где дом семьи этого Джузеппе, чтобы спалить из огнемета? Нет, это все ж не Франция – подождем. Французы тоже ведь поначалу считались союзниками! И Достлер уж точно не будет сдерживать усердие своих подчиненных! А все же одно хорошее дело сделано – жители этой деревни предупреждены, что будет за малейшую попытку к бунту!
Деревня осталась позади. В молчании – лишь женщина кричала что-то, долго и зло, пока ее голос не заглушило расстояние и рев моторов. Уже вечером гауптман из любопытства спросил у переводчика – узнав, что это были, как он и ожидал, всего лишь проклятия и призывы всех кар земных и небесных на головы его собственную, его солдат и всех немцев вообще, презрительно пожал плечами, поскольку не верил в Бога. Лишь подумал на минуту, впредь стоит ли расценивать подобное как антинемецкую деятельность, ведь вреда никакого? Решил что стоит, поскольку налицо намерение – и если ему доведется быть в этой деревне, он эту женщину найдет, для справедливого наказания.
И с чистой совестью вычеркнул из памяти события этого дня.

Лондон, 8 февраля 1944 года 
Англия праздновала победу. Впервые за всю войну удалось не просто высадить войска на континент, но и закрепиться там. Немцы были разбиты, понесли огромные потери, а несколько сотен взятых пленных самого жалкого вида, некоторых даже в бинтах, прогнали по лондонским улицам. После чего «этих проклятых гуннов» ждало не отлынивание за колючей проволокой, а работа – ведь Британия сейчас не настолько богатая страна, чтобы кормить бездельников. Работа, конечно, не на военных заводах, а на фермах – взамен взятых в армию мужчин.
Правда, возникла одна проблема, на которую тут же обратили внимание газеты и политики. Чтобы добрая старая Англия не голодала, еще в 1939 году была создана так называемая Женская земельная армия, лэнд-герлс, куда набирали, в дополнение к селянкам, городских жительниц – домохозяек, секретарш, горничных, парикмахерш, официанток и всех прочих, без кого могло обходиться военное производство, – сначала в добровольном, а после в добровольно-принудительном порядке. Жили лэнд-герлс в особых домах-общежитиях, от нескольких десятков до сотни человек, имели свою униформу (которой, впрочем, не всем хватало – тогда ходили в своем), работали, как правило, без отпусков и выходных, получая 28 шиллингов в неделю (из которых половина сразу вычиталась за еду и проживание), и кроме работы на фермах и в полях были заняты еще на валке леса и распиле бревен – в общем, делали практически любую работу, которая встречалась за пределами городов. Причем помимо прикрепленных к фермам (и конечно же, все стремились, чтобы это было невдалеке от дома) существовали еще и мобильные бригады, которые перебрасывали в приказном порядке туда, где требовалась рабсила. Кто говорит про социалистические методы – ну да, вроде у советских было что-то подобное, однако же благодаря этому Британия не знала голода в эту войну – и кто-то сомневается, что цель оправдывает средства?
И теперь в эту среду, где самоотверженно трудятся на благо Британии тысячи англичанок, без мужского внимания и общества, без надзора семей, без развлечений и досуга, впустить мужчин, чужих, врагов?! Вы стадо козлов на капустное поле запустить не пробовали? Говорите, не все там гунны – есть еще какие-то грузины, армяне, чеченцы – ну значит, стадо горных козлов! И что станет с боевым духом наших английских солдат, когда они узнают, в какой компании их жены, невесты, сестры и дочери дожидаются их возвращения с поля битвы? А если не дождутся? Вы уверены, что все наши женщины проявят высокую нравственность? Приставить конвой для круглосуточного надзора? Так работа на фермах очень часто – это малое число людей вдали друг от друга, сколько потребуется солдат, чтобы бдили постоянно – и не будет ли это оскорблением для наших женщин? В итоге решили срочно набрать в лэнд-герлс женщин старших возрастов и должных морально-нравственных качеств, для функции надзора – а пока выпустить агитационные материалы, где работающим девушкам разъяснялась необходимость вести себя в рамках истинно английской морали.
В остальном же проблем не предвиделось. Немецкие самолеты совершенно исчезли из английского неба, и даже в Лондоне на улицах нередко можно было видеть людей без противогазов – вопреки строгим предупреждениям гражданской обороны. Голода не было, а значит, жить было можно. Ясно было, что после войны Британия будет уже не той, что прежде. Но о том настанет забота именно после войны! Так что англичане в большинстве смотрели в будущее с оптимизмом.
В доме на Даунинг-стрит, однако, этих настроений не разделяли. В кабинете, обставленном в стиле «старой доброй Англии», беседовали два пожилых джентльмена.
– Уинстон, я бы все же советовал вам меньше употреблять спиртное. Даже если это столь любимый вами армянский коньяк.
– К дьяволу, Бэзил! Имею я право под конец жизни на маленькое удовольствие, если уж нет ничего другого?
– Ну, насколько я могу видеть общую картину, все идет по нашему плану?
– Идет, но не так быстро, как надо, черт побери! Да, после Ленинграда и совместного заявления Трех Держав – Турция, Испания, Италия, прекратили активные действия против нас, но пока не спешат даже очистить занятые ими территории! Переговоры, посыл представителей, вежливые слова, обещания на будущее – и пока все! А Франция меня просто разочаровала!
– А что там? Насколько я могу судить по предоставленной мне информации, первый этап операции выполнен успешно. Если не считать некоторой задержки – жаль, конечно, наших парней, но три погибших батальона – это приемлемая плата за Гавр?
– Первый этап, дорогой Бэзил, только первый! Да, мы заняли Гавр, но не можем сделать ни шагу вне дальности корабельной артиллерии! Порту все равно досталось, причем, к сожалению, большей счастью от нашего же обстрела и бомбежки – там обещают все восстановить не раньше, чем через десять дней! И кто знал, что немцы нарушат свой же орднунг – принимать на вооружение мины одновременно с тралами против них! Против этих гидродинамических взрывателей у нас нет иных средств, кроме как или ползти со скоростью черепахи, или набить трюмы старого корыта пустыми бочками, посадить экипаж из сорвиголов – и вперед, искать безопасный путь! А без порта в тылу нельзя наступать – в Объединенном штабе уже боятся, что будет как в Португалии, стоит немцам заняться Гавром всерьез. Уже проявилась головная боль – армейцы требуют для высаженных на плацдарм войск не меньше тысячи тонн снабжения в сутки, и это предел, что можно выгрузить с десантных судов на разбитые причалы и необорудованный берег – страшно представить, что будет, если разразится шторм, а немцы начнут наступление!
– Ну, Уинстон, насколько мне известно, у Гитлера нет сейчас лишнего десятка дивизий. Благодаря русским, которые уже твердо встали на Одере и нацеливаются на Берлин.
– Именно, Бэзил! Ладно, пока русским тоже надо подтянуть тылы, и добить кое-где окруженных гуннов. Но через два, три, четыре месяца они пойдут вперед, и где тогда остановятся – на Рейне? А проклятый де Голль на русской территории спешно формирует свою армию, набранную из всяких подонков – свою, независимую от нас! Тут возможно даже самое худшее – если он вместе с русскими первым войдет в Париж, а мы все еще будем топтаться у Гавра! В чьей орбите тогда будет Франция? И с кого мы тогда будем требовать возмещения убытков – с Голландии и Норвегии? Если Сталин заявил, что Германия в первую очередь будет платить СССР, а уж после… Он не дурак и отлично понимает, что чем дальше, тем меньше он будет нужен нам, а мы ему – так что, при обострении отношений, мы рискуем не получить с немцев ни пенса! А глядя на это, и французы откажутся платить! Бэзил, открою вам ужасную тайну: мы банкроты! Уже сейчас долговые обязательства Британии перед янки превышают наши активы! И если Дядя Сэм потребует немедленной уплаты, нам останется лишь признать себя американским протекторатом. И этот долг растет – мы вынуждены делать наши ставки, в надежде отыграться!
– Что ж, вижу, что наши финансовые секреты оберегаются лучше военных. Даже от меня.
– В данном случае, Бэзил, финансы и война связаны самым теснейшим образом. «Могучий флот и армия Британии нужны», – мне впору петь оперную арию того героя. Прибрать к рукам Европу, что нам достанется: линия продвижения наших армий – это устойчивая граница нашей сферы влияния, нашего рынка. И привести к покорности всех этих индусов, бирманцев, малайцев, кенийцев, всю эту бунтующую сволочь! Даже если мы после собираемся дать им независимость – есть разница, быть вышвырнутыми пинком или уйти добровольно, как добрый дядюшка, сохраняя за собой собственность и право судить? Потратиться сейчас на колониальную войну – чтобы после долго стричь купоны. Пока идет война со странами Оси, мы можем рассчитывать, в усмирении колоний, на американские ресурсы – ради святого дела борьбы с итальянским или японским агрессором. А что делать после, когда до Дяди Сэма дойдет, что мы внаглую его используем в своих интересах?
– Снова Индийский океан?
– А нам нужны кузены в нашей Индии? Взгляните на Австралию, которая из нашего превратилась в американский доминион – трудно ждать патриотизма от тех, кто давно уже пользуется американскими товарами вместо наших. Но если янки вышибут из Индийского океана япошек, а затем сами уберутся оттуда ко всем чертям, мы будем очень им благодарны.
– Потомки римлян там тоже лишние, Уинстон. Меня лично нервирует видеть на карте пути снабжения нашего «доминиона Пенджаб» вокруг Африки – в водах, где у нас нет баз, за Кейптауном – лишь «защищенные якорные стоянки» без снабжения и ремонтных мощностей. Можете вы внятно объяснить мне, что за возня происходит в Италии и вокруг нее? После того, как туда, «по союзническому обязательству», вошли немецкие дивизии, которыми командует печально известный Достлер. Надо думать, французы наконец вздохнули свободно?
– К чертям, Бэзил! Именно по вопросу, прямо связанному с Францией и Италией, я вас и позвал. Если наша главная проблема, что эти чертовы французы, даже после взятия нами Гавра, не хотят подниматься на общий бунт, надо ускорить этот процесс! А заодно резко осложнить положение Германии, если уж это плохо получается чисто военным путем. Помните ваш доклад, что вы сделали по моей просьбе две недели назад?
– О последствиях занятия немцами Святого Престола?
– Рекомендую не произносить вслух. Здесь у стен нет ушей, но мало ли… Вы ведь уверены в своих оценках?
– Которых?
– Ну вот в этой например: «Восстание во Франции становится по-настоящему всеобщим и немедленно – причем Петен сам слагает полномочия даже под угрозой жизни, объявляя при этом для всех французов необходимость восстать против рейха».
– Да. У него просто не будет выбора. Французские консерваторы, на которых сейчас единственно опирается Петен, это католики.
– Примем. Пункт следующий: «Испания немедленно заявляет о выходе из нацистского блока и присоединении к союзникам. Поскольку именно защита католичества была главным козырем Франко против республиканцев. Политически он, конечно, фашист – но в смысле идеологии, просто жесткий консерватор. У него будет выбор – или бунт, поддержанный армией, или переход в противоположный лагерь. К тому же у него есть основания надеяться, что в этом случае его действия против Англии и США будут в значительной мере прощены. Особенно если испанская армия примет непосредственное участие в боях, на своей территории – немецкий Гибралтар будет блокирован с суши, а плацдарм в Порту «распечатан», аэродромы и военно-морские базы Испании отдаются в распоряжение англо-американских сил. И есть основания полагать, что фанатичного сопротивления немцев не будет: большинство личного состава горнострелковых дивизий вермахта – это уроженцы южной Германии, католики».
– Да. Преимущество Франко в том, что он не опирается ни на одну из политических сил Испании, то есть не зависит ни от кого конкретно – а сумел установить равновесие, устраивающее всех: монархистов, аристократов, промышленников, духовенство, армию, сепаратистов в Каталонии и стране басков, и даже, в целом, низы общества. Однако при его даже пассивном согласии с немцами по такому вопросу – тут и не католики не упустят повод для недовольства! А реалии Испании таковы, что кресло правителя лишаются чаще всего вместе с головой. И слишком многие, включая самого Франко, уже поняли, что союз с Гитлером был ставкой не на ту лошадь – нужен лишь предлог, а где найти лучший, чем такое?
– Что ж, примем. Дальше: «Бразилия ускоряет мобилизацию и отправку своих дивизий в Европу. Аргентина немедленно арестовывает все счета и начинает жесткое полицейское преследование немцев, особенно сохранивших связь с фатерляндом. Структуры мальтийского ордена, иезуитов и „опус деи“ активно сотрудничают со всеми антинацистскими некоммунистическими силами. Банковские ресурсы Швейцарии и Латинской Америки обращаются против нацистских структур через доступные названным организациям механизмы тайной войны».
– Все очевидно. Я написал «некоммунистическими», поскольку союз Ватикана с русскими безбожниками кажется маловероятным. А с православной империей, которую пытается сейчас изобразить Сталин, тем более. В религии, как в бизнесе, очень не любят конкурентов. Аналогично с финансами – особенно если вспомнить ту авантюру с фальшивками Гитлера, в прошлом году. Ее одной достаточно, чтобы отношение швейцарских «гномов» к рейху стало ну очень прохладным – а если еще и замолвят слово такие клиенты! Кстати, Франция перед войной строила свой большой флот – все эти «Ришелье», «Дюнкерки», «Кольберы» и «Могадоры» – с финансовой помощью иезуитов, которые отнюдь не обеднели. Добавлю еще, что при таком раскладе все награбленное, что наци стащили в швейцарские банки, становится «выморочным имуществом», и нужен лишь повод – и тут представляется просто идеальный случай!
– Логично. Дальше: «В Италии начинается всеобщий бунт. Подавляющее большинство армейских капелланов призывает к немедленному повороту итальянских штыков. На севере Италии, с достаточной вероятностью, вспыхивает коммунистическое восстание, поддержанное вторгшимися русскими. В конечном итоге мы будем иметь разоренную Италию под советским контролем».
– Насколько мне известно из вашей информации, Уинстон, немцы в Италии уже ведут себя не как союзники, а как завоеватели. История с мальчиком Джузеппе из какой-то деревни, расстрелянным за то, что бросил камень в проходящую колонну, весьма характерна. Немцы уже хватают итальянцев «за антинемецкие деяния», подвергают избиениям и пыткам – все это происходит на территории формального союзника, но подчиненные Достлера привыкли поступать именно так. Как к этому относятся итальянцы, легко представить. Особенно с учетом того, что немцы, войдя в Италию под предлогом защиты от русского вторжения, так и не появились, собственно, на фронте – а гораздо более озабочены охраной дуче от возможного переворота – поскольку Муссолини не доверяет сейчас даже собственной армии.
– Справедливо. Могу даже добавить к вашим доводам, Бэзил, еще один. Вы знаете, сколько наших граждан на территории Британии погибли от рук американских солдат? Несколько сотен – в основном, конечно, происшествия с транспортом, но есть также и убийства, не говоря уже об грабежах и изнасилованиях. Но попробуйте найти о том хоть слово в наших газетах! А в Италии уже говорят о множестве итальянских мальчиков, убитых немцами – и это всего за две недели, прошедшие с того случая. Что показывает, как итальянцы относятся к своим «освободителям». И легко догадаться, кем они считают дуче, призвавшего эту «банду убийц, воинство ада» – Италия страна католическая, и там очень нервно отнеслись даже к слухам о черных мессах СС. И что тогда итальянцы должны думать о русских, ведущих с Гитлером беспощадную войну – и как этим пользуется Сталин, ну вы читали тот доклад МИ-6?
– Мрачный выходит прогноз, Уинстон. В северной Италии установится коммунистический режим, а на юге сядет мафиозный диктатор – «горилла», как в каком-нибудь Никарагуа. И мы просто не успеваем вмешаться – зато можем очень хорошо поделить итальянское наследство. Вся Африка. Суэц, Ливия. За Тунис, Алжир и Марокко не уверен – там окопались немцы и французы. Хотя если вы решили?..
– Да, Бэзил. Как говорят – ничего личного, но Папа нам сейчас полезнее в роли мученика. Надеюсь, вы понимаете, что ни одно слово из сказанного здесь не должно увидеть свет не только сейчас, но и в будущем?
– Уинстон, интересы Британии превыше всего. К тому же я не католик. Но решатся ли немцы?
– А отчего они должны не решиться, Бэзил? Получив информацию, что именно Ватикан настоятельно рекомендовал Хорти, Франко и Виктору-Эммануилу сменить сторону? К тому же нам известно, что в определенных кругах Ватикана всерьез обсуждались последствия возможного покушения на Гитлера, примерно так же, как вы писали свой отчет – вот только если немцы узнают о том как о подготовке и поддержке заговора? Наконец, финансы рейха в еще более плачевном состоянии, чем наши, и вполне возможен соблазн поступить со Святым Престолом, как король Филипп с тамплиерами.
– Добавлю еще одно, Уинстон. Если Гитлер не дурак. Он ведь наверняка знает, что кое-кто из его же окружения посматривает в нашу сторону – или, по крайней мере, догадывается? И вряд ли доволен, когда кто-то думает уже лишь о том, как бы сбежать в Аргентину? Ну так сжечь мосты – чтобы все знали, отступления не будет! Заставить своих же – драться до конца.
– А если он не фанатик? А сам о том же помышлял?
– Насколько я знаком с его психологическим портретом, он слишком привык к роли вождя. И скорее умрет в осажденном Берлине, чем поспешит в изгнание.
– Надеюсь, что вы не ошиблись, Бэзил. И что не ошибся я. Осталось лишь малое – устроить «утечку информации» в Берлин о зловещих планах Ватикана. Ну а дальше – немцы все сделают сами.

Из приказа генерала М. Роатта, начальника Генерального штаба армии Италии, 9 января 1944 года 
…запрещено собираться на улицах более чем в количестве трех человек и распространять какие-либо призывы. Всякие попытки организовывать демонстрации должны рассматриваться как начало восстания и немедленно пресекаться огнем на поражение. Любой беспорядок, каким бы незначительным он ни казался, должен быть подавлен беспощадно в самом зародыше.
Категорически приказываю отказаться от заградительных кордонов, звуковых сигналов, предупреждений и убеждений. Войска должны стрелять по нарушителям, не останавливаясь перед применением минометов и артиллерии, совершенно так же, как если бы они действовали против неприятеля. Ни в коем случае не следует стрелять в воздух, но прямо по цели, как в боевых условиях. В тех же случаях, когда военнослужащие проявят малейшее намерение солидаризироваться с бунтовщиками, виновные должны быть расстреляны на месте военно-полевым судом как государственные изменники.

Кравченко Федор Иосифович, Герой Советского Союза, командир Третьей Гарибальдийской бригады. Северная Италия, 8 февраля 1944 года 
– Я, гражданин Свободной Италии, вступая в ряды Итальянской Народной Красной Армии, принимаю присягу и торжественно клянусь….
Вот они, наши будущие бойцы. Разномастно одетые, и городские, и крестьяне, и дезертиры из королевской армии (этих можно узнать по щегольским шляпам с петушиными перьями – как сохранили?). Годами от совсем мальчишек (сколько из них отсеются, узнав, что война – это не романтика, а тяжелый труд!) до мужиков в возрасте, обстоятельных и степенных (а эти, пожалуй, самые надежные – уж если выбрали сторону, то идут до конца). Уже прошедшие у нас первичный «курс молодого бойца» – физподготовка, уход за оружием, обустройство лагеря, внутренний распорядок. Хорошо еще, здесь нет снега, хотя зима – но еще не горы, а лишь предгорья. А то бы учились спать в шалаше, на пучке соломы поверх льда.
Вооружены все. Немецкими винтовками и пулеметами МГ-42 по одному на отделение – этого трофейного добра навезли столько, что каждый доброволец получает оружие в первый же день и еще на складе осталось много. В отличие от нас в сорок первом – когда, чтобы добыть оружие, нередко приходилось самому придушить немца или полицая. Зато у нас было самое важное на войне – желание воевать. У тех, кто в окружении не поднимал руки, а пробирался на восток по лесам, к своим. У коммунистов, комсомольцев, да просто сознательных советских людей, кто не видел своей жизни «под немцем». А когда есть желание драться насмерть – придет и умение, и опыт, найдется и оружие. У каждого из нас, кто начинал тогда, в лесах под Черниговом, зимой сорок первого, уже был огромный счет к немцам – которого простить нельзя.
– …быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным бойцом, строго хранить военную тайну…
Здесь в Италии тоже было подполье. Правда, если сравнивать с нами, то больше похоже не на эту войну, а на борьбу с царизмом – забастовки, нелегальные газеты и листовки. Партизаны здесь появились совсем недавно, когда пришли мы. Еще до немцев, с чисто диверсионными целями. Затем, восьмого января, в ответ на ультиматум товарища Сталина (совместно с союзниками) стали выпускать арестованных коммунистов. А уже девятого января (ну, как у нас царь!) солдаты начали расстреливать народ на улицах, а полиция втихую хватать кое-кого из отпущенных. Но наши тоже не лаптем щи хлебали – товарищи пробирались на север, и как из встречи отрядов Ковпака и Руднева в брянских лесах возникло знаменитое партизанское соединение, так и наша Третья Гарибальдийская ведет свою историю от объединения одной из групп Осназ с отрядом товарища Пьетро Секкьи, он теперь наш «руднев» – наш комиссар.
Двенадцатого января в Италию вошли немцы. В этот же день, как нам сообщили, в Загребе был организован Комитет Национального освобождении Италии во главе с товарищем Тольятти. А по всей Италии едва не началось восстание – все были наслышаны, что творится по ту сторону Альп, во Франции, когда озверевшие гитлеровцы под конец вели себя совсем как у нас: расстреливали сотнями, сжигали целыми деревнями. Входя сюда, эсэсовцы также не церемонились с населением – хотя Италия вроде как союзник Германии, но такова суть германского фашизма, если все они сверхчеловеки, то значит, имеют право: встав на постой, вели себя как хозяева, грабили, насиловали, расстреливали за любое сопротивление. Во Франции у эсэсовцев Достлера было правило, входя в деревню, где до того или возле которой было совершено что-то «антинемецкое», немедленно расстреливали мэра, священника, учителя – наиболее уважаемых людей, чтобы показать остальным, что их ждет. Здесь тоже было так – знаю случай, когда в деревне, километров за полста отсюда, кто-то влепил в эсэсовского солдата заряд картечи – немцы так и не сумели найти виновного, и тогда расстреляли мэра, попа и еще десять жителей на выбор, а приехавших итальянских жандармов избили и выгнали, отняв оружие. Но в большинстве, тогда, в самом начале, в свой же народ стреляли итальянские солдаты, по приказу своих фашистских офицеров. И восстание было подавлено, как часто бывает со стихийными и неподготовленными выступлениями – но угли остались тлеть. А главное, народ понял, что их вождь Муссолини отныне сидит на немецких штыках. И здесь, на севере, где горы и леса, начали возникать партизанские отряды. «Бригады», как они сами себя называли. Здесь бригадой называют полсотни человек, разбитую на «звенья», по десятку каждое. У советских же партизан бригада, по образу и подобию армейской, от трех до семи отрядов-батальонов, каждый в три роты по сотне бойцов, еще отдельно роты разведки, пулеметная, артиллерийско-минометная, штаб с тыловыми службами – всего до полутора-двух тысяч человек. И конечно же, диверсионная рота – в настоящий момент, единственное подразделение Третьей Гарибальдийской, укомплектованное полностью.
– …беспрекословно выполнять все приказы командиров и комиссаров…
Вспоминаю, сколько у нас в ту, первую зиму намучились с «партизанщиной»: хочу воюю, хочу – нет, никого не слушаю, и ты вообще кто такой, командир? Как правило, такие отряды погибали при первой же карательной экспедиции или разбегались после первого же настоящего боя. Или, что самое худшее, превращались в банды – забившись в глубину леса и совершая вылазки лишь за продовольствием, грабя население. Настоящим партизанам такие банды были лютыми врагами, поскольку вбивали клин между партизанами и народом – а потому после давили их беспощадно, как полицаев; но в самом начале это крови попортило немало. А в сорок третьем уже все большие партизанские соединения имели военную организацию и дисциплину, по приказу Большой земли совершали рейды в сотни километров по немецким тылам в заданный район – и все сражавшиеся там усвоили: без дисциплины не может быть войны! И эта дисциплина должна быть сознательной, а не бездумной! Вот, наверное, отчего было решено, что гарибальдийские бригады будут создаваться изначально как коммунистические, без всякой демократии. В каждой есть бригадный комиссар, и в каждом из четырех батальонов бригады есть батальонные комиссары, и в каждой из трех рот каждого батальона есть ротные политруки. Интересно, у нас большие партизанские соединения, имеющие регулярную связь с Большой землей, официально считались воинскими частями РККА, имели даже свой номер полевой почты, а все бойцы и командиры числились военнослужащими, с присвоением воинских званий, сроками выслуги и денежным содержанием (по заявлению, переводилось на сберкнижку или пересылалось родным в нашем тылу) – а кем будем считаться мы здесь?
– …клянусь добросовестно изучать военное дело, всемерно беречь доверенное мне военное и иное имущество…
Когда до нас дошел фронт, летом сорок третьего, то мы ждали, что соединение будет расформировано, а личный состав – кто на фронт, кто на работу в тылу. Однако же нас, ковпаковцев, сабуровцев и еще кого-то перевели в штат НКВД. А до того еще был «диверситет», как мы называли курсы, где мы и учились, и учили, сами передавали опыт и усваивали чужой, полученный на этой войне. Затем большинство ушло на фронт – не с немцами, а с бандеровской и польской нечистью, уж этот враг хорошо нам знаком! – а мы, подрывники-диверсанты, остались. Чтобы разлететься уже персонально кто куда – много позже я узнал, что Всеволод Клоков, Володька Павлов, Митя Резуто попали аж в Ирак, к курдским товарищам, рвать немецкие нефтепроводы. Ну а мне припомнили опыт Испании и как я на Волыни сделал диверсионный отряд из сотни необученных деревенских парней. И вот – Италия. В тридцать седьмом убивал этих берсальеров под Теруэлем, теперь учу их соотечественников, как самое справедливое общество построить.
Нам все же в чем-то было легче. Ну не было такой спешки – чтобы подготовить даже батальон за пару недель! В РККА, несмотря на военное время, гоняли бы до фронта не меньше двух-трех месяцев, а то и полгода! Впихнуть в этих, пусть даже горящих энтузиазмом, помимо одиночной подготовки, основы тактики малых групп, бой в лесу, в горах, в населенном пункте! Слаживание в составе отделения, взвода, роты. Батальон в партизанской войне – это высшая тактическая единица, а вся бригада, уже оперативно-тактическая, обычно же батальоны сражаются вместе, если противник очень серьезный, и то, у каждого своя частная задача и свой маршрут выдвижения и отхода. Нам приходилось учиться собственной кровью – здесь же и расскажут, и покажут, и научат, как надо – но командирам, они же инструктора, не позавидуешь! Время, время – а сколько его у нас?
В партизанской войне очень важен начальный этап. Когда собственно боев мало и враг в благодушии – но формируются основы: организуются сами отряды, закладываются базы, собирается оружие, налаживается связь, изучается обстановка. У нас сейчас, по большому счету, это и происходит – но ведь план диверсий, прежде всего на железных дорогах, никто с нас не снимал! Вот отчего наша диверсионная рота, это по сути, самая воюющая: ходили мы уже на железку, что идет через Тренто от австрийской границы, закладывали «минные поля», серии МЗД-5. Ой, что там было – немцы ведь непуганые, войска тут они, правда, в основном с запада вводили, и морем, но и здесь тыловое снабжение шло, и маршевое пополнение личным составом. И прервали мы движение напрочь – когда мины уже под рельсами, и приборы срочность отрабатывают, на боевой взвод через сутки, через двое, через неделю, бесполезно уже этот участок охранять, хоть ты там укрепрайон вдоль дороги сооружай!
Но вот внимание немцев к себе мы привлекли, это минус. И значит, следует ожидать от них активных действий. От карательной экспедиции, если они найдут незанятую дивизию, до самого опасного для нас – посылки егерей. Ведь кто для мышей опаснее – десяток котов или один горностай, такой маленький, что в любую норку пролезет? И на месте самого главного немца, не найдя лишней дивизии, я бы послал свой «Осназ» персонально против нас, русских товарищей, как цементирующей и организующей силы. Есть у нас, конечно, и свои «егеря», разведрота, изначально был наш Осназ, но так как часть товарищей пришлось поставить на должности командиров рот и взводов, да и было наших все ж не рота, пополнили, конечно, рядовым составом из местных, наиболее толковых, отчаянных и надежных. Но все равно, специально натасканные егеря – это страшно, встречались мы с такими в Полесье в самом конце! Причем опасны могут быть и малыми группами, и ночью, и в глубине нашей территории – в отличие от армейцев, которые за пределы гарнизонов вылезали даже днем в числе не меньше, чем ротой. А прибытие крупных сил, чтобы прочесать весь лес, это процесс небыстрый и хорошо разведкой обнаруживаемый – а вот о появлении взвода егерей, ведущих против партизан по сути партизанскую же войну, можно узнать, лишь когда в самом сердце партизанского края начинают бесследно пропадать люди и целые группы, идущие на задание или в соседний отряд. И хорошо, если в отряде находились охотники-лесовики, кто могли играть с таким врагом на равных – иногда же единственным выходом было срочно просить Большую землю прислать группу Осназа. Летом сорок третьего уже можно такое было позволить.
Разведчиков и диверсантов в бригаде даже по внешнему виду легко отличить. Все в наших камуфляжах и с нашим орудием: ППС, СВД, СВУ – совсем как советские солдаты, вот только на головах у местных товарищей вместо пилоток береты, зато с нашими звездочками, или все те же «петушиные» шляпы, тоже со звездочками на тулье. Впрочем, не только среди разведчиков, но и во всей бригаде считается очень почетным быть похожим на советских – поскольку именно мы сейчас задаем фашистам перца! Но наши камуфляжи, кроме как у разведчиков и диверсов, редкость. Зато носить нашу форму считается большой привилегией. И даже оружие – немецким, которого много, мы охотно делимся с прочими мелкими отрядами и группами, кто пока возле нас, но еще не под нашим командованием, а вот советское лишь у тех же разведчиков-диверсантов и у командиров-инструкторов. В итоге же итальянцы сделали выводы совершенно неожиданные – ладно, автомат, но чтобы за нашу мосинку отдавать две немецкие винтовки? А когда очередным рейсом привезли партию советского обмундирования – так за него едва не дрались! Хватило, конечно, не на всех. Но вот знаки различия, строго по Уставу, самодельные петлицы с треугольниками или кубарями, у всех, принявших присягу (и этим гордятся как отличием наших «Красных бригад» от прочей партизанской слабоорганизованной мелочи). Ну а до парадных погон дойдет еще нескоро.
– …и до последнего дыхания быть преданным своему народу, своей Родине и народному правительству.
В Первом батальоне комиссаром Степан Головань из Одессы, раньше у Ковпака был. Должность свою получил за язык – бабушка у него самая настоящая итальянка, из Милана, за русского торгового моряка замуж вышла и в Россию еще до революции приехала. Потому он по-итальянски свободно, ну а я так себе, что-то еще с Испании помнил, пленных там допрашивать приходилось, да и на испанский язык немного похож. Хотя, единого «итальянского» языка нет – то, что мы считаем за таковой, это литературный флорентийский. Тут в Италии очень долго единого государства не было – куча разных графств, княжеств и как там еще это называлось – и в каждом свой диалект. Отличающийся довольно сильно – вот у нас русский украинца все ж поймет, о чем тот сказать хочет, даже с поляком с трудом, но можно объясниться, а уроженца Сицилии, когда он по-своему заговорит, миланец или туринец не поймет совершенно, там даже предлоги и междометия другие! Знаю не понаслышке – есть в том же Первом батальоне такой уникум, хорошо еще что сам он на общеитальянском разумеет. Впрочем, и итальянцы, после недели-двух, вполне понимают русский командный.
И после присяги опять товарища Голованя трясти будут, «а какому народному правительству мы присягаем»? Так у Степана нашего талант убеждения – слушал я однажды его политбеседу, а что не понял, он сам мне после по-русски разъяснил. Ему вопрос, а он в ответ: «А какому государству вы служите? Откуда оно вообще взялось?» Тут или плечами пожимают, или говорят про «общественный договор» – кажется, эта теория еще до Муссолини была придумана. У дуче это «корпоративным государством» названо – что каждый должен быть на своем месте: рабочий работать, крестьянин пахать, солдат воевать, а высшие классы, естественно, править и всем владеть – и чтобы государство не погибло, а было самым-самым, все должны быть без эгоизма, а ради общей идеи, честно, прилежно, с осознанием, как в семье. А еще итальянцы очень обижаются, когда их с немцами сравнивают – говорят, «мы не нацисты, мы фашисты». У меня сначала от такого глаза на лоб, затем разобрался. В их понимании, «фашизм» – это общее дело, один за всех – а немцы сюда еще и «высшую арийскую расу» добавили, а вот внутри ихнего рейха, для «своих», равенство-братство!
Так Степан говорит, есть книжка очень хорошая – Энгельс, «Происхождение семьи, частной собственности и государства». И сказано в ней, что изначально никакого такого «государства» не было – повседневные дела община сама решала, где землю пахать, или куда охотиться идти. Старейшины были – самые мудрые, самые уважаемые. А вожди появились, когда оказалось, что соседа ограбить бывает проще, чем самому заработать. В Риме слово «император» было в ходу именно в значении «великий полководец». Примерно как после «генералиссимус», которым у нас Суворов был. Кстати, итальянцы еще Суворова помнят, как он их от французского завоевания освобождал. Повторяется все – правда, немцы не французы, так и мы – не проклятый царизм. Но это к слову.
И гитлеры местного разлива были уже тогда – завоевали территорию, и что с населением делать, как управлять и налоги брать? Так и вводили военную оккупационную администрацию, в мирное время. Но и то, еще несколько веков назад крестьяне были свободны, угнетение их пошло, когда «гитлеров», то есть всяких там графов, баронов и прочих стало много, и они начали уже друг с другом воевать. Грамотные есть – кто книги про историю читал, как там граф такой-то совершил набег на землю соседа, все по пути разорив и предав огню? А каково было тем, кто там жил – вот они очень часто сами, добровольно, искали «защиты» у ближнего из графов, ну а тот с них налог драл, как шкуру с овец.
Говоришь, это и сейчас есть, особенно на юге? Называется рэкет – делаешь что-то, хоть пашешь, хоть чинишь что-то – и платишь местному дону мафии, чтобы тебя другие доны не ограбили и не убили, а если не заплатишь, так этот дон сам тебя убьет. Ну так у истории законы едины – и все крутится вокруг того, кто работает, а кто ест. Но при Муссолини поутихло, так как он мафию прижал? Так дальше слушайте, и про то скажу.
Из всей благородной оравы кто был самым сильным? Правильно, король. И он тоже хотел идти грабить соседних королей – а как идти, если дома у тебя такой бардак? И он наводил порядок. Хрен бы ему это удалось, он все ж один, а благородных много, часто бывало и так, что короля на голову укорачивали. Но тут очень хорошо вышло с техническим прогрессом – если раньше каждый рыцарь в железе и на коне был как танк, и справиться с ним все одно, что с танком, то когда изобрели порох, наберет король хоть тысячу из простонародья, обучит, как с ружьями и пушками обращаться, «целься, пли!» – и нет рыцарей. И стало вроде порядка больше – хотя вопрос, где больше крови прольется, на десятке малых войнушек или на одной большой. А главное, если раньше все эти графы-бароны были хотя бы заняты делом, пусть и поганым, они ж действительно от чужих графов-баронов людей защищали – то теперь стали они просто знатью, ходили не в доспехах, а в кружевах и париках, и жили уже не в замках со стенами и рвами, а в дворцах-«палаццо». Вот только, вы думаете, они от своих привилегий отказались, с народа три шкуры драть? Ага, щас! И стали они попросту паразитами на теле народа.
Говорите, а как с теми, кто не из благородных, но у кого фабрики, заводы? Ну, положим, среди таких тоже знатных достаточно – но поговорим и о других. Вот ты мне вчера рассказывал, как у тебя в деревне было: ты горбатишься, а земля твердая, как камень, и семян на посев нет – и первый богатей, как там его звали, тебя облагодетельствует, поможет. И семян одолжит, и денег в долг, прикупить что, и лошадь даст. И даже возьмет на себя заботу твой урожай на ярмарку доставить, а то тебе ехать долго, далеко и не на чем. Вот только после окажется, что должен ты ему с процентами за всю эту «помощь» столько, что ни в жизнь тебе не расплатиться! Скажи, вот тот богатей сам-то сеял-пахал? Или жил исключительно тем, что с вас по долгам сдирал? Вот это и называлось у нас «мироед» – тот, кто сам не работает, а из всех, как клоп, сосет!
Так же и на заводе. Что значит «договор» – вот тот мироед, о котором речь шла, он когда твое зерно за гроши брал, а сам продавал, наверное, в десять раз дороже, это честно было? Только разница в том, что свое ты и сам мог отвезти – а на фабрике выбора нет, не этот мироед-владелец, так другой. Кинет он тебе мизер, чтобы ты с голода не помер, иначе кто же работать будет – а сам тобой сделанное вдесятеро дороже продаст, эта разница и называется «прибавочная стоимость». Положит он ее себе в карман и сделает с ней, что хочет – поскольку частная собственность: хоть в карты проиграет, хоть любовнице бриллианты купит.
Говорите, «без собственности нельзя, это же анархия выйдет»? Объясняю еще раз, чтобы понятнее. Вот сапоги на мне – мои. А на тебе – твои. И с этим никто не спорит. Но если, допустим, твои развалятся, и я тебе свои дам, но с условием, чтобы ты мне за каждый день по десять монет отдавал – это уже выходит что-то другое! А ты вот спрашивал, когда советские придут, не будет ли всеобщей коллективизации, «все отобрать, всех в колхоз»? Объясняю: товарищ Сталин сказал, что честно заработанная трудовая собственность столь же ценна, как социалистическая. То есть не будет лишь мироедов – что в деревне, что на заводах. А кто хорошо работает – да покупай ты себе хоть автомобиль, хоть бриллианты, если тебе охота!
Нет, совсем все, что заработаешь, тебе – это не выйдет. Орехи дай – ну вот, смотрим. Пришел ты на завод, отработал ты, если по-честному, на десять орехов, получил в зарплату один. Что при капитализме, что при социализме – какую-то часть надо отдать в общий котел. Зачем? Ну как же, вот хочешь, чтобы школы и больницы были бесплатные? А дороги, почта – тоже денег стоят. Да и твой же завод, и жилье, в порядке поддерживать. Пенсии старикам, кто сам уже не может работать. Ну и главное, конечно, оборона. Чтобы, если какой-нибудь Гитлер рядом заведется, вышел бы ему облом, вместо земель и рабов! Откладываем, стало быть, на все это четыре ореха. А остальные пять куда? Вот и выходит разница – что тебе при социализме, что хозяину в карман.
Честно скажу, бывает по-всякому. Как у нас после той, прошлой войны, а еще и Гражданская была, и все было порушено, и из-за границы на нас буржуи зубы точили – думаете, Гитлер первый был? Вот и приходилось нам – не четыре из десяти, а все девять отдавать, бедно жили, это да. Но было бы иначе – сами видите, какая у нас теперь армия, и как мы немцев лупим – а живи мы в удовольствие, бери все и сейчас, так могли бы и не выстоять! И думаете, нацисты с вами бы церемонились после?
Вот и выходит, ваше «корпоративное государство» – это как блестящая обертка на гнилом сухаре. Поскольку и частная собственность при нем, и мироеды. Только вам предписывается на них работать с прилежанием, ну а им с вас шкур не драть – вы в это поверите? Ну да, правильно говорите, и у нас бывает, что отдельный руководящий товарищ путает свой карман и казенный – вот только у нас это нарушение, за которое вплоть до расстрела, а у капиталиста наоборот – что в карман положил, то честно награбленное, тут и вопрос задавать неприлично, ответит: «Я никому не позволю указывать мне, что мне делать с моими миллиардами», – и будет, по ихнему закону, полностью прав!
И вам сейчас решать надо! Как вы думаете, что немцы в Италии забыли? Говорят, что вас от нас пришли защитить – так чего же их на фронте нет, зато у Рима толпой? А вы подумайте – немецкий фашизм, простите, нацизм, это грабеж в самой своей изначальной основе! Как мироед с голода загнется один, так и Гитлер не может без грабежа! Если по их идее, все не немцы – это вроде и не люди. Значит, с ними можно, как со скотиной. Кто сказал «вроде пока союзники»? Кто немцев уже вблизи видел, скажите, они с вами, как с равными, себя вели? Франция вообще Еврорейх, официально вроде как одно с Германией государство – и что там творится? Так о том и у Энгельса написано – так государства и происходили: завоевали, грабим, истребляем лишнее население. Повторю вопрос – зачем немцы в Италию пришли?
Война – это дело очень дорогое. А вместо большого грабежа у Гитлера вышел облом: что он на западе украл, на нашем фронте сгорело. И что делать дальше, кого грабить в этот раз, ведь неохота веревку мылить? Францию уже грабят – сдерживались, наконец показали свое звериное нутро. Голландию, Бельгию, Данию грабят – я вам про то читал. Одни вы еще пока нетронутые – а это не по их орднунгу!
Что значит «соглашение»? У нас тоже с ними мирный договор был – напали в сорок первом, без объявления войны, просто потому, что решили, выгодно! Единственное, чего нацисты боятся и уважают – это сила. А кем они считают вас – что там говорил какой-то их фельдмаршал про Италию и двадцать дивизий, напомнить? Вас не трогали, и даже дружбу изображали, пока вы были нужны пушечным мясом против нас и англичан. А теперь Гитлеру своя шкура важнее, особенно когда она уже дымится.
Эх, хлопцы, вот помяните мое слово… Я кажется, даже знаю, кого первым грабить будут! Как наци в самом начале, когда слабы были еще нападать на соседей – и кто тогда попал в процесс? Верно, евреи! Понятно, отчего именно они – да у них просто взять можно было больше и безболезненно для промышленности и армии! А здесь, в Италии, кто у нас самый богатый? Даже больше евреев – да Церковь же!
Думаете, не посмеют? А как же черные мессы, когда эсэсовцы наших пленных в жертвы дьяволу приносят на алтаре? И как они у нас и священников убивали, и церкви с монастырями жгли? Нет для нацистов ничего святого, кроме воли их фюрера! И если он решит, что католиков надо вслед за евреями – этот приказ будет исполнен, со всем орднунгом!
Поймите, что для истинно верящего нациста, и я, и вы – не люди, а животные, унтерменши, низшая раса. А значит, вести себя с ними надлежит исключительно по собственной выгоде. Вы бы стали держать слово перед бараном, которого готовите к столу? Даже если бы знали, что бараны тоже верят в бараний рай – вот такое у наци отношение ко всем, кто «не они», и их вере. Кто уже видел фильм «Обыкновенный фашизм», разъясните товарищам.
И вы думаете, ваша верхушка не знала, с кем имеет дело? Не знала – когда сама позвала немцев прийти? Думая, что они-то спасутся – вот только если я прав, их первыми пустят под нож, не нужны вождю арийских сверхчеловеков другие вожаки! Может быть, лишь Муссолини останется – ручной собачкой у Гитлера, а после и его… И конечно, после те из верхушки, кому повезет уцелеть, будут кричать, что они с самого начала были против! Но мы судим не по словам, сказанным после – а по делам сейчас!
И после победы что будет – вы вернетесь на фабрики и фермы, а те, кто предал вас, продал арийским сверхчеловекам, будут править вами по-прежнему, как ни в чем не бывало? Снова класть в карман честно заработанную вами вашу долю? Или будет новая Италия, живущая по совсем другим законам?
Вот отчего учение Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина истинно: потому что оно верно отражает мир! Показывает вам же, как правильно поступать, кто ваши друзья и враги. Нет, мы никого не неволим – вы знаете, что и Церковь у нас весьма уважаема. Наша, православная – так и католиков в Польше и Венгрии не трогает никто. Кроме немцев, которые, отступая, жгли католические монастыри и не щадили никого, включая священников и монахов.
У вашей и нашей веры есть общее: считается, что человек сам выбирает свой путь. И Бог не ведет никого за руку – а лишь после, когда настанет срок, взвешивает, куда тебе, в рай или в ад. И если вам именно сейчас дана возможность творить историю – что вы выберете?
В других батальонах комиссары и политруки (и наши, и итальянцы) разъясняют личному составу, надо полагать, то же самое. Так что боевой дух вполне на уровне. Вот только выучку к нему добавить!
– …я всегда готов по приказу народного правительства выступить на защиту моей Родины – Свободной Италии и, как воин Итальянской Народной Красной армии, я клянусь защищать ее в одном строю с Советской армией, мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами.
А ведь скоро начнется! И не все из стоящих в этом строю увидят новую Италию! Но надо, чтобы они сами добыли свободу своей страны, и заплатили своей кровью – что даром досталось, то не ценят и забывают быстро. Хотя не должно быть больших потерь – наши рядом, прикроют и помогут. Ведь до того уже доходит, что к нам, то ли в командировку, то ли на рекогносцировку, прилетают офицеры Девятой гвардейской и воздушно-десантных бригад, и даже целыми взводами, та же десантура – причем не только взглянуть, но и поучаствовать, как с нами к железке ходили в последний раз! Сила на границе собирается – причем, у товарища Тольятти уже и своя армия есть, из сталинградских пленных сформировали две горнострелковые бригады, тоже здесь уже, и от них представители к нам прилетали!
И когда придет приказ и рванут наши вперед, через границу. И приземлятся на наши аэродромы здесь, в итальянском тылу, самолеты с нашими десантниками. И начнется локальный Армагеддон на железных дорогах (уж мы-то позаботимся!). И ударим мы, захватывая мосты, тоннели и прочие важные объекты (которые как раз взрывать не надо!). И двинемся на Рим – будет по-справедливости, если наши бойцы, готовые сражаться и умирать за новую социалистическую Италию, поучаствуют в освобождении своей столицы (с нашей помощью, конечно, чтобы не смели проиграть!). Наше время приходит, а фашизму и капитализму – на свалку истории!
– …если же по злому умыслу я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет ненависть и презрение товарищей, и суровая кара от их руки.
Любопытно, Муссолини тут же, в Италии повесят, когда поймают? Или придержат, чтобы после, вместе с Гитлером?

Берлин, кабинет рейхсфюрера, 10 февраля 1944 года 
– Ну, здравствуй, Руди! Порадовал же ты меня… Девять десятых всех, занимающих высокие посты в партии, армии, госаппарате, не говоря уже о деловых кругах – потенциальные, а возможно, и реальные предатели и заговорщики? Или я неправильно понял твой доклад?
– Генрих, ты же отлично понимаешь. В таком деле никто не будет оставлять никаких бумаг. И если не дурак – что на таких должностях все же редкость – то и в разговоре не станет расставлять все точки над и. Просто беседа, никого ни к чему не обязывающая: «а если бы», «предположим». И очень может быть, такой поначалу и являющаяся – и оставшаяся ею, при неблагоприятном развитии ситуации. Вот только беседа «а что бы вы сделали, если завтра вдруг помрет наш любимый вождь» имеет совсем другой оттенок, когда ее ведут Фигуры, имеющие власть.
– Есть ли среди болтунов наиболее активные? Главари, которых можно изъять, в назидание другим?
– Активные, Генрих? Строго по иерархии! Поскольку считается, что чем выше пост занимает некто, тем больше он может себе позволить. Так что, при изъятии вышестоящих – те, кто придут на их место, будут ничем не лучше. Может быть, только станут старательнее придерживать язык… первое время.
– Ну и что ты предлагаешь?
– Я? Генрих, я всего лишь орудие в твоих руках. Ты спросил – я ответил. А решать – тебе. Что до моего личного мнения, то я старый человек и давно уже смотрю на жизнь философски. Человек – это такая тварь, что всегда старается прежде всего для себя. Если это совпадает с общей целью, имеем полезного члена общества. Иначе же – преступника. Применительно же к нашему случаю, если взять за цель благо и само выживание рейха, то пока оно несло выгоду большинству, толпа орала «зиг хайль». А сейчас даже не очень умным ясно, что дальнейшее следование той цели завтра легко повлечет большую беду конкретно для него. И как раз умным выглядит предусмотреть свое отступление – разница в том, когда конкретно кто решится? Но предусматривают все. Ведь у тебя же, Генрих, тоже есть валенберговский паспорт? Только не принимай оскорбленный вид, это давно уже секрет Полишинеля, эти сине-желтые книжечки есть сейчас у всех сколько-нибудь значимых людей в Германии. Я не удивлюсь даже, если окажется, что и у самого…
– Ну, Руди… Благодари судьбу, что ты очень мне нужен. И конечно, что ты мой старый друг.
– Я так понимаю, что первое весомее второго? И ты вызвал меня не просто так, поболтать. Давай.
– Что?
– Картину преступления. Зачем тебе еще нужен старый сыскарь?
– Ну что ж… Ты понимаешь, что ни одно слово не должно покинуть этой комнаты?
– Тогда выключи свой магнитофон. Думаешь, я не знаю?
– Уже. Дело очень деликатное.
– Я весь внимание.
– Очередной заговор против фюрера.
– Кто на этот раз?
– Прочти. Всего один листок. Донесение нашего человека в Швейцарии.
Шелест бумаги.
– Дьявол. Дьявол, дьявол!
– Ты напуган, Руди? На тебя не похоже!
– Как я понимаю, ты хочешь, чтобы я установил, правда ли это? И если да, то размотал всю цепь?
– Ты абсолютно правильно понял.
– Так вот, Генрих, я отказываюсь. Не берусь. По причине полной бесперспективности. Это дело – стопроцентный, заведомый глухарь. И смею заверить, призови ты сюда самого Шерлока Холмса, он сказал бы тебе то же самое. Потому что нельзя схватить призрак – который материализуется, лишь когда наносит удар!
– Поясни.
– А что тут пояснять? Сколько лет нашей службе? А хваленой британской разведке? И ты думаешь, кто-то может играть против тех, чья традиция и опыт насчитывают века? Ты считаешь «опус деи» подобием обычной разведки обычного государства, всего лишь с именем Ватикан – ну так я тебя разочарую: то, что показалось миру под этим именем совсем недавно, это всего лишь одно из новых лиц того древнего и неназываемого. И орден иезуитов тоже, возможно, всего лишь оформил в себе уже существующее задолго до него. Ловя шпиона, всегда ищи, где и когда он был завербован. Подозрительным является тот, кто разделяет взгляды врага. И что ты будешь делать с тем, кто известен тебе с абсолютно безупречной биографией и может быть вполне достойным человеком во всех отношениях – вот только, когда ему придет приказ, он выполнит это, не задумываясь? Возьмешь под подозрение всех католиков – так, насколько мне известно, у них сохранилось правило иезуитов, адепту дозволено в жизни не притворяться, а реально быть человеком другой веры, и даже атеистом – служба Ордену искупает все грехи! И ни ты, ни я не сумеем догадаться, что абсолютно невинные слова, сказанные одним адептом другому, могут означать беспрекословный приказ совершить нечто, уже обусловленное?
– По крайней мере, похоже на правду то, что написано здесь?
– Это чертовски похоже на правду, Генрих! Считая, как наш бесноватый обошелся с Церковью, не исполняя им же взятых обязательств. Впрочем, для этих, в сутанах, вовсе не обязательно, чтобы ты перешел им путь – достаточно, если они решат, что ты помеха какой-то их игре, и тебя снимут с доски, как битую пешку. И бесполезно ловить исполнителей – прикажут другим, только и всего.
– Ну, а если… Был когда-то такой орден – тамплиеры?
– Ты сошел с ума, Генрих! Допустим – я сказал, допустим! – тебе это удастся. Даже если завтра умрут все те, кто собирается в Капелле. В твоей власти истребить всех, кто причастен? Выкорчевать всю сеть, пустившую метастазы повсюду? Это будет куда труднее, чем с евреями! А месть будет страшной.
– И что ты предлагаешь? Молиться и ждать, как баран на бойне? Я ведь тоже понимаю, чем это может кончиться, когда я доложу фюреру? Тебе сказать, какой приказ он отдаст, или сам догадаешься?
– Генрих, ты идиот?
– Нет, Руди, я очень жить хочу. Ведь если заговор есть, а мы о нем не знаем, не в игре – значит, нас уже списали? Или ты думаешь, что когда фюрер умрет и сюда войдут русские или англичане, без разницы, я не буду болтаться в петле – и ты тоже, Руди, за все твои дела! А может быть, это случится гораздо раньше – если информация о заговоре дойдет до фюрера помимо меня, как тогда, с «1 февраля»? Мы оба сейчас, как на горящем мосту, и под ногами вот-вот разверзнется бездна – нет другого выхода, кроме как вперед! Может быть, там конец, обрыв, но здесь смерть верная.
– Генрих, ты не хочешь отправить меня снова в подвал?
– За что?
– Просто так. Потому что для меня там будет куда безопаснее. Быть жертвой, арестованной еще до того, как главное событие произошло. Тогда, может быть, ко мне не будет претензий. А ты лучше беги сейчас. Потому что после – ты можешь спрятаться от русских, англичан, американцев. Если повезет, спрячешься даже от евреев. От этих же ты не укроешься никак, тебя везде найдут и предъявят счет. И тогда – я очень не хотел бы быть в твоей шкуре!
– Иди, Руди! Пока – не в подвал. Твоя голова мне еще пригодится. И не вздумай сбежать – я, хоть и не Папа, но тебя-то везде найду!

Лев Маневич, Этьен. Италия, январь-февраль 1944 года 
Десять лет вдали от родины. С тридцать четвертого в Италии, «австрийский коммерсант Конрад Кертнер», владелец патентного бюро «Эврика». В декабре тридцать шестого арест, с июня сорок первого полная автономка, когда никаких вестей из дома нет. Но там меня, выходит, не забыли!
Фашистов бьют – ясно, что войну они проиграли. Еще осенью сорок третьего Италия начала осторожные переговоры с англичанами. Но союзники, к их чести, оказались едины с СССР – в меморандуме Трех держав одним из предварительных требований было освобождение политзаключенных, с высылкой и последующим интернированием в нейтральной стране – по списку, в котором было и мое имя. Об этом я узнал много позже – тогда же меня, без всяких объяснений, вытащили из камеры в тюрьме Санто-Стефано, привели в порядок, переодели и под конвоем погрузили на пароход, идущий на материк. Затем мне было объявлено, что меня высылают в Швейцарию, и в поезд, не арестантский вагон, а самый обычный, в сопровождении двух жандармов и какого-то штатского – он представился сотрудником консульства Швеции, представляющим в Италии интересы СССР во время войны, спрашивал, нет ли у меня претензий, восхищался победами советского оружия и даже пытался говорить по-русски. Я ответил по-немецки, что не понимаю. Я австриец Конрад Кертнер. Моя связь с Советским Союзом так и не была доказана на суде.
Поезд шел на север, к швейцарской границе. Что ж, если это не провокация – то я имею шансы вернуться домой не позднее чем через год, когда кончится война. Донимал кашель, итальянские тюрьмы не отапливаются, а зима здесь очень промозглая – но если я выдержал семь лет, то как-нибудь перенесу еще год. Наручники на меня надевали, лишь когда кто-то из жандармов спал или отлучался, в остальное время все скучали, глядя в окна и по сторонам. Публика в поезде была самой обычной, лишь удивляло обилие сумок и мешков – в Италии было уже плохо с продовольствием, и очень часто городские жители ехали к родственникам в деревню и везли что-то на обмен, а селяне спешили в город – что-то продать, совсем как у нас в Гражданскую! Как давно это было – я, комиссар бронепоезда, девятнадцатый год! После я заболел авиацией, стал красвоенлетом, затем Академия и предложение служить в Разведупре.
За окнами предгорья Альп. Уже скоро. И вдруг взрыв где-то впереди! Частые гудки паровоза, вагон дернуло, кто стоял – попадали с ног, полетели с полок мешки, поезд остановился. Выстрелы, причем и спереди, и сзади, с обеих сторон поезда. И в вагон врываются, четверо с одного конца, трое с другого, все с автоматами, в странной пятнистой одежде. Очередь в потолок, на головы сыплются щепки, истошный женский визг. И слова по-русски:
– Сидеть всем! Не двигаться!
Второй «пятнистый» прокричал это же по-итальянски. Затем по двое вошедших остались у концов вагона, а остальные пошли вдоль сидений, вглядываясь в лица пассажиров. Мундиры моих конвойных сразу привлекли внимание, и очень скоро все трое «проверяющих» стояли рядом. И на пилотках двоих, и на берете третьего были наши, красные звездочки! Неужели наши уже вошли в Италию, прорвав фронт?
Жандармы и не пытались сопротивляться. «Сопровождаем политического, исполняем приказ!» – «А ну, на выход, все!» Швед пытался объяснить, что он – дипработник нейтральной державы, но его очень невежливо ткнули в спину стволом автомата. И с жандармами тоже обращались без всякого почтения – а меня, когда я оступился, осторожно придержали под локоть, не дав упасть.
Старший спросил меня, по-русски:
– Вы Этьен?
И показал мою фотокарточку. Я узнал ее – из моего личного дела в Москве. Тогда лишь я поверил окончательно, что это наши. А старший козырнул мне и сказал:
– Мы, Осназ РККА, за вами. Скоро будете дома. – Затем спросил: – Тот, в штатском, действительно швед или сотрудник ОВРА?
Я ответил, что представился шведом, а как на деле, не знаю.
– Так что, в расход его? – спросил второй осназовец.
– А если и в самом деле швед? – ответил старший. – Пусть живет. А вот полицаев…
И сделал жест рукой по горлу.
Из поезда вытащили еще нескольких в мундирах. Один оказался немцем, «интендантурратом», снабженцем какой-то части люфтваффе – его, подумав, захватили с собой. Шведа пихнули обратно в вагон: «Иди пока!» А шестерых итальянцев погнали куда-то за кусты, вскоре оттуда раздались автоматные очереди.
Так я попал в отряд товарища Кравченко, который тогда еще не был Третьей Гарибальдийской бригадой. Причем сразу после беседы с командиром меня повели в санчасть – оказывается, дома побеспокоились и о моем здоровье, персонально для меня прислали новейшие лекарства – антибиотики, от которых, как мне сказал фельдшер, «чахоточные бациллы дохнут, как тараканы от буры». Я действительно почувствовал себя много лучше! В отряде был аэродром, и самолеты летали тогда еще не каждую ночь, но достаточно регулярно. Пару часов – и за линией фронта, а дальше в Москву! Где меня ждут Надя с Танюшкой! Как они там, живы, здоровы ли?
Тут Федор Иосифович Кравченко улыбнулся и вручил мне письмо. Это случилось где-то через неделю, как я оказался у партизан.
– Плохая примета – заранее, вот как только вы у нас оказались, мы в Москву радировали, и товарищи сразу к вашей семье. У них все в порядке, «любим и ждем»! А касаемо вас пока указаний не было, чтобы немедленно вас туда – и чувствую, ждет вас еще здесь работа, вот Центр и не спешит. Так, может быть, поможете, раз уж подлечились?
Отряд стремительно разрастался в бригаду. Особенно густо люди пошли после прихода немцев – гитлеровцы не стеснялись вести себя в Италии, как в завоеванной стране: грабили, насиловали, жгли за малейшую «нелояльность». Если в городах, особенно крупных промышленных центрах, они еще как-то соблюдали приличия, то в деревне часто было, как мне рассказывали товарищи-партизаны, у нас в сорок первом: «Эй, матка, курка, яйки!» Это был неорганизованный грабеж – официально же немецкие интенданты приезжали заготавливать продукты для войск, в сопровождении взвода солдат, и, отбирая у крестьян мясо, молоко, сыр, хлеб, взамен вручали «евро» – ничего не стоящие бумажки, должные, как на них написано, «быть обменены на рейхсмарки после победы рейха в войне». Именно эти «продотряды» чаще всего становились нашей добычей – и лучшей агитацией для итальянцев вступать в ряды гарибальдийских партизан. В ответ немцы не придумали ничего лучше, как брать заложников, в число которых попадали, как правило, наиболее уважаемые на месте люди – и расстреливали их десятками, по каждому поводу. Результатом же было то, что уже к середине февраля в одной лишь нашей Третьей Гарибальдийской было свыше тысячи бойцов – надо было знать итальянцев и силу их родственных связей, семьи тут большие, и родственники расстрелянных сразу становились убежденными врагами рейха, нам приходилось даже сдерживать желание людей идти в бой до завершения курса подготовки. Немцы вели себя как бандиты – хотя формально это была территория союзника, в любую деревню мог ворваться карательный отряд и учинить расправу, причем представителей местной власти не слушали, избивали, и даже могли расстрелять. И это было еще до отречения Муссолини, до переворота в Риме и захвата Ватикана! Гитлеровцы хотели устрашить итальянский народ – в ответ получали лишь ненависть и желание мстить.
Я был у Кравченко кем-то вроде зама по разведке, приходилось заниматься и штабной работой. Боевая подготовка и политвоспитание личного состава были чрезвычайно интенсивными. Как сказал Федор Иосифович, надо думать не об одной Победе, но и о том, что придет после нее. Нам совсем не нужно, чтобы Гарибальдийские бригады завтра легли все, штурмуя Рим, нам надо, чтобы эти ребята стали бы итальянской Красной гвардией, закаленной победами, фанатично преданной делу коммунизма и готовой рвать в клочья любого классового врага! Такая сейчас линия, одобренная Москвой: Коминтерн объявлен наследием троцкизма, а мировая революция должна прийти не на штыках Красной Армии, а по добровольному выбору народа своей страны, но долг наш помочь, чтобы этот выбор был правильный. Короче – где ступила нога советского солдата, там капитализму должен быть хрен! А если народ не захочет – значит, мы его убедить не смогли, показать его же, а не наш, интерес – мы же не фашисты, одной силой свою идею пропихивать, словом не меньше можно сделать, особенно если оно нашим оружием поддержано.
И лучшая агитация – это наши победы! Немцев бьют на Одере, в Чехии, под Веной. Лишь на итальянской границе затишье, как перед грозой. И разговоры – что будет, если завтра начнется? И что советские собрали там огромную силу, причем за них и итальянцы воюют – в русской форме, но по-итальянски говорят. И что раньше там на передовой едва до братания не доходило – теперь немцы узнали, и ставят на фронте своих, а итальянцев в тыл.
Пятнадцатого февраля вызывает меня Кравченко и говорит: «По твою душу прилетели». У прибывших товарищей все инструкции, мне же приказано оказать полное содействие. Два дня на подготовку – и в Рим!

Капитан Юрий Смоленцев, Брюс. Италия, по пути в Рим, 17 февраля 1944 года 
А смог бы я так, как он?
Сначала два года ценнейшей работы! С тридцать четвертого по тридцать шестой, после прихода Гитлера, немцы с нами военное сотрудничество уже свернули, но у себя поначалу открыто нарушать Версальские ограничения боялись и разрабатывали новейшие вооружения в «шарашкиных конторах» на стороне – в Голландии, в Швеции, в Испании, а особенно в Италии, все ж союзник! А проверить, как это работает в реальных боевых условиях, можно было лишь на войне же – Эфиопия, Испания. Ну а владелец патентного бюро просто обязан быть в курсе всех технических новинок.
Два года, на которые пришелся прорыв в авиации, смена поколений боевых самолетов. Если в начале тридцатых в строю стояли бипланы, мало отличающиеся от тех, что сражались в прошлую войну, то в тридцать шестом на чертежных досках, на испытательных полигонах, а кое-где и в войсках уже появлялись машины «новой волны» – монопланы с убирающимся шасси, закрытыми кабинами и мощными моторами: «харикейны», «спитфайры», «мессершмиты». СССР тогда отставал, наши И-16 и «чайки» были вроде промежуточного звена – от старого ушли, к новому не пришли, сохранив еще многие прежние черты. Очень много было неясно – например, какой мотор на истребителе выгоднее, воздушного или жидкостного охлаждения? Вооружение пушечное или пулеметное – ответ не очевиден: пушечные модификации истребителей имели, как правило, больший вес и худшие летные данные. Какой должна быть защита – броня, протектированные бензобаки? Какая схема уборки шасси выгоднее – в фюзеляж, в крыло, по размаху или с разворотом назад? Вопросов было море, ответы на них можно было добыть лишь опытным путем. И Кертнер-Маневич, сумев завести многочисленные знакомства на авиазаводах и даже в строевых авиачастях, добывал и слал в Москву бесценную информацию о состоянии дел у нашего будущего противника.
Его выдал предатель. Но даже заключенным в тюрьму, Маневич сумел совершить невозможное! Сохранив через остатки своей сети связь с нашим посольством, а порядки в итальянской тюрьме все же куда свободнее, чем, например, в немецкой – и имея в соседях по камере, по этажу арестованных рабочих-коммунистов с авиазаводов, сохраняющих через родственников связь с волей и с товарищами, он сумел наладить получение информации – анализировал обрывки, делал выводы и отсылал донесения в Центр!
Тогда ему пришел прямой приказ из Москвы подать прошение о помиловании. Он отказался! Заявив, что прошение может быть отклонено, но доверие товарищей по тюрьме он тогда терял бы однозначно. И не только доверие.
Он говорил (в той истории, эти слова дошли до нас через одного из его товарищей, вышедших на волю), что политзаключенные делятся на четыре категории. Выше всех – бойцы, кто даже в неволе ищут малейшую возможность для протеста. Затем, «законсервировавшиеся», рассматривающие себя как резерв во временном отпуску и готовые продолжить борьбу, когда выйдут на волю. Затем уставшие, еще не просящие пощады, но уже мечтающие с тоской лишь о доме, о семье – им ничего уже больше не надо, оставьте их в покое! И ниже всех сломленные, кто просит пощады у врага – внутренне они уже готовы на любое предательство.
И он видел, что сам будучи бойцом, дает веру другим, помогает не скатиться вниз. Что будет, если товарищи примут его поступок за малодушие – и ведь он не сможет объяснить истинную причину!
Готовился план его освобождения. И снова он сам категорически отказался! Заявив, что при малых шансах на успех, операция с высокой вероятностью приведет к гибели нескольких наших товарищей ради его одного. Поскольку сам он, при том физическом состоянии, будет обузой. Нас там не было, блин! Тюрьма Санто-Стефано – это старый форт на острове, размером в треть квадратного километра, гарнизон там едва взвод тюремщиков, береговой обороны и военно-морской базы нет! Высадиться с подлодки или с какой-нибудь яхты ночью, при должном планировании и разведке, пожалуй, что и одной нашей команды, девять человек, при внезапном нападении хватило бы, чтобы без потерь перебить всех полицаев, освободить из камер хоть десяток наших и исчезнуть еще до утра! Но у СССР тогда не было военно-морского спецназа и не было флота в Средиземке.
В иной истории он так и не вернется домой, освобожденный из Санто-Стефано американцами в сентябре сорок третьего – чтобы в Италии попасться уже немцам и угодить в Маутхаузен. Там его туберкулез, начавшийся еще в итальянской тюрьме, обострится – и он умрет в мае сорок пятого, еще успев на несколько дней пережить свое освобождение и конец войны. Останется лишь папка в архиве Разведупра в Москве с грифом «хранить вечно» и документальный роман «Земля, до востребования», бывший в шкафу моего отца. Выходит, мы, попав в это время, перевели стрелку истории и тут. И быть полковнику Маневичу (на звание аттестован в тридцать седьмом, когда был в заключении, приказ подписал сам знаменитый Берзин – Старик), конечно, уже не разведчиком-нелегалом, а сидеть во Втором ГУ Генштаба (военная разведка), в той самой конторе, которую Суворов-Резун «Аквариум» назвал, на управлении, координации, анализе информации – будет ему и награда, по совокупности уж на Звезду Героя точно заслужил! – и генеральские погоны, и персональная пенсия, когда выйдет срок. Очень нужны такие люди новому СССР – поскольку войн и конфликтов в это мире будет как бы не больше, чем в нашем! Только для этого нужно, чтобы он свою миссию в Риме выполнил и вернулся живым. А вот для того мы есть – я, Валька и Скунс, Серега Куницын, из местных, «первого состава» (самые продвинутые из нашего пополнения, с нами еще с сорок второго, натренированы почти до нашего уровня). Куницына взяли, во-первых, за хороший немецкий, а во-вторых, он отлично сработался с Валькой, друг друга понимают с полуслова – в бою качество ценнейшее. Ну, а я как старший – надеюсь, деквалифицироваться не успел!
Огромной проблемой было, что готовили операцию буквально «с колес». Но времени осталось крайне мало, на той стороне уже были отданы все приказы, и тикали часы. Нам надо было успеть раньше! А оттого велика вероятность, что сработать по-тихому не удастся и придется прорываться с боем! Опираясь исключительно на нашу подготовку и опыт – без спецсредств, как бы мы протащили их через любой досмотр? А уж про нашу легенду вообще молчу!
У Бушкова, которого я читал давным-давно, в прошлой еще жизни, запомнилось – что удаются, как правило, или авантюры предельно скрытые и тихие, или, напротив, донельзя наглые, идущие напролом, прежде чем публика и враги успевают опомниться и сообразить. Считается, что разведчик должен быть неприметным «серым мышом», обывателем, незаметно добывающим и передающим сведения. В мирное время – да, потому что горы трупов, взрывы и стрельба тут же ставят на уши весь аппарат полиции и контрразведки, но в военное время действуют иные правила. Особенно когда рейх стоит на краю пропасти и не может уже везде сохраняться прежний орднунг!
Самая убедительная легенда – та, в которой меньше всего вранья. Кем может быть в воюющей Италии русский, не знающий языка? Хотя пытались мне его втолковать, так разве за пару-тройку дней возможно? Достаточно, что наиболее ходовые слова запомнил, но за итальянца себя выдать лучше и не пытаться. Испанский знаю достаточно, но тоже вопрос, сумею ли с настоящим испанцем остаться неразоблаченным. Немецкий – поднатаскался за последнее время, уж сколько порицаний получил за «неполное соответствие», так что теперь кое-как шпрехать могу и понять, о чем говорят, но акцент просто чудовищный, как Валька заметил. И кем же я при всем этом могу быть в Италии, чтобы не только подозрений не вызывать, но и считаться своим?
Да русским же! Белоэмигрантом – вернее, по возрасту, сыном эмигранта – офицером армии Франко! Тут как раз и мой «почти правильный» испанский в тему. И уважение – союзники! И хрен проверишь быстро – при том бардаке, что творится в Испании сейчас. И оружие можно иметь вполне легально. Ну, а детали вроде мундиров и документов – если ГБ хорошо напряжется, то за два дня и не такое можно достать. Документы вроде бы ведомство Лаврентий Палыча в таких случаях рисует на нашей технике – сканер, компграфика, цветной принтер (даже порошок каким-то образом научились делать!). Наверное, при лабораторном исследовании обнаружат, что чернила не те, но для патрулей и прочих случайных проверок, все выглядит безупречно.
И где Кравченко достал для нас этих монстров – здоровенные «маузеры-астра» в деревянных кобурах? Вообще-то к традиционному (по фильмам) оружию красных комиссаров и революционных матросов сей продукт испанских оружейников имеет весьма отдаленное отношение – да, внешне похож, но по внутреннему устройству отличается. Например, другой ударно-спусковой механизм. А еще в этой модели, «астра 903», есть возможность автоматической стрельбы и отъемный магазин на двадцать патронов, для чего в кобуре сделан особый вырез – по сути, это пистолет-пулемет! И носится это чудо исключительно на немецкий манер – на левом боку, или даже на животе слева, рукояткой вперед – не на ремне, а на перевязи через плечо, как сабля. Если нацепить по-уставному, справа и сзади, то, чтобы достать, очень неудобно тянуть руку до подмышки, длинный ствол мешает – так что не верьте фильмам про Гражданскую, где маузер надет именно так! Ну и конечно, у каждого из нас есть что-то карманное, малогабаритное и по нескольку единиц холодного оружия, в том числе и метательного. Паршиво, что ни «калаш», ни снайперку не протащить. Лишь надежда, что если очень потребуется, на месте добудем – как тогда, в Будапеште, взяли пулемет у немецкого мотопатруля.
Жалко, что после пришлось его бросить. Был бы после в музее, с табличкой: «Из этого пулемета 9 января 1944 года был убит обер-диверсант рейха Отто Скорцени». Ну а сейчас нам даже убивать и взрывать не придется, если все пойдет по плану – тихо придем, проследим, чтобы товарищу Маневичу не помешали, и так же тихо проводим назад.
Поезд Ницца – Рим. Раньше ходил от самого Парижа, но сейчас во Франции на железных дорогах творится нечто: саботаж, забастовки и бомбежки. А здесь, в Италии, Муссолини гордится, что поезда ходят по расписанию, прямо с немецким орднунгом. Мы сели на маленькой станции, где стоянка три минуты, в темноте, чтобы меньше народу нас видело (билеты доставали ребята Кравченко).
И вот, в купе вагона сидят французский аристократ и промышленник граф Этьен де Лакруа (Маневич), капитан испанской армии русского происхождения Андрэ Курбатов (это я), лейтенант испанской армии Валентин Бецкой (Валька). Вообще, мы могли придумать хоть Оболенский или Юсупов – вы не представляете, сколько в белой эмиграции как-то внезапно оказалось титулованных особ с громкими фамилиями, наверное, на порядок больше, чем было их в Российской империи! Сочинение себе биографий у эмигрантов за особый грех не считалось – зато могло бы дать поверхностное объяснение нестыковкам при проверке. Но мы подвергаться проверке не собирались – поскольку запрос в Испанию, по месту нашей «службы», однозначно показал бы, что таких людей в списках указанной в документах воинской части (реально существующей) нет. Оставалось лишь надеяться, что при имеющихся средствах связи и учета и творящемся в Испании бардаке на проверку уйдет не меньше недели – мы же рассчитывали обернуться гораздо быстрей.
И наконец, старший сержант, естественно, франкистов же, Серж Печурин – молод еще для офицерских погон. В принципе, Валька и Скунс могли бы и немцев сыграть, но во-первых, нет уверенности, что их язык абсолютно безупречен, во-вторых, если нарвемся на проверку, запрос пойдет не в Испанию, а в немецкую комендатуру, здесь срок не неделя, а пара часов. Рассматривался еще один экзотический вариант играть русских же, но подданных Парагвая (кто помнит в 2012-м парагвайско-боливийскую войну, выигранную армией, которой командовал русский эмигрант, врангелевский генерал Беляев, а полками, батальонами и ротами – русские офицеры?). По размышлении отбросили, хотя легенда становилась непробиваемой, то есть почти непроверяемой. Вот только лицо латиноамериканского гражданства в воюющей Европе было, цинично говоря, никто и звать никак, а значит, его по первому подозрению можно было кинуть в тюрьму и подвергать там допросу третьей степени. А поводом для такого подозрения могла стать малейшая нестыковка в рассказе, как оказались в Италии – ведь в этой истории нет нейтралов, Португалии и Испании, куда приходят из Южной Америки корабли?
Вкус какой-то оперетты или водевиля? Плевать, если сработает! Зачем вся наша компания следует в Рим – так ведь паломничество к христианским святыням никто не отменял, даже в войну. Особенно в войну – если завтра убьют, что с душой будет? Французский аристократ и трое русских испанцев едут в собор Святого Петра! Не будут же итальянские полицейские посылать запрос относительно каждого иностранца, вроде бы не запятнавшего себя пока ничем? Тем более проверку на границе мы «прошли» – визы в документах стоят. И ехать меньше суток.
Все дороги ведут в Рим? Вопрос не отвлеченный – если там и сейчас столь же пестрая толпа, с обилием приезжих, какая была, по утверждениям Маневича, до войны, наша задача облегчается на порядок. Реальная опасность может быть, если «Конрада Кертнера» узнают, тем более что для своей миссии он должен будет воспользоваться кое-какими старыми связями, а если возникнет еще какой-то знакомый знакомых? Или полицейский чин с хорошей памятью на лица, знающий фигурантов того «дела Кертнера»?
Вот для того и будем нужны мы – в темпе валить помеху и затеряться в толпе. И лучше бы уже по завершении миссии: продолжать, когда тебя активно ищут, это удовольствие много ниже среднего! А в городе своя специфика – насколько легче было бы работать на природе, в лесу. Мы-то справимся, думаю, не жарче будет, чем в Будапеште. Но вот Маневич сможет ли? Подлечили его, конечно – но даже на утренней разминке наматывать бегом круги вокруг лагеря для него было огромной проблемой! А про его боевую подготовку, рукопашку и стрельбу вообще молчу!
А въедливый, однако! Сразу просек, что мы какие-то не такие! Будто и не жили в СССР, и слова иногда проскакивают непонятные, но это лишь русский заметит (ну что делать, если, например, «круто» в это время привычного нам значения еще не имело?). Мы, понятно, не ответили, но вижу, что он гадать не прекратил. Когда вернемся, спрошу из интереса, к какой категории он нас отнес.
И главное, что он Рим знает. Мы, конечно, иностранцы – но зачем лишний раз внимание привлекать, ну а если прижмет, то путаться будет себе дороже! Есть на аварийный случай еще пара адресов, от Кравченко, вернее от парней его бригады, «надежные люди, помогут» – но так как никто еще это не проверял, то используем эти связи лишь в обстановке чрезвычайной. Штатно же – по завершении так же в поезд, вот только до границы не доедем. Потому что до того отправим телеграмму – и нас будет ждать группа прикрытия в указанном месте и в условленное время.
Интересно, по жизни Рим похож на то, что я видел когда-то в «Римских каникулах» с Одри Хёпберн? Вроде его в пятидесятых снимали, так что сильно измениться не должен.

Лев Маневич, Этьен. Рим, 18 февраля 1944 года 
До места добрались без происшествий. У вокзала Термини все такая же толпа, огромная и пестрая, в которой так легко затеряться. Не будь ее, я предложил бы, немного не доехав до Рима, пересесть на пригородную электричку, а затем выйти на одной из платформ в черте города. Но пересадка всей нашей компании с каким-никаким, а багажом привлекла бы внимание – так что неизвестно, что было бы лучше.
Месяц назад мне хотелось бы просто смотреть. На свободную жизнь, на этих беззаботных итальянцев, на красивых женщин, на витрины магазинов и театральные афиши, на автомобили и автобусы – все, чего не может видеть узник островной тюрьмы. Но я уже видел лагерь партизанского отряда, свежий горный воздух, синие ели – а еще была очень напряженная работа с людьми, как с нашими, так и с местными, итальянскими товарищами, желающими сражаться с фашизмом. Новобранцев было столько, что Кравченко говорил, еще немного, и придется формировать пятый батальон, потому что все четыре положенных по штату будут полностью укомплектованы. И кроме боевой и политической подготовки была культурная программа, которой также ведал замполит – в конце января очередной самолет с Большой земли привез кинопередвижку, и в большом сарае оборудовали зал для просмотра, каждый вечер показывали фильмы, что интересно, уже продублированные на итальянский: «Обыкновенный фашизм», «Брестская крепость» – и новые: «Молодая Гвардия», «А зори здесь тихие», «Белое солнце пустыни». Последним прислали «В списках не значился», про который говорили, что он и в Москве вышел на экраны уже в этом году. Там снималась американская актриса Вивьен Ли.
А каждый вечер перед сном и каждое утро после обязательной пробежки Брюс (я даже не знаю его подлинное имя), гонял меня персонально и беспощадно по полчаса, по часу, как позволяла обстановка. И говорил при этом:
– Вам, товарищ Этьен, на ринге выступать не понадобится. И часовых бесшумно вам снимать не надо. Но чтобы вы, если дойдет до боя, не мешали нам – этому я вас научу! А на будущее запомните, что рукопашка – это, во-первых, хорошее упражнение, уйти с линии огня, быстро выхватить оружие, а во-вторых, на дистанции вот так, вплотную, она не менее опасна, чем пистолет. Ну и, в-третьих, она учит, как использовать в качестве оружия совершенно безобидные предметы. И конечно, в-четвертых, она всегда при вас, и противнику до времени не видна. Отдохнули? Продолжим.
Я старик уже, сорок пять лет, а он лось здоровый. Хотя относится ко мне с искренним уважением, в официальной обстановке обращаясь «товарищ полковник». И снова повторяет, что это «лишь затем, чтобы вам живым назад лишний шанс был». А как сам работает, это надо видеть! Однажды он на физподготовке устроил «восемь человек на меня, желающие». Если меня побьете, дам лишние полчаса отдыха. Бить буду сильно, но аккуратно и не до смерти, так что не бойтесь. А вы меня – как можете.
Вышли, все парни крепкие и рослые, крестьянский труд способствует. И началось.
– О, мадонна! Танец смерти! – кто-то из девчонок вскрикнул. В отряде и женщины были, в основном, конечно, на кухне и санитарками. И у них тоже в привычку вошло на наши занятия смотреть.
Да уж, это на танец было похоже! На него наступают, с ноги на ногу неуклюже переминаясь, пытаются стенку построить, как в трактирной драке – а он между ними стелется стремительно, как пантера. И те, как кегли, валятся или разлетаются в стороны, товарищам мешая. Полминуты не прошло – из восьмерых никого на ногах нет!
Один, правда, после возражать стал – а если бы, а я бы… Так Брюс взял толстую палку, о колено враз не сломаешь, и две хворостины. Прутики отдал держать спорщику и еще одному, на них концами палку положил, как мост. И вдруг, совершенно не готовясь, рубанул ребром ладони – хворост цел, палка пополам. «Вопросы есть – что было бы с твоими боками, а также руками, ногами и черепушкой, если бы я бил по-настоящему?»
Видел я когда-то давно самого Харлампиева. Но это – еще уровнем выше! И движения совсем другие, и стойка, самбо больше на борьбу похоже, а это на французский бокс, руками и ногами, с захватами и бросками лишь на ближней дистанции. И система явно армейская – постановка движений такая, что легко после перейти к работе штыком, прикладом, ножом. Много же дома изменилось в нашей армии – откуда вы взялись такие? Спорить могу на что угодно, что Брюс в СССР не жил, по крайней мере до войны – несколько раз оказывалось, что он элементарных вещей не знает, мелочи, но житейские, без которых никак! И слова вроде русские, но со значением совершенно в сторону! То есть из эмигрантов, причем из богатой страны, где еще холодильный шкаф в квартире мог быть вещью совершенно привычной? И в речи его явные англицизмы мелькают – значит, Америка? Вполне реально – туда еще перед революцией много народу уезжало, за лучшей долей – ну а в пятилетки к нам, бывало, и сами американцы ехали насовсем, как герой романа Бруно Ясенского. И конечно же, разведуправление мимо такого кадра пройти никак не могло!
Однако же подготовка у него все ж не агента-нелегала, а чистого боевика. Хотя навыки агента тоже налицо. Он говорит – вам в помощь, были бы такие, как мы, в тридцать восьмом, вам бы сидеть не пришлось, вытащили бы! Узкая специализация – пройти, убить, взорвать, исчезнуть – таких даже при Троцком не было, когда курс на мировую революцию считался линией партии. Теперь же товарищ Сталин говорит, каждый народ сам решает, каким путем идти, социализма или капитализма, и даже Коминтерн распущен – но в то же время такие, как Брюс, готовятся целыми отрядами, чтобы работать, как сам он сказал, «и в военное, и в мирное время»! Ясно, зачем их на передовой держат – идет слаживание, тренировка, обкатка этого нового инструмента советской политики! На немцах отработка – для посторонних выглядит, как обычные действия фронтовой разведки и партизан. Интересная же жизнь наступит после войны для разведупра, а еще больше для заграницы, не желающей делать правильный выбор!
Ну вот, такси. «Хвоста» не вижу. Что вспоминаю-размышляю, не беспокойтесь, этому я раньше еще научился – информацию анализировать, занимаясь попутно совсем иным делом, жизнь заставила! Первым делом заселиться, не таскаться же по городу с вещами: и неудобно, и внимание привлекает. Раньше и вопроса не было бы – в самый лучший отель, факт проживания там, в глазах полиции, уже говорит о благонадежности! Но нельзя, хотя столько лет прошло, но могут там меня вспомнить и узнать! В то же время совсем уж третьеразрядные тоже не подходят – и полиция туда часто наведывается, и с уединением там не очень, да и могут банально обокрасть. Конечно, ничего особо ценного в чемоданах нет, но сразу подозрение, отчего в полицию не заявили? Значит, выбираем место, где обычно останавливаются паломники среднего достатка. И чтобы было не слишком далеко от церкви Святого Антония, куда нам надо, но и не близко, если отец Серджио подведет. Что будет прискорбно – есть у меня и другие знакомые среди служителей Церкви, но этот вариант самый предпочтительный.
Нет, отец Серджио не коммунист и даже не сочувствующий. Но тогда, в тридцать пятом, он обмолвился, что хорошо знаком с кардиналом Пичелли, еще отцы их были то ли друзьями, то ли однокашниками. И любопытно, отчего сам Серджио, человек весьма умный, хорошо образованный, с талантом политика, коренной римлянин, сидя на довольно скромном месте тридцать лет, как говорили сам, «в год Мессины я уже был тут», не казался ни обиженным, ни в опале. А если и правду шепнули мне однажды, что отец Серджио имеет не последний чин в жандармерии Ватикана (которая там аналог не патрульно-постовой службы, а скорее уголовного сыска и тайной полиции), тогда пост настоятеля небольшого храма на тихой улочке в самом центре Рима – это просто идеальное прикрытие.
Ну и такая мелочь – что кардинал Эудженио Пичелли в тридцать девятом был избран нынешним Папой под именем Пия Двенадцатого.
Внешне ничего не изменилось, будто и не было семи прошедших лет. Оставив «испанцев» в кафе напротив, откуда хорошо просматривалась улица, вхожу в храм. Спрашиваю у мальчика-служки, здесь ли отец Серджио – если ничего не поменялось, в это время дня он всегда был тут. «Да, сеньор, он сейчас выйдет!»
– Доброго здравия вам, сын мой. Желаете исповедоваться?
Да, это он, святой отец. Взгляд цепкий, оценивающий – пытается вспомнить, когда он меня видел. Узнал!
– Господин Кертнер? Однако же вы…
– Я, святой отец. Не откажете мне в исповеди?
Проходим в исповедальную кабинку.
– Желаете покаяться в грехах своих, сын мой?
– Нет, святой отец, грешником себя не считаю. Однако же располагаю информацией, чрезвычайно важной для Святого Престола. Имеющей самое прямое отношение даже не к безопасности, а к самому существованию Ватикана и сохранению жизни его святейшества.
– Можете вы передать эти сведении мне, сын мой?
– Нет, святой отец, имею приказ сообщить их лишь его святейшеству.
– Он очень занятой человек.
– Я не отниму у него много времени.
– Хорошо. Но я не могу ничего обещать. Где вы остановились?
– Я приду сюда за ответом завтра, в это же время. Послезавтра уже может быть поздно.
– Хотя бы намек, о чем информация?
– Немцы.
– Сын мой, подобные слухи ходят по Риму и всей Италии не первый день. И даже не первую неделю.
– Я хочу сообщить вам не слухи, а информацию.
– Хорошо. Да будет так, как вы желаете, сын мой.
После полумрака в храме уличное солнце режет глаза. Что там на улице происходит – вот ведь дьявол! Так захотелось выругаться, прямо в церковных дверях!
Возле входа в кафе напротив стоят итальянские полицейские. И четверо немцев. Разговор идет явно на повышенных тонах, немцы орут и жестикулируют еще больше римлян, даже через улицу отчетливо слышу брань. И вид у фрицев, как после пьяной драки – один хромает, второй хватается за бок, третий рукой трясет, и морды разбиты в кровь у всех. Насколько могу понять, немцы требуют от местных полицаев из кожи вон вывернуться, но найти и схватить злоумышленников, самым наглым образом оскорбивших честь и достоинство германской армии. Значит, Брюсу со товарищи удалось скрыться. Рехнулись они, что ли, – устроить драку, здесь и сейчас?
Мне до этого происшествия нет дела. Не спеша иду мимо, по своим делам, сворачиваю за угол – и через пару минут я уже в толпе на Виа Анхелито. Пройдя квартал, оборачиваюсь. В паре шагов позади идет Брюс. Других двух не вижу, но не сомневаюсь, что они где-то рядом.
Ну, помощнички! Это вам что, фронт?
– Так мы ж никого до смерти не убили… пока!

Капитан Юрий Смоленцев, Брюс. Рим, 18 февраля 1944 года 
Вечный город Рим… На Одессу похож!
Такой же шумный, многоцветный, суетный. И совсем не видно здесь, что война! Не то что следов бомбежек и обстрелов – и затемнения нет, и окна не оклеены. Бомбоубежища ни одного, чтобы на виду, и стрелками проход туда обозначен. Зениток на площадях, баррикад и противотанковых «ежей» на перекрестках нет. Зато штатской публики на улицах много больше, чем обмундированной. И вполне нормальное уличное движение – троллейбусы ходят, автобусы, автомобилей полно, причем не военных.
А вот семи холмов не заметил. Нет тут такого, как в Севастополе: вдруг крутой спуск по улице, так что у дома с разных торцов на один этаж больше, или вообще, лестница вместо тротуара. Но бывает, что как в той же Одессе, например, когда по Дерибасовской от музея к морю идешь, и вдруг овраг глубоко внизу. Или же, узкая улица, едва машинам разъехаться, вдруг в стороны расступается, и дворец впереди. А в старых кварталах такие лабиринты, заблудиться можно, если дорогу не знаешь. Еще, говорят, тут катакомбы есть, едва ли не с самых древнеримских времен, там и камень для стройки добывали, и христиане укрывались, а в нашей истории и партизаны в эту войну. В общем, город красивый, уютный. И погода хорошая – тут зима, как наша поздняя осень, снега нет, зато слякоть и тучи, но сегодня солнце, и даже, кажется, греет.
Впечатление портили лишь немецкие морды. Орднунг – даже на прогулке будто строем, смотрят все в одну сторону, куда старший взглянет, так же дружно карты и блокноты достают, пометки делают, и дальше маршируют, вытянувшись, словно аршин проглотили, толпу будто не замечают, распихивают плечом – впрочем, местные стараются сами дорогу уступать. Компаний таких, числом от трех до семи рыл, было довольно много, и пеших, и моторизованных, ездили открытые автомобили, и сидящие в них немцы так же крутили головами, будто по команде «равняйсь», оценивая красоты итальянской столицы. Или же рекогносцировку будущего поля боя проводя – читал, что так они делали в Дании в сороковом, за несколько дней до вторжения приезжали как туристы, не шпионы Абвера, а офицеры строевых частей, осматривали местность, куда будут высаживаться. И хрен с вами, живите пока, мы сегодня добрые, белые и пушистые, совсем не имеем цель вас убивать, успеем еще.
Местные полицаи нам хлопот не доставляли, совсем. В городе у нас даже документов на улице не проверили ни разу, тут комендантский час отсутствовал вообще, в военное-то время! Хотя патрули попадались – но как объяснил Этьен, мы не были им интересны, пока не совершаем что-то предосудительное. Полиция тут с мирного еще времени привыкла к толпам паломников и туристов, в том числе из самых экзотических стран. Даже с торговцами и в кафе мы могли сносно объясняться на нашем испано-немецком, не удивлюсь, если окажется, что тут и русский язык поймут.
На языке и погорели. Сидим в кафешке, никого не трогаем. Вкушаем национальную кухню, как, например, суп с поджаренным белым хлебом, яйцом и сыром. Макароны с рыбой, и конечно, пицца – а вот мяса почти нет, его здесь сыр заменяет. Ну и фрукты – когда еще так отъесться сумеем? Едим, поглядываем на улицу, когда там Маневич из церкви выйдет. Настолько обнаглели, что меж собой стали по-русски говорить (да разве это разговор? Так, пара слов – и мы же, по документам, русские белогвардейцы?). И шумно ведь в зале было! Четверо фрицев сидели от нас за три столика, как они услышали?
Встает сначала один, подваливает к нам, опирается на столик и начинает орать:
– Вы русские? Плевать, кому вы служите – все равно недочеловеки! Из-за таких, как вы, рейх терпит поражения, от Сталинграда до Одера! Потому что каждый раз кто-то – макаронники, лягушатники, поляки – трусливо бежали, оголив фронт! А германский солдат непобедим и единственно достоин владеть Европой!
Пьян в дупель, но на ногах держится. Его уже кто-то из своих, оставшихся за столиком, пытался одернуть – сядь! А этот еще больше распаляется: «Вы есть славянские сорняки на нашем арийском поле, и я вас сейчас буду выпалывать!» И лапает кобуру.
Что немцы пистолет вешают не как мы, а на живот слева, это может быть и удобнее доставать, не надо руку за спину заводить. Но блок поставить легко, когда ты рядом. В одно движение привстаю, левой рукой придерживаю его лапу с парабеллумом, а правой бью немца снизу в челюсть основанием ладони, пальцы собраны в «медвежью лапу». Так и напрашивалось теми же пальцами прямой в кадык, но тогда я бы фрица убил. А это сейчас было совершено лишним, тогда нас искать и ловить будут уже всерьез. Ну а драка в кабаке – мы ж «испанцы», резал я их под Ленинградом в прошлом году и знаю, что в «голубой дивизии» немца на нож поставить почиталось за честь. У немца голова мотнулась назад, но он не упал, потому что я ему запястье не отпустил – а если он лежа в меня шмальнет? Однако нокдаун – подхватываю его руку с пистолетом еще и своей правой, и перевожу на «санке», да как можно резче. Что в итоге – сложный перелом в запястье или всего лишь разрыв связок? Немец воет и ложится, парабеллум остается у меня в руке, кладу на наш стол. Все это – за две-три секунды.
И тут оставшаяся троица фрицев встает и идет на нас. Кобур не трогает, это хорошо, а то пришлось бы и нам стрелять. Немецкая манера драться – мебель аккуратно обходя. Я не немец, пинком опрокидываю столик перед собой на ноги тому, кто заходит слева (только что кто-то за этим столиком сидел, теперь вокруг нас пустое пространство, посетители кафе шарахнулись в стороны). И правому немцу обманное движение рукой, подсечка, и по потерявшему равновесие прямой в голову и ногой в живот. И успеваю встретить третьего, который был посередине. Валька тем временем уложил того, который оббегал стол, а Скунс вырубил однорукого. Ну а теперь делаем ноги, не хватало нам лишь разборок с местными полицаями!
Парабеллум Скунс успел сунуть в карман. А заодно прибрать бумажник у того же фрица с покалеченной рукой. Когда после заглянули внутрь, нашли удостоверение гауптшарфюрера (обер-фельдфебеля) 500-го парашютного батальона СС, деньги, фотографию белобрысого пацана лет семнадцати и письмо-уведомление, сегодня полученное, судя по штемпелю, что младший брат этого самого фрица был убит под Зееловом. Но это было после, уже в отеле, а тогда нам пришлось срочно делать ноги. Причем я успел кинуть деньги на стойку у кассы – хозяин кафе в чем виноват? Заодно меньше у него будет желания выступать свидетелем, когда прибегут полицаи.
Пришлось лишь издали смотреть, когда выйдет Маневич. Ну, а дальше пробежаться по переулку и догнать было совсем несложно. Что он нам сказал, когда мы оказались наконец без посторонних ушей, приводить не берусь. Больше всего его беспокоило, что завтра надо снова в то же место. А если кто-нибудь там нас запомнил и, вновь увидев, в гестапо сообщит? Немцы здесь пока в патрулях не ходят и облав не делают, но слышали мы, ездят по ночам какие-то в штатском, вламываются, хватают – значит, у гестапо уже в Риме свои оперативники есть? С другой стороны, а что мы сделать могли? Чтобы тот фриц кого-то из нас пристрелил?
Вот, не поминай черта всуе, непременно заявится! Поболтались мы по Риму еще немного, местность и обстановку оценивая, в отель вернулись. Посидели еще, делясь наблюдениями, кто чего заметил. И спать. Не принято тут допоздна сидеть – телеящиков пока еще нет; понятно, что из театров и всяких ночных заведений возвращаются и за полночь, но сидя дома спать ложатся по нашей мерке непривычно рано, часов в девять-десять. Спим чутко, и секретки на дверях – посторонний быстро и без шума не войдет. Около двенадцати слышим, подъезжает машина, останавливается внизу, двери хлопают, и еще через минуту по лестнице на наш третий этаж топот ног. И стук кулаком в дверь.
– Немедленно открыть! Гестапо!

Штаб группы армий «Карантания». Падуя, 18 февраля 1944 года 
Присутствуют: фельдмаршал Эрвин Роммель, полковник Клаус фон Штауффенберг, полковник Мерц фон Квирнгейм.
– Здравствуйте, господа, очень рад вас видеть, проходите, присаживайтесь, – приветствовал гостей Роммель. – Прошу вас, кофе, коньяк.
– Благодарим вас, герр фельдмаршал, – ответил Штауфенберг. Несмотря на разницу в чинах, он держался на равных с хозяином кабинета. Поскольку в данный момент оба берлинских гостя выступали в роли посланцев и переговорщиков от ОКХ (штаб сухопутных сил Германии).
– Прошу вас, господа, без чинов, – предложил усталый Роммель. – Итак? Что было на Одере – и не вошло в официоз? Мы, конечно, давно не были дома, сражаясь за рейх во всяких отдаленных местах, но когда берлинское радио начинает восславлять героизм наших солдат и стыдливо умалчивает о реальных победах и захваченной территории, это наводит на мысли. А фантастические цифры русских потерь вгоняют в меланхолию – если, как утверждает Геббельс, мы убиваем по миллиону русских каждую неделю, герои панцерваффе сотнями жгут русские Т-54, а в люфтваффе все такие, как Хартман, «истребитель русских асов» – и однако же, не мы под Москвой, а русские под Берлином, то воевать с таким врагом безнадежное дело. Ясно, что у Зеелова мы не победили – но может, хотя бы сравнялись с русскими по очкам? Герр Штауфенберг?
Полковник покачал головой:
– К сожалению, все гораздо хуже. Поскольку я официально, по заданию ОКХ, занимался сбором и анализом информации с целью обобщения боевого опыта и учета русских тактических и технических новинок, то владею материалом, как, наверное, никто другой. Мое заключение – русские удивительно быстро прогрессируют в искусстве войны. Каждое последующее сражение на Восточном фронте показывает с их стороны что-то новое, ранее не встречавшееся. И это становится страшно.
– Насколько я мог судить отсюда, битва между Вислой и Одером в общем была похожа на то, что прошлым летом случилось за Днепром, – заметил Роммель, – те же танковые клинья, взаимодействие с пехотой и артиллерией, натиск, упорство, быстрая реакция на изменение обстановки. И, к сожалению, количественное и качественное превосходство их вооружения. Танк Т-54 – подвижность «тройки», броня и пушка «тигра». Самоходки, с пушкой тяжелого калибра, но на шасси среднего танка, очень опасны во второй линии атакующих боевых порядков, где их трудно достать, а они выбивают все. Очень частая поддержка передовых танковых подразделений реактивной артиллерией и сверхтяжелыми минометами, от огня которых не спасают никакие полевые укрепления. Штурмовая пехота, четко взаимодействующая с танками, поголовно вооруженная не МР, а автоматическими карабинами, достаточно хорошо обученная. Все это уже было – естественно, за прошедшее время получило у русских развитие, было отработано, выросло количественно. Я что-то упустил?
– Вы совершенно правы, – ответил Штауфенберг. – С одной поправкой: это были русские новинки прошлого года. Хотя и тут кое-что изменилось: четко отслеживается тенденция русских вместо танковых клиньев пускать на нас «волну», подвижный фронт. Танковые армии сохраняют свою роль – но кроме них вперед идут и передовые, полностью моторизованные корпуса прочих, «общевойсковых» армий. Что чрезвычайно затрудняет нам контрудары по флангам и коммуникациям передовых отрядов. Но я хотел сказать о другом. Форсирование Одера – как это было проведено!
– И в чем же отличие от Днепра и Вислы? – спросил Роммель.
– В том, что там русские имели исходный рубеж уже на берегу. Если же они выходили на большую реку в ходе наступления, то могли захватить с ходу плацдарм за ней лишь в случае, когда мы по какой-то причине не могли контратаковать. Здесь же русская морская пехота форсировала Одер практически с марша, после наступления в несколько сотен километров, и удержалась, не только приняв контрудар танковой армии СС, но и сохраняя боеспособность еще несколько суток. Такого не было никогда, и спроси прежде меня, или любого другого военного профессионала, был бы ответ – это невозможно!
– Ну, фанатизм русских известен!
– Фанатизм позволяет всего лишь взять максимум от имеющегося. Русские же показали морскую пехоту нового поколения – амфибийные штурмовые части, специализированные на захват и удержание плацдарма за водным рубежом. Полностью моторизованные, что позволяет им идти следом за передовыми танковыми отрядами. На плавающей технике, что дает возможность переправляться с ходу, даже в отсутствие мостов. Имеющие легкую броню и противотанковую артиллерию, что придает боевую устойчивость даже против немедленной танковой контратаки. И моторизованные же тылы, обеспечивающие как транспортировку необходимых запасов на первое время, так и снабжение своей группировки на другом берегу.
– А вам не кажется, что русские этим своим оружием нацеливаются не только на нас, – произнес Роммель, – но и, например, на Англию, завтра? Если к этому добавить еще и десантно-высадочный флот. Но это так, к слову.
– Затрудняюсь сказать, – ответил Штауфенберг. – Пока же они великолепно научились форсировать реки. Могу предположить, что будет, когда они дойдут до Канала… На Одере они применили еще одну новинку, ошеломившую наших саперов. Можете представить, возведение понтонной переправы через такую реку, как Одер, всего за двадцать минут? Полноценной переправы, по которой могут идти тяжелые танки! И не одной, а четырех, которые были сооружены русскими в ночь на третье февраля и утром – по строительству последней есть точные данные от наших наблюдателей, с которыми я после разговаривал сам, засечено время возведения: двадцать четыре минуты! Насколько можно было рассмотреть с большого расстояния, русские применили понтоны, самораскрывающиеся на плаву, как складная койка: один автомобиль – одно готовое звено моста, в отличие от прежней схемы, когда такое звено собиралось уже на воде из трех звеньев, разгружаемых с трех грузовиков. Заметьте, что это произошло через сутки с небольшим после выхода русских к Одеру! Можно предположить, что русские, не надеясь заранее, что им удастся захватить мосты в Кюстрине целыми, решили подстраховаться. В итоге, повреждение железнодорожного и шоссейного мостов бомбовым ударом 2 февраля практически не сыграло роли в битве за плацдарм. А мы впредь должны быть готовыми, что любая русская танковая армия, выйдя завтра на Эльбу или Рейн, через сутки окажется на другом берегу. Раньше считалось, что водная преграда на пути наступления – это всегда время для организации обороны и строительства укрепленного рубежа. Теперь оказывается, что времени у нас не будет. Нам сейчас готовить фронт по Эльбе? Иначе рискуем уже не успеть. Если вспомнить Днепр, когда русские нанесли главный удар не с одного из плацдармов, а форсировав реку в новом месте – эта техника теперь им позволяет и такое. Но держать по всему Одеру такую же плотность, как против Зееловского плацдарма, у нас просто не хватит войск!
– Так все же, итог битвы под Зееловом? – спросил Роммель. – Можно хотя бы надеяться, как утверждает берлинское радио, что «мы остановили врага – Берлин спасен»?
– Вряд ли русские намеревались сразу идти на Берлин, – ответил Штауфенберг. – Но тогда они полностью выполнили свою задачу: захватили и удержали «шверпункт», ключ к нашей обороне. Они тоже понесли потери, но вполне восполнимые – и что будет, когда они через месяц или два, приведя войска в порядок и подтянув тылы, действительно пойдут на Берлин, мне страшно представить. Боюсь, что столицу мы не удержим.
– Да вы пессимист!
– Один из моих подчиненных, помешанный на статистике, произвел подсчет. Соотношение сил, наших и русских, по состоянию на второе февраля, только танки, чтобы легче считать. У нас в двенадцати танковых дивизиях было около двух тысяч единиц, в том числе 200 «тигр-Б», 100 «тигров», 800 «пантер», 200 «четверок», 150 «ягдпантер», 200 «штугов», 250 «мардеров» (цифры грубо округленные). У Катукова было установлено, 50 КВ-54, 100 СУ-122-54, 100 новейших Т-54-100, и 350 Т-54-85. Примем последний за счетную единицу – первый же за полторы, ну а прочие за 1,25 – получим в итоге 675 единиц суммарной боевой мощи. Далее, наши эксперты согласились, что следует принять «Тигр-Б» за единицу, «тигр» и «ягдпантеру» – за 0,7, «пантеру» – за 0,5, Т-4 и «штуг» – за 0,125, «мардер» – за 0,08. Итого получаем 845. Где трехкратное превосходство – и это накануне сражения! Замечу также, что у русских учтена только одна, Первая танковая армия – а буквально на второй-третий день подошли еще две, и это не считая отдельных танковых и механизированных корпусов. А у нас это было все, что мы имели на Берлинском рубеже, и получаемые пополнения даже не покрывали потери! Причем цифры по «тиграм-Б» и «ягдпантерам» – это все, что имеет рейх, на другие фронты эти машины не поступают вообще. Учтите еще, что русские имеют возможность ремонтировать часть своих подбитых танков, у нас же процент безвозвратных потерь заметно выше, эвакуация с поля боя даже «пантеры», не говоря уже о «тигре-Б», это чрезвычайно сложная задача, из-за веса и особенностей ходовой части – при подрыве на мине, из-за шахматного расположения катков, намертво клинит ходовую по соответствующему борту, и вытянуть танк можно лишь волоком. Когда у «четверок» и всех русских танков достаточно натянуть гусеницу и дохромать до ремонта на буксире или даже своим ходом. Сейчас, когда сражение затихло, у Манштейна в строю осталось чуть больше восьмисот танков, и это, повторяю, с учетом пополнений. Мой вердикт – еще одной такой битвы мы не выдержим. И когда русские подойдут к Берлину… Два города, Кюстрин и Зеелов – один сдался без боя и совершенно не пострадал, другой же превращен в ровное место с грудами камней всего за неделю боев. Мы будем сражаться, но не победим.
– То есть вы исключаете «чудо на Одере», даже теоретически?
– «Чудо на Марне», «чудо на Висле» были ударом сосредоточенной обороны по противнику, растянувшему коммуникации. Сейчас же русские пойдут на Берлин, подтянув тылы, собрав мощный кулак, и всего на пятидесяти километрах! Ну, если только они очень грубо ошибутся – но после того, как они переиграли нас под Зееловом, где у нас как раз были шансы на повторение «Марны», я бы на такое не надеялся. Кроме того, у русских в колоде есть еще один козырь. У меня есть показания русского капитана, перебежчика…
– А что, от них к нам еще есть перебежчики? Скорее, это похоже на провокацию от русской разведки.
– Он из города Лемберга. Его семья была арестована НКВД за связь с украинскими повстанцами, и он испугался, что его тоже сейчас арестуют. И не придумал ничего лучше, как перебежать к нам – и кстати, примерные данные по численности Первой танковой армии русских, это тоже его показания. Он утверждает, что будучи временно привлеченным к исполнению функции штабного оператора Первого Белорусского фронта, видел странный прибор, вроде планшета с картой, причем изображение было цветным, светящимся и двигалось!
– То есть как?
– Значки на карте двигались сами. Были еще клавиши, как на пишущей машинке, и еще какое-то устройство с проводом, которое свидетель затруднился внятно описать. Но при подведении отметки к значку, обозначающему дивизию, высвечивался текст с информацией – боевой состав, наличие запасов, даже фамилия командира. На приборе работал офицер НКВД, всегда сопровождаемый охраной, как сам командующий фронтом – в функции же оператора входило регулярно сообщать этому офицеру текущие сведения. Причем была возможность еще и разыгрывать предполагаемый ход битвы – что будет при каком решении. Свидетель слышал разговор, что якобы еще с прошлого года такие машинки применяются в ПВО, теперь решили попробовать и на суше. И весь прибор имеет вес и размер небольшого чемоданчика, легко переносимого одним человеком.
– Я слышал что-то подобное и у нас… Работы Цузе!
– Я консультировался с ним самим. Он пришел в возбуждение, заявив, что его «Z3» предлагался «толстому Герману», но было отказано, а теперь русские, оказывается, опередили! Теоретически счетная машина на такое способна – вот только она должна быть размером не с чемоданчик, а с несколько шкафов. Также устройством вывода информации может быть телевизионная трубка – но чтобы изображение было цветным? А сделать такой экран плоским невозможно в принципе. В то же время непонятно, зачем свидетелю лгать, такая игра полностью лишена смысла. Если же это правда… Тогда, оставив технические детали, можем лишь принять, что русские теперь превосходят нас и в управлении войсками. Я всего лишь полковник, герр фельдмаршал, но будь я на месте фюрера… Война на Востоке проиграна – спасением может быть лишь мир. Любой ценой!
В комнате повисло тягостное молчание.
– Насколько я понимаю, – наконец произнес Роммель, – и все крики Геббельса про «вундерваффе» – это тоже не более чем пропаганда. Это правда, что ефрейтор дозволял Манштейну применить химическое оружие?
– Правда, – кивнул Штауфенберг. – Но даже у Манштейна ума хватило… И есть еще одно обстоятельство: в русской памятке по защите от химии, переданной нам, было не только про зарин, но и про зоман, намного более убойный, но еще не принятый на вооружение, даже производства в промышленных масштабах еще нет. А русские, вероятно, уже его имеют? Тогда мне страшно, что в ответ начнет падать на наши города! А ведь ефрейтор вполне может додуматься «хлопнуть дверью» в самый последний момент – тогда русские не будут с нами ни разговаривать, ни брать в плен. Если в Германии еще останутся живые. Англосаксы ведь тоже не удержатся!
– Мы уже потеряли треть «цветущих возрастов», как французы в ту войну, – произнес доселе молчавший фон Квирнгейм. – Правда, с учетом попавших в русский плен. Сейчас в строй ставят семнадцатилетних, и ходят разговоры, что собираются снизить возраст еще на год, по крайней мере для ПВО. Это будет уже не война, а истребление германской нации. Надо завершать – что мы можем сделать реально? Я полагаю, герр фельдмаршал, что вы собрали нас не просто для абстрактного разговора?
Роммель посмотрел на фон Квирнгейма. И кивнул ему: «Ваше слово!»
– Я имел беседу с моим старым знакомым из русской военной разведки, которого я прекрасно знаю еще с двадцатых годов, когда наши армии тесно сотрудничали, – начал Квирнгейм. – Не спрашивайте меня об обстоятельствах, достаточно, что я передам вам суть нашей беседы. Первое: русские не верят англосаксам, считая их вечными врагами любой России, хоть царской, хоть большевистской. Русские убеждены, что конец нынешней войны станет началом новой войны, войны между СССР с одной стороны и Великобританией и США с другой стороны. Второе: почему-то они уверены, что в этой войне танковые и воздушные армии будут только средством сдерживания, а главным оружием станет, как выразился мой знакомый, стратегическая триада – технологии, финансы, мировой рынок. Но тогда СССР никак не заинтересован в уничтожении научно-технического и промышленного потенциала Германии. Также им понадобится и наша военная сила – в качестве европейской шпаги. Естественно, все это подразумевает, что мы станем русским вассалом. Полный контроль за экономикой, политикой и вооруженными силами Германии сроком на пятьдесят лет; в дальнейшем контроль будет постепенно смягчаться – за это время, как они вполне справедливо считают, они накрепко привяжут Германию к себе. Альтернатива – наше уничтожение и как нации, и как государства. Поскольку русские категорически не допустят дальнейшего существования Германии в качестве врага – как сказал мой собеседник, «Две Великие войны за тридцать лет – это недопустимо много, и мы не хотим, чтобы еще через пару десятилетий наши дети опять погибали на фронте, сражаясь против вас». Естественно, нам придется заплатить за все, разрушенное нами в России, но как я сказал, русские совершенно не заинтересованы нас разорять и пускать по миру. И лица, виновные в военных преступлениях, как и вожди рейха, развязавшие эту войну, должны быть наказаны – это также обсуждению не подлежит. Лично мне русские условия кажутся вполне приемлемыми!
– Меня смущают размеры фольксармее, – заметил Роммель. – Всего пятнадцать – двадцать дивизий в армии мирного времени, хотя надо заметить, русские намного щедрее англичан и французов – нам будут дозволены и панцерваффе, и люфтваффе, и полноценный флот.
– Я задал этот вопрос герру Иванову, – ответил Квирнгейм. – Он ответил мне, что, во-первых, по их оценке, после потерь, понесенных Германией, это предел, который может позволить себе Германия в течение ближайших двадцати лет лет, во-вторых, после увеличения призывного контингента, размер фольксармее будет увеличен, в-третьих, на складах, находящихся под совместным контролем Советской армии и фольксармее, будет храниться мобзапас, достаточный для развертывания еще восьмидесяти дивизий.
– Весьма щедро с их стороны, – заметил Роммель. – Я бы согласился и на мобзапас, находящийся исключительно под русским контролем. Но давайте перейдем к конкретным делам. Отчего я собрал вас именно сегодня. На меня вышел мой знакомый по Франции, группенфюрер СС Рудински. Должен заметить, что Рудински совершенно не похож на эсэсовских мясников. Вообще, он человек необычный – этот человек одновременно и высококлассный оперативник, и превосходный следователь, своего рода Шерлок Холмс нашего времени. Герр Рудински сообщил, что ему известно о нашем заговоре, подтвердив эти слова материалами, вполне достаточными, чтобы все присутствующие предстали перед комиссией «1 февраля». Он заверил меня, что эти материалы будут немедленно уничтожены, равно как и агенты, донесшие на нас, чтобы стопроцентно гарантировать нашу безопасность, но при условии, что мы перейдем от бесконечных дискуссий к действию, поскольку времени осталось мало.
– Это не может быть провокацией? – спросил Квирнгейм. – Разоблачить заговор ради собственной карьеры.
– А смысл? – ответил Роммель. – Если он уже мог это сделать? Не предупреждая нас. К сожалению, все обстоит гораздо хуже. Помните, в прошлый раз мы чисто академически обсуждали последствия нашего нападения на одно очень маленькое европейское государство с очень большим правителем, представляющим Бога на земле? Так вот, Рудински сказал, что ефрейтор отдал такой приказ. Можете предположить, что начнется и в Италии, и по всей Европе?
– О, дьявол!

Капитан Юрий Смоленцев, Брюс. Рим, 18–19 февраля 1944 года 
Приплыли. Песец пришел. Значит, сейчас будем с него шкуру снимать, на шапку.
Судя по звуку мотора, там явно не грузовик, а легковушка. Хотя может быть и «Опель-блиц», полуторатонка размером с нашу «Газель», и отделение солдат в кузове. Но нет, когда десяток мужиков в подкованных сапогах прыгают на землю, было бы слышно, да и железом бы кто-нибудь лязгнул, и уж конечно, сержант бы команды отдавал. Если только там не волкодавы, по нашу душу – нет, такие и предупреждать бы не стали, вломились бы тихо и сразу, третий этаж всего, и крыша соседнего дома прямо перед моим окном.
И стучат не к нам, а к Маневичу! Ну да, мы же в гостиницу порознь заселялись: Этьен Лакруа отдельно, мы чуть после подошли. И вроде как уже здесь «познакомились», для постояльцев и персонала. Выходит, это Этьен в чем-то прокололся, что им заинтересовалось гестапо? Неужели опознали? А мы вроде в стороне? Что ж, как раз для такого случая мы товарищу Маневичу и приданы.
Одеваемся как в казарме – за сколько-то секунд. И вываливаемся в коридор, изображая встревоженных соседей – эй, что здесь происходит? Скунс держит наготове «астру», хотя мы его предупредили – стрелять лишь в самом крайнем случае. Мы с Валькой выглядим безоружными. Вот только у меня в рукаве метательный ножик, уже готовый к броску, и еще кое-какой холодняк, могу выхватить в долю секунды. У Вальки то же самое, хотя он так кидать ножи не умеет, но в рукопашке всяк посильнее местных кадров. А дистанция, на которой здесь будем работать, очень мала.
Да, место действия забыл описать. Гостиница – не отель «Хилтон», а домик на шесть соток. На первом этаже стойка портье, зал-столовая, кухня и апартаменты хозяев, пожилой уже супружеской пары. Три этажа, узкая и крутая лестница – двоим с трудом разойтись. На втором и на третьем по четыре номера, коридорчики узенькие, пространства нет – драться тут, как в лифте. Таких маленьких гостиниц, ресторанчиков и кафе в Риме много – содержать их относительно дешево, а выручки хозяевам на жизнь хватает. Но сейчас существенно то, что стволы достать никто из тех двух хмырей уже не успеет.
Именно так (в книжках) выглядят агенты гестапо – кожаные плащи с поднятыми воротниками, шляпы надвинуты на глаза. Но вот сомнение у меня, точно ли немцы, рожами на римлян больше похожи – хотя могли и австрияки или южногерманцы быть. Трое нас на них двоих – и не учили вас в тесноте работать! Лопочут что-то по-итальянски, хотя и наглым тоном – просят, наверное, убраться и сидеть тихо, пока не за нами пришли. И чего вы на Скунса коситесь, придурки – вот что делает оружие напоказ, его считаете наиболее опасным! Вырубаю первого и успеваю еще помочь Вальке. Хлипкие какие – а ведь говорили нам, что агенты гестапо тоже обучаются рукопашке: работе кастетом, дубинкой, ножом, ну и конечно, «раз-два, руки за спину» – эти же и дернуться не успели!
В темпе затаскиваем тушки в номер, наконец появляется и Маневич. Оставляем Скунса вязать руки гостям, я на крышу, очень осторожно и бесшумно (перед сном еще проверил, не гремит ли железо, как и куда спуститься можно), Валька сначала к окнам, затем вниз. Легковушка стоит у самых дверей, пешком ходить ленитесь, придурки! И еще один хмырь бдит под окнами – за углом стоишь, тебя же шофер, в машине оставшийся, не видит! По водосточной трубе спускаюсь вниз – и этот тип появляется из-за угла. Как услышал? Но я успеваю присесть, и он в первые полсекунды меня не замечает, не сразу привыкает глаз со света под фонарем к полутьме дворика: человеческую фигуру бы различил, а какой-то комок ниже пояса, на земле? А следующей полсекунды у него нет. Выдираю пистолет из пальцев тушки – вроде живой пока, полчасика так проваляется, не меньше. Теперь могу и Вальке помочь – бегу к двери, за два угла поворот. Мда, а это уже перебор вышел!
– Бить неудобно было, – оправдывается Валька, – и он успел руку вниз дернуть, ствол хотел достать. Вот и вышло – в висок. Холодный.
Не было печали! Отчего я тех, наверху, и даже топтуна под окнами насмерть не бил? А подозрение возникло, что это никакое не гестапо, а ребята из ватиканской жандармерии. Для святых отцов, в их городе человека найти не проблема – а может быть, и проследили Маневича от церкви, хотя мы и смотрели, одного «топтуна» срисовали бы, ну а если сеть, когда несколько человек ведут, постоянно сменяясь? И если Папа отнесся серьезно, то вполне мог приказать: «А доставьте мне этого немедленно, не дожидаясь завтра, когда он придет». И убивать насмерть папских людей – ну совершенно не поможет переговорам!
Запрыгиваю в машину, отваливаю тело шофера и гоню во дворик, от чужих глаз подальше – хорошо, с местной автотехникой научили обращаться. Запихиваем того, кто в отключке, на заднее сиденье, руки связав и пасть заткнув. И наверх – разбираться, кто ж это к нам пожаловал?
Не гестапо! Ксивы какие-то мутные, на итальянском. Маневич переводит, что такой-то является вольнонаемным агентом «народной милиции». И пистолеты – у агентов гестапо «Вальтер ПП» наиболее вероятны, или уменьшенная версия «ППК», или маузеры, не те, у которых ствол длинный и деревянная кобура, а компактные, с магазином в рукоятке, и такие делала фирма как полицейское оружие. А у этих – у двоих «беретты» тридцать четвертого года, стандартное оружие итальянской армии, у третьего «беретта» более ранняя, калибром 7,65, у четвертого вообще какой-то раритет, я даже опознать не смог, Маневич посмотрел и сказал, вроде «бриксиа», был такой у итальянцев в ту войну. Неужели и впрямь люди из Ватикана?
Хотя, а с чего бы ватиканцам так маскироваться? Ладно, могли в первый момент гестаповцами назваться, для впечатления или проверки. Но тогда у них и настоящие удостоверения должны быть, и возможно даже, гестаповские, если такая игра – а «народная милиция» тут при чем? Сейчас разбираться будем – и если будет больно, не взыщите, времени у нас мало, а информация нужна.
Между тем в гостинице нездоровое оживление, что нам очень не нравится. Появляется хозяин, сеньор Луиджи, поднятый ночным портье (весь персонал – это хозяин с хозяйкой, которые сами за стойкой вахту несут, еще паренек, какая-то их родня, им на подмену, и вроде на кухне еще кто-то), в коридор высовываются постояльцы, числом до десятка (тут полная демократия – хочешь, плати за весь номер и живи один, а хочешь, хоть вшестером, если в складчину). Чтобы пресечь любопытство, тычу сеньору Луиджи в нос жетон тайного агента гестапо (один из тех, что в Будапеште взяли) и с грозным видом приказываю, как чеховский герой, «не толпись и расходись по домам», все под контролем, и упаси боже после лишнее болтать. Хозяин отчего-то бледнеет и, тряся головой, клянется мадонной, что все осознал. Возвращаюсь к гостям.
Допрашиваем порознь, благо номеров два. Валька со Скунсом притаскивают из машины и третьего «гестаповца». Гости поначалу ведут себе нагло и даже пытаются угрожать, но когда до них доходит, что жизни их, не говоря уже о здоровье, в данный момент стоят ну очень дешево, начинают давать информацию. Ну и картинка нарисовалась – даже Маневич такого не ждал!
Кто сказал, что эскадроны смерти – это сугубо латиноамериканское изобретение? Верно, такого не знали ни рейх, ни СССР, ни США с Англией – ну кто бы позволил совершенно левым личностям делать работу контор? Это допускается, лишь когда факт репрессий надо скрыть от общественности, что иностранной, что своей, но зачем таиться сильной державе (а не какому-нибудь Сальвадору, озабоченному сохранением своего имиджа)? Ну, еще когда в стране смута и каждая из политических сил спешит обзавестись собственной бандой для сведения счетов – так было в Испании в тридцатых. Но ведь и в Италии сейчас похожая картина!
Разброд даже в правящей верхушке. Дуче, король с наследником, маршал Бадольо, другие фигуры в генштабе, банкиры, промышленники – и спор, под кого ложиться (а также, конечно, «кто виноват»). И еще немцы затесались – которым пока приходится внешнее приличие соблюдать, да и руки коротки, весь персонал представительства собственно гестапо в Риме, несколько десятков человек! Так что «люди в черном», кто ночами врывается в дома и хватает «подозрительных», это не немцы, а местные – работающие по приказу куратора от гестапо. Куда и сдают арестованных – и что с ними после, неизвестно. И работают не за идею, а за жалованье – за каждого доставленного немцы платят отдельно.
А где финансовые интересы, там и конкуренция. И желание работать уже не на государство, а лично на себя. Потому нередко хватают и тех, с кого можно что-то взять. В основном евреев, против такого немцы точно возражать не будут, если до гестапо дойдет, и богатых приезжих. И граф Этьен Лакруа показался им как раз такой фигурой.
– Пьетро донес, племянник хозяйский. Он нам всегда на богатых клиентов указывает, за малую долю.
Ну, сучонок – разберусь я еще с тобой, когда съезжать будем. А отчего просто не грабили – ведь он ключи от номеров запросто дать мог?
– Так репутация у заведения. Если здесь часто обворовывают, кто сюда поселится? А арестовали, тут претензий быть не может.
– И куда после арестованных девали? Немцам не сдать ведь, на кого приказа не поступало?
– Известно куда: ножом по горлу и в катакомбы. Место знаем, куда труп сбросить, сто лет не найдут.
Так вы и товарищу Маневичу такое готовили? Вот было бы, если бы он поехал один! Ну так не обижайтесь, если и с вами так же! По одному отводим неудачливых бандитов к машине и перед тем, как запихнуть внутрь, ломаем им шеи, чтобы кровью не замарать. Про катакомбы спросили, но место неудобное и ехать далеко. Так что избавляться от вас проще будем.
Кстати, сгубила фраеров еще и банальная жадность. Ну зачем так спешить, в первый же день, толком не разведав? А было у них однажды, что жертва по приезде успела ценное в банковскую ячейку положить, и вышел облом! Потому теперь старались сразу. И нас сначала приняли за конкурирующую организацию, эти банды, оказывается, и меж собой воюют, успев город Рим на зоны охоты поделить – вот только немцам до этих терок нет дела, и «при исполнении» границы не признаются, что дает широкий простор влезать на чужую территорию, но если таких ловкачей ловят… Мафия у них тут!
Как запихнуться в машину хрен знает какой итальянской марки – на «эмку» похожа – всемером, даже считая, что четверо покойники? Маневич тоже поехал, сказав, что Рим хорошо знает – а Скунса на хозяйстве оставили. Выехали к реке Тибр, там место было удобное, вполне могла машина в воду и сама сорваться, на повороте. Рассадили мертвецов, как положено, и дали по газам. Булькнуло лишь – найдут, конечно, но на телах ран от огнестрела и холодняка нет, так что на первый взгляд сойдет за несчастный случай. Хотя Валька бурчал, проще было там же рядом, в паре кварталов, всех жмуров в канализационный люк – а теперь назад пешком. Так машину все равно отгонять пришлось бы!
– А зачем отгонять, ездили бы пару дней сами.
– Валь, ты смеешься? Тут, конечно, в сравнении с нами бардак, но не до такой же степени? Откуда у «испанцев» машина? Тут вроде проката автомобилей нет еще.
– А немцы где берут? Я видел – фрицы сидят, а номера местные.
Назад вернулись без происшествий. И завалились спать, оставив Скунса дежурить, затем под утро его Валька сменил. Надо все же место дислокации менять, раз нашумели. Но не ночью же съезжать – подозрительно будет!
Завтракаем. Первыми мы спустились, затем и Маневич сошел. Время уже позднее, одиннадцать часов. Я думаю, что если сейчас уезжать будем, то успею еще сучонка Пьетро найти – убивать не буду, зачем еще один жмур, но вот можно так по организму настучать, что после обязательно инвалидность будет, а через месяц, три, полгодика, как повезет – совсем как Павка Корчагин, в инвалидной коляске. Сидим спиной к стене, лицом к дверям, это уже в привычку вошло. И тут входит дедок на вид лет под шестьдесят, но крепкий еще, лицом на артиста Джигарханяна похож – машина не подъезжала, значит, пешком пришел? Подходит прямо к столику, где я и Маневич сидим, и вежливо спрашивает: «Дозволите ли?» – по-немецки!
Ну очень спокойно и уверенно – я сначала даже подумал, что это кто-то из агентов товарища Этьена. Валька со Скунсом за соседним столиком лишь покосились, и снова «держат дверь». Оцениваю гостя – а ведь, несмотря на возраст, физически еще ничего, со мной бы не справился, но такого, как Маневич, в рукопашке сделал бы однозначно! И взгляд холодный, пронизывающий – охотника, а не жертвы. Одет в штатское, под пальто строгий костюм с галстуком и жилетом, строевой выправки не заметно. И тросточка у него интересная, судя по тому, как качнулась тяжело, вес в ней – свинцом залита или клинок внутри? Руки на виду держит, оружия в карманах и под пиджаком нет, ну если только что-то совсем крохотное. Ладно, живи, пока непосредственной угрозы не представляешь – если что, я тебя в края вечной охоты за секунду отправлю. А дальше, как Маневич решит.
– Хотел бы переговорить с вами наедине, господин… Лакруа. Или все же Конрад Кертнер?
И сразу ко мне:
– Молодой человек, я не сомневаюсь, что вы и ваши люди, которых очень может быть, поблизости больше, чем те двое, в состоянии устроить то же, что в Будапеште. Но сейчас это излишне, поскольку я пришел исключительно ради переговоров. И предмет их может заинтересовать не только и не столько вас, но и тех, кто гораздо выше.
Снова к Маневичу:
– Простите, забыл представиться. Группенфюрер Рудински!

Роммель Э. Солдаты пустыни. Л.,1993. Пер. с нем., 1970 (альт-ист) 
Гитлеры приходят и уходят, а Германия и немецкий народ остаются!
Именно так я понимал свой солдатский долг. Служить Германии, а не фюреру и не национал-социализму. Так устроен мир, что в нем уважают лишь сильных. Потому, когда Гитлер в тридцать третьем обещал поднять униженную, растоптанную, несправедливо ограбленную Германию с колен, я поверил ему и служил со всем усердием. Воссоздание германской армии до уровня сильнейшей в Европе, разработка самой передовой тактики, вооружение новейшей техникой. Тридцать девятый год, Польша – что это еще за географический курьез, возникший, однако, на нашей земле и виновный в резне мирных германских граждан? Затем была Франция, наш давний враг и главный виновник того нашего унижения, двадцать лет назад. Война выглядела легкой прогулкой, даже Польша поначалу казалась нам еще одной Чехословакией, ну кто же знал, что проклятый Альбион действительно на этот раз объявит нам войну, а не пошлет еще одно грозное предупреждение? Норвегия, Франция, Югославия… Война казалась выигранной, дело было лишь за условиями мира. Надолго бы хватило британцев, запертых на своих островах? Если бы Гитлер не напал на Россию, то очень может быть, сегодня бы мы знали его как нового Бисмарка, первого канцлера Объединенной Европы. Но историю нельзя переиграть заново.
Это долгое, но необходимое вступление к моему рассказу, что произошло в феврале сорок четвертого, когда я должен был принять решение. За что на меня после вылили потоки грязи, называя презренным ландскнехтом, без зазрения совести переходящим на сторону сильнейшего. Замечу, что больше всего усердствуют в этом те, кого нет в Германии, как, например, Манштейн – внутри же ГДР в мой адрес не прозвучало ни одного упрека, ни за время моего пребывания на посту главкома фольксармее, ни после моей отставки. Повторю, что я видел свой долг в служении Германии – и потому верность ее вождю была обусловлена тем, насколько этот вождь служит немецкому народу. А в феврале сорок четвертого уже ни у кого не было сомнений, что политика Адольфа Гитлера гибельна для страны.
Номинально Еврорейх был еще достаточно силен. Под его властью оставались наиболее развитые страны Европы – Франция, Италия, Бельгия, Голландия, Дания, Испания с половиной Португалии, а также Северная Африка и Ближний Восток. По совокупной промышленной мощи, по всем наличным ресурсам, включая мобилизационный потенциал, Еврорейх превосходил и СССР, и Британскую империю, уступая лишь США. Но в отличие от русских, сумевших сплотить свою страну в единый военный лагерь, даже ценой значительных трудностей для населения, Еврорейх не был таковым никогда. Некоторое воодушевление и сплочение на волне побед в Испании, Африке, Египте и Ираке было весной и летом сорок третьего – как мне показалось, союзники Германии поверили в свою долю пирога после победы и готовы были сражаться. Этот порыв погас после Днепра, когда русский фронт пришел в движение – и тогда мы увидели тот «паровой каток», которым нас пугали в прошлую войну. И надо знать особенности национального характера французов: они легко возбуждаются, но так же легко приходят в уныние от поражений. Наш бешеный ефрейтор в ответ не придумал ничего лучше, как усилить репрессии. В итоге же, декларированное «равенство» граждан будущего Еврорейха так и осталось на бумаге.
В декабре сорок третьего во Франции мне довелось познакомиться с Леоном Дегрелем (тогда еще не президент Бельгии и глава партии «Правый фронт», а оберштурмбанфюрер в дивизии «Валлония»). Он заявил, что Еврорейх был бы непобедим, «если бы вы, немцы, перестали унижать своих союзников и смотрели бы на них как на равных, а не как на расходный материал». Однако же, говоря такое и прежде, в ответ он получал если не угрозы, «что лишь ваши боевые заслуги спасают вас от ареста за антигерманскую пропаганду», то рассуждения, что в будущем братстве европейских народов Германия должна нести бремя руководства, и это никак не может быть поставлено под сомнение! Итогом же было, что наши союзники становились скорее обузой, ради поддержания лояльности которых рейх должен был размещать на их территории свои собственные войска! Мы вели себя во Франции и в Италии (чему я сам не раз был свидетелем) как в завоеванной вражеской стране. Но еще великий Наполеон сказал, что со штыками можно делать что угодно, но на них нельзя сидеть.
Мы убивали и грабили. И мы не могли не грабить, поскольку по указанию из Берлина армия в Италии должна была обеспечивать себя продовольствием и некоторыми другими необходимыми товарами из местных ресурсов. Эта практика была уже отработана, выделялись деньги на закупку у населения – «евромарки», по курсу один к одному. В то же время реальная цена этих бумажек на февраль сорок четвертого по ценам «черного рынка» была едва один к десяти! Таким образом, мы платили итальянцам лишь десятую часть от настоящей цены – ясно, что и население, и даже чиновники отказывались иметь с нами дело. Но кормить солдат надо – и приходилось отбирать продукты в принудительном порядке, после обыска и изъятия спрятанного. А так как отказ принимать наши германские деньги, пусть даже и «евро», не говоря уже о сопротивлении, активном или пассивном, считался преступлением, за которое полагалась казнь, то счет расстрелянных шел на десятки и сотни, причем зачастую жертвами становились наиболее уважаемые в данном месте люди. И это было в формально союзной нам Италии, а не в России!
Что имело последствия самые катастрофические. Партизан не было в Италии, когда мы туда вошли, но буквально за месяц они появились, причем отлично вооруженные и организованные, как позже оказалось, советскими инструкторами из бывших партизан Белоруссии и Украины. Приходилось отправлять интендантов на заготовку провизии в сопровождении не меньше чем взвода солдат, но и это не спасало – в итоге немецкие заготовители просто перестали появляться в «партизанских» районах, возлагая удвоенную повинность на оставшиеся территории. Население сделало выводы – и активность партизан, поначалу ограничиваемая лесами в предгорьях Альп на северо-западе Италии, стала стремительно распространяться на юг – обстрелы одиночных машин, и даже колонн, мины на железных и шоссейных дорогах, нападения на патрули, и даже на отдаленные комендатуры, стали обычным явлением. Причем действия итальянских войск и полиции по наведению порядка часто нельзя было назвать иначе, чем злостный саботаж. Больше того, нередко именно от представителей итальянских властей партизаны получали информацию о расположении германских войск, движении эшелонов и транспортных колонн. Что отнюдь не прибавляло у моих солдат доверия к итальянцам. В итоге, у группы армий «Карантания» практически не было безопасного тыла, а наши коммуникации находились под воздействием партизан.
И это при крайне напряженной обстановке на фронте! Прибыв сюда, я обнаружил огромную толпу крайне деморализованных итальянцев, разложенных русской пропагандой и готовых сдаваться и бежать при первых же выстрелах с той стороны! И мне пришлось употребить весь свой авторитет, чтобы вытребовать немецкие войска из резерва ГА «Юг» – на двадцать первое февраля ГА «Карантания» включала в себя 6-ю немецкую армию (18-й и 73-й немецкие корпуса, 9-й горнострелковый хорватский корпус СС – всего одиннадцать дивизий), развернутую на линии Риека – Любляна – Марибор, прикрывая собственно итальянскую территорию от русского вторжения, 2-ю немецкую танковую армию (корпуса 14-й танковый, 22-й горнострелковый, 1-й кавалерийский – всего десять дивизий, в том числе две танковые, две панцергренадерские, две кавалерийских), развернутую севернее, уже в предгорьях австрийских Альп, прикрывая Грац, и 2-ю итальянскую армию (5-й, 6-й, 11-й и бронекавалерийский корпуса – всего восемь пехотных и две танковые дивизии, две альпийские горные бригады), развернута позади 6-й армии на линии Триест – Гориция. Прибывающие из Франции войска бывшей ГА «Лузитания» развертывались в тылу, играя роль второго эшелона и стратегического резерва. И в их числе был пресловутый 75-й корпус Достлера, солдаты которого во Франции слишком привыкли к работе карателей.
Русские же имели на нашем участке до шестидесяти дивизий, входящих в состав Четвертого Украинского фронта, четыре армии (6-я Гвардейская Танковая, 9-я Гвардейская, 27-я, 57-я), а также отдельный горнострелковый корпус, три воздушно-десантные бригады, одна бригада морской пехоты, прибывал французский корпус де Голля. Также они имели подавляющее превосходство по авиации. И лишь опасением возможного флангового удара с севера, из Австрии, я могу объяснить, что они не атаковали, имея против себя одних лишь итальянцев. Однако вечером 20 февраля Вена была взята русскими, и таким образом, теперь их правый фланг был в безопасности. Советского наступления надо было ждать со дня на день.
О моей встрече со Штауфенбергом и Квирнгеймом, эмиссарами от группы высокопоставленных чинов в ОКХ, я уже рассказал. Тогда я еще не знал, что именно мне, а не им, придется сыграть первую роль в обеспечении переворота вооруженной силой. Сказанное Штауфенбергом было для меня важно: прежде не только я, но и многие в Германии имели какое-то мистическое убеждение, что Одер – это граница, дальше которой русские не рискнут идти, потому что весь германский народ встанет с подлинно тевтонской яростью, защищать свои дома. Я слышал это и после, по берлинскому радио, выступление фюрера на параде двадцатого февраля. Но я знал уже от Штауфенберга, что лучшие германские войска разбиты в бесплодных атаках при попытке сбросить русских в Одер. И что русские четыре дня назад сами перешли в наступление, но не на запад, на Берлин, а на юг, расширяя плацдарм – они не спешили нанести удар, а готовились, с подлинно крестьянской основательностью, чтобы он был неудержим. Двадцатого февраля ими был взят Франкфурт-на-Одере – а фюрер кричал о победах германского оружия перед мальчишками, идущими на смерть. Он вопил, что если мы не победим, то должны все умереть! А мне как военному профессионалу было уже очевидно, что второе куда более вероятно, чем первое.
Нам говорили о «вундерваффе». Но восемнадцатого февраля был полностью разрушен Дрезден. Считается, что это было сделано в ответ на угрозы фюрера применить против русских химическое оружие – по крайней мере, так утверждают англо-американцы. Русские же категорически отрицают свою причастность, даже косвенную, к этому злодейству – и я склонен им верить. Просто потому, что о готовящейся химической атаке стало известно за четыре дня, а на подготовку столь масштабного авиаудара у англо-американцев вряд ли ушло бы меньше недели. Города Германии уже испытывали на себе ужас «огненного шторма», но не было еще ничего подобного по масштабу. Свыше трех тысяч бомбардировщиков налетали на Дрезден пятью волнами – ночь на 18-е, под утро, дважды днем, следующая ночь – этот график был намеренно выбран, чтобы максимально затруднить спасательные работы, убить как можно больше спасателей и почти уже спасенных. И некому было защитить город, истребительные эскадры люфтваффе были обескровлены в воздушных боях над Кюстринским плацдармом. Трагедию усугубило нахождение в Дрездене большого числа беженцев от русского наступления, которые, в отличие от жителей, не были приписаны к «своему» бомбоубежищу в квартале, куда следует бежать при вое сирены. И если потери горожан можно посчитать сравнительно точно, то число жертв среди беженцев не знает никто – считается, что в Дрездене погибло четверть миллиона человек. Это было первое применение американских В-29. И урок нам, что будет, посмей мы применить запрещенное оружие.
Большинство моих сослуживцев, храбрых генералов и офицеров, не решались ничего предпринимать, «до конца выполняй свой долг, и будь что будет!». Говорили, что если мы покажем русским силу нашего сопротивления, то это позволит просить лучшие условия мира. Но я видел, что как только русский стальной каток снова придет в движение, никаких переговоров о мире не будет – нас просто добьют. И предложение Иванова, переданное через Квирнгейма, показалось мне очень заманчивым – условия, по крайней мере, куда более мягкие, чем мы сами выдвигали французам.
Я попросил Квирнгейма устроить мне встречу с русским эмиссаром, чтобы обговорить условия. Мне казалось, что у меня есть еще неделя, ну хотя бы несколько дней. И тут до меня дошли сведения, что этот мерзавец Достлер учинил в Риме! Сказать, что я был в бешенстве, значит не сказать ничего! Это было просто вопиющим нарушением орднунга – действовать через голову своего командующего, то есть меня! Какие бы полномочия ни имел Вольф, требования Устава не допускают иносказаний: Достлер как командир 75-го армейского корпуса обязан был известить меня и спросить моего дозволения! Мало того что этот негодяй выставил меня как командующего войсками ответственным за это преступление, к которому я не желал иметь ни малейшего отношения! Я был католиком, рожденным в Вюртенберге, хотя в наш просвещенный век это значит не так много, но все же еще значит кое-что! Но он еще и поставил меня перед фактом чисто военных последствий, за которые я, а не он, должен буду ответить перед ОКХ! Что мне делать с дивизиями 2-й итальянской армии, готовыми взбунтоваться в любой момент – если это уже не случилось? И чем заткнуть дыру во фронте, если немецкие войска будут заняты разоружением итальянцев? И если даже это удастся осуществить, куда деть двести тысяч бывших союзников, следует ли считать их военнопленными, если формально войны между Германией и Италией нет?
Двадцать второго февраля русские начали наступление после мощной авиационной и артиллерийской подготовки. Основной удар наносился в полосе хорватского корпуса – который не выдержал и начал отход. И попытки ввести в бой итальянцев, которых так и не успели разоружить, полностью провалились – эти потомки римлян или разбегались, бросив оружие, или начинали стрелять по своим хорватским или немецким товарищам. Уже двадцать четвертого февраля русские взяли Триест и Горицию, разорвав рубеж 6-й армии пополам, 73-й корпус был отброшен на полуостров Истрия, 18-й корпус оттеснен на австрийскую территорию, разбитые хорваты бежали к Венеции, а итальянцы массово сдавались русским или дезертировали, повторив позор Капоретто прошлой войны!
Двадцать пятого февраля я отдал приказ об отступлении. Русские ворвались в Падую, где был мой штаб, всего через сутки.
Я видел свой долг как германского фельдмаршала прежде всего спасти своих солдат, ради будущего Германии!
Примечание переводчика на русский:  из текста следует, что товарищ Эрвин Роммель, будущий командующий ННА ГДР, все ж принял окончательное решение о выступлении против Гитлера не 20 февраля 1944 года, а несколько позже, судя по его категорическому нежеланию капитулировать перед наступающей Советской армией.

Дитер Хольт, чемпион мира по велотриалу. Интервью журналу «Тайм», 1956 год (альт-ист) 
Тысяча противотанковых велосипедов! Единственная правда в вашем дурацком фильме – это самое начало, тот берлинский парад, двадцатое февраля сорок четвертого.
Я отлично все помню. Фюрер с трибуны произносит речь перед войсками, отправляющимися на Одер. Он поздравлял нас с победой, которой не было – слушая его, мы думали, что русские разбиты и отступают. А они взяли Франкфурт в тот самый день – но о том не было объявлено. Война была уже совсем рядом – а казалась нам где-то далеко, в мифических варварских землях на Востоке. А русские представлялись нам дикими азиатами, не умеющими воевать и побеждающими лишь числом, заваливая наши окопы горой своих трупов. Так говорила нам пропаганда, а других сведений мы не имели. Хотя нам говорили в школе, что отдельные несознательные личности слушают по радио чужие голоса – если мы о таком узнаем, то обязаны донести. Но я никого такого не знал.
А после мы все прошли маршем перед трибуной. Впереди новейшие сверхтанки «Маус», шесть или восемь штук, уже не помню. За ними танки поменьше, бронетранспортеры, самоходные пушки, тягачи с гаубицами на прицепе, и замыкали мы, крутили педали, по сорок в ряд, двадцать пять шеренг. У некоторых на багажниках были приделаны просто трубы вместо вооружения, для вида. Нам было по пятнадцать-шестнадцать лет – и мы казались себе капитанами Сорви-голова, нас ждут подвиги и приключения. Мы были горды, дурачки, не зная, что нас ждет!
Нет, у нас были не фаустпатроны. А ствол безоткатной пушки десятисантиметрового калибра, на котором я сидел верхом. Передняя труба рамы, от седла к рулю, была откидной. Раз – повернуть велосипед боком. Два – отодвинуть трубу-упор вместе со стволом, воткнуть хвостовик в грунт, получалась тренога-лафет. Три – отцепить казенник от упора, придать стволу горизонтальное положение, это было важно – если бы раструб на казеннике смотрел в землю, тебя могло сильно обжечь выхлопом. Все прочее оставалось прежним – так что на тех велосипедах даже я сейчас не смог бы выделывать такие трюки, как в вашем фильме, не выдержала бы подвеска. Есть и другие мелочи, которыми мой трюковый велик отличается от обычного дорожного. И уж конечно, мы не прыгали с трамплина и не крутили сальто в воздухе, на поле боя, уворачиваясь от трассеров пуль. Нас учили лишь как заряжать и наводить пушку, кому-то повезло на полигоне сделать из нее один-два выстрела в цель. Нам ничего не сказали про тактику, мы не знали, что, увидев на поле боя русские танки, пытаться проскочить вперед ради лучшей позиции – это самоубийство! Пушка, хоть и облегченная, укороченная, все же весила как еще один седок, и ехать быстро, тем более по раскисшей земле, было нельзя. Через два дня в нашей полусотне осталось семнадцать человек – что стало с теми, кого придали другим полкам, не знаю.
Так что не было подвигов, как в вашем фильме. И не было любовных историй – потому что не было девчонок. Не могло быть той сцены, как мы втроем удираем по лесной дороге от казаков, скачущих за нами с саблями наголо – и мой друг жертвует собой, чтобы я и Эльза могли уйти. Мы быстро усвоили, что чем с большего расстояния стреляешь, тем выше после твой шанс на жизнь, правда, попасть куда-то при этом было тоже очень проблематично, у пушки было огромное рассеивание и крайне примитивный прицел. А после выстрела надо как можно быстрее удирать от очень злой русской пехоты, бьющей по тебе из десятка автоматов, и молиться, чтобы танкисты на Т-54 пожалели бы потратить на тебя фугас. Так и возникло умение проехать на велосипеде там, где и на двух ногах, казалось бы, пройти нельзя – особенно в городе, среди развалин. Я был в этом лучшим, и мне повезло остаться живым.
Ну, а после хобби стало моей профессией. После того как мои трюки вечером случайно увидел один русский – оказалось, что в Советской армии есть нечто похожее для мотоциклистов: прохождение произвольной трассы в лесу, в горах, прыжки с трамплина. Велосипед же, более легкий, чем мотоцикл, позволяет сделать выступление более зрелищным – вроде сальто в воздухе, «штопора», «карусели». Так родился велотриал – мои выступления перед публикой и работа каскадером на студии ДЕФА.
Но все же, мистер, интересно, кто рассказал в Голливуде мою историю? Из той тысячи, что была со мной на параде, я знаю всего восемь десятков оставшихся в живых! Неужели кто-то еще попал в Америку – с его стороны было очень невежливо сочинять враки и при этом давать герою мое имя! Вышло, конечно, зрелищно, но вы не боитесь, мистер, что посмотрев этот фильм, уже ваши, американские мальчишки сочтут, что с русскими можно воевать на противотанковых велосипедах?

Капитан Юрий Смоленцев, Брюс. Рим, 19 февраля 1944 года 
Группенфюрер – это по армейской мерке генерал-лейтенант? То есть чин у этого немца, как дома у нашего «охранителя» Кириллова? И чего ему от нас надо, интересно знать? Однако же такие фигуры в одиночку, да еще пешком не ходят – группа сопровождения должна быть, и не из пехоты, а таких же волкодавов, как мы. И даже если заявился ты к нам для переговоров, но наверняка держишь на крайняк и силовой вариант, «если он меня задавит матом, будет ход конем по голове!». Даю знак Вальке и Скунсу, те неспешно встают и тихо-мирно выходят на улицу – посмотреть.
– Если это вас интересует, со мной лишь шофер и адъютант, – говорит немец. – Я оставил «мерседес» в квартале отсюда. Отчего бы пожилому человеку не прогуляться днем по тихой улочке? И я очень надеюсь, что мы придем к согласию – мы же все умные люди, иным в нашей профессии делать нечего? Хотя, господин Кертнер, с вашей стороны было очень неосмотрительно являться в Рим – досье с фотографиями всех освобожденных по тому соглашению есть в нашей картотеке, итальянцы любезно предоставили. А у меня хорошая память на лица.
Тут он посмотрел на меня.
– А вы, молодой человек, простите, не знаю вашего настоящего имени, засветили свою личность в Будапеште. Вы не знали, что та очаровательная фройляйн из шведской миссии, что показывала вам мост Елизаветы, наш осведомитель? К сожалению, получить информацию и истолковать ее правильно и своевременно – это несколько разные вещи. Я был хорошим полицейским, что в данном случае сыграло в минус, – въедается привычка реагировать уже по факту свершившегося деяния, а не на ход вперед. Теперь же я попробовал иначе – не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять: акция в Риме вызовет ваш самый пристальный интерес. И ваш подход – не ломить грубой силой, а слегка подсыпать песочку в шестерни или толкнуть маятник в сторону в нужный момент – так что допускаю, что десяток таких, как вы, вполне может провернуть то же самое. Зачем Достлер пригнал несколько тысяч солдат? О, нет – я не намерен вам мешать. Если мы договоримся, конечно.
Снова перевел взгляд на Маневича.
– Господин Кертнер, я отлично знаю, на кого работаете вы. В отличие от итальянского суда, мне не интересны юридические тонкости. Достаточно знать, что на связи с вами был человек из советского посольства. Затем, уже освобожденным, вы не доезжаете до швейцарской границы, ну а кто стоит за Красными Гарибальдийскими бригадами, нам известно. Замечу лишь, что устраивать подобную акцию имело смысл, лишь если вас собрались задействовать немедленно, здесь – а не дожидаться конца вашего интернирования после уже близкого завершения войны. И что в Риме могло потребовать вашего присутствия? Даже для организации коммунистического восстания у Москвы есть куда более подходящие фигуры. А говорить о техническом шпионаже здесь, в Италии – простите, смешно! Ну и ваш контакт с неким святым отцом, близко знакомым с Главным Фигурантом, стал последним штрихом к картине. Что до того, как я вас нашел – благодарите своих сопровождающих. Они, может, и отличные боевики, но недостаточно опытные конспираторы!
И опять ко мне:
– Конечно, Рим – это столпотворение. И здесь привыкли к самому разному народу – наверное, даже туземца в перьях примут как должное. Так что даже мой приказ немедленно докладывать мне обо всем необычном, непонятном, мог бы и не сработать – но вы, трое «испанцев», умудрились отправить в госпиталь четверых головорезов из Пятисотого батальона парашютистов СС! Что само по себе примечательно – это подразделение выполняет те же задачи, что ваш Осназ, их подготовка, в том числе и бою без оружия, куда выше, чем у обычной пехоты. Да еще и позаимствовали у одного из них личное оружие и документы – ай-ай, если бы не это, пострадавшие, может быть, и смолчали бы, а так вынуждены были доложить по команде! Кстати, очень не советую вам появляться на улице в испанской форме – эсэсовцы отчего-то сильно обиделись на испанских военнослужащих, ловят и бьют их до полусмерти, по всему Риму. И вы совершенно напрасно носите здесь эти длинные и тяжелые стволы в деревянных кобурах – о, нет, ничего предосудительного и запрещенного законом, но любой фронтовик скажет, что это оружие скорее для поля боя, а при мирной прогулке по городу выглядит странно! А уж три «испанца» с «астрами» – это очень приметная компания даже для Рима. Так что не удивляйтесь, что я сумел выйти на вас. Но я пришел с миром. Иначе, уж поверьте, ничто не мешало мне прихватить с собой пару взводов из того самого батальона СС.
– Допустим, – говорит Маневич, – и что же вы хотите от нас?
– Акция назначена на послезавтра, – продолжает немец. – Командует группенфюрер Карл Вольф, на нем общее руководство и силовая часть, я вроде его заместителя по контрразведке. Роммель не в курсе, Вольф вышел на Достлера напрямую, пообещав пост главы военной администрации Италии и военного коменданта Рима. Официальным поводом будет требование изъять из Палатинской гвардии евреев и допустить войска СС к охране Святого Престола «во избежание беспорядков». Его передадут завтра вечером, но Вольф, и я тоже, уверен, что Папа не согласится, не настолько же он дурак? Тогда – войска пойдут на штурм Ватикана, возможно, не дожидаясь истечения суток на ультиматум, а исключительно по целесообразности, приказ отдает Вольф. Непосредственно штурмом займется 500-й батальон, тот самый – около тысячи отлично обученных солдат. Для поддержания порядка и подавления возможного бунта Достлер вытребовал у Роммеля, не объясняя причин, два полка 34-й дивизии своего корпуса – 80-й и 107-й гренадерские, еще 34-й фузилерный (противотанковый) батальон и 34-й саперный батальон. Один из полков также будет у Ватикана, составляя внешний кордон оцепления, а также для зачистки захваченной территории. Также снят с марша к Триесту и завтра прибывает в Рим 92-й мотопехотный полк из состава Шестой армии – по боевой мощи равен бригаде: шесть моторизованных батальонов, в том числе один на бронетранспортерах, рота штурмовых орудий, дивизион самоходных гаубиц, четыре батареи противотанковых самоходок – только его и ждут, иначе начали бы уже завтра. Еще будет задействован, частью непосредственно при атаке Ватикана, тяжелый танковый батальон «Фельдхернхалле», двадцать девять «тигров», сведенные в три роты. Еще в наличии 375-й разведывательный батальон, имеющий в составе роту тяжелых бронемашин «пума», привлекаются также роты охраны миссий вермахта и люфтваффе и личный состав представительства гестапо – но не против Ватикана, а при поддержке разведбатальона, для интернирования королевской семьи, занятия Главного штаба итальянской армии и комендатуры Рима. Да, еще забыл назвать 75-й батальон штурмовых саперов, вооруженный минными танкетками «Шпрингер», отлично показавшими себя в Варшаве. Всего, таким образом, насчитывается шестнадцать тысяч солдат и полторы сотни единиц бронетехники. На такой город, как Рим, мало, но Достлер убежден в крайне низких боевых качествах итальянцев. Особенно если некому будет отдать приказ. Ну а после – Папу, королевскую семью и всех, на кого укажет дуче, вывезти в рейх, в концлагеря, устроить в Италии масштабную чистку левых и евреев, Муссолини останется номинальным главой, но реально командовать будет Достлер, осуществляя всю гражданскую власть – маньяк, испытывающий упоение властью над жизнью и смертью, встречаются и такие типажи. Официально утвержденный в Берлине план таков – так что смотрите на этот беззаботный и совершенно не знающий орднунга город Рим еще два дня, а после… Считайте эту информацию авансом от меня – может, окажется вам полезной!
– Аванс принят, – сказал Маневич, – а какова будет наша работа? Чем конкретно вам можем быть полезны мы? Зачем вы нам помогаете – врагам вашей страны?
Немец чуть промедлил с ответом.
– Германия эту войну проиграла, – наконец сказал он, – и оставаться на прежнем курсе, «будь что должно», это смерть. Если после той войны нас демонизировали, то могу представить, что будет после поражения в войне этой, после «черных месс», сожженного Ватикана, а возможно, и убийства Папы. И отрицания всех законов войны – хотя лично я не был на Остфронте и не имею никакого отношения к зверствам зондеркоманд. А сумасшедший ефрейтор приказывал Манштейну применить химическое оружие на Одере против вас. Едва отговорили, сославшись на восточный ветер, который понесет отраву на Берлин. И я не уверен, что он в последний момент не додумается до чего-то еще, чтобы хлопнуть дверью напоследок. После чего Германии не будет вообще. Уж если поляки в Лондоне грозят нам «устроить раздел, как когда-то разделили Польшу»! А французы желают оторвать от нас не только Эльзас с Лотарингией, но и земли к востоку от Рейна, на сто километров вглубь. Это не мой вымысел, а шведские и швейцарские газеты. И я этому верю – потому что даже оккупированные нами датчане шепчутся по углам, что по итогам войны и в компенсацию к ним вернется Шлезвиг-Гольштейн. И со всех этих территорий предполагается выселить немцев или подвергнуть их серьезному ограничению в правах. Потому лично мне больше всего нравится ваше намерение сделать Германию своим вассалом – по крайней мере, страна и народ так сохранятся как единое целое. Не хочу я доживать век рантье где-то в Аргентине – впрочем, подозреваю, что после Ватикана немцам и в Латинской Америке будет очень неуютно, католики там сильны. И скучно – мне всего лишь пятьдесят пять, до маразма еще далеко, писать мемуары на покое – после того дела, чем я занимался, на холостых оборотах, просто удавлюсь. И сентиментален я – не только вам, русским, дано мечтать о «родных березках». И грешен, больших денег не скопил, есть кое-что на счету, но это крохи. В то же время, насколько я понял, вы собираетесь не включать Германию в состав СССР, а оставить суверенной? Но любое государство подразумевает не только армию, но и полицию. Тайную политическую – тоже. Тайная полиция столь же древнее учреждение, как государство – наверное, еще во времена фараонов, если уж могли быть недовольные, всякие там претенденты на трон, бунтующие подданные, то было уже и подобное учреждение, все равно, как оно называлась, может, и никак, просто группа особо доверенных лиц. Вся разница в том, что когда армия фараона побеждала, это заносилось в клинописи и папирусы, а о делах «особо доверенных» всегда предпочитали молчать. Конкретно – когда вы будете создавать в своей Народной Германии аналог гестапо и СД, где вы возьмете кадры с нужной квалификацией, знанием, опытом? Или вы собираетесь укомплектовывать эти учреждения сотрудниками своего НКВД и СМЕРШа – так они будут чужими, не знающими местных условий. Я свой выбор сделал. И работать на вас мне кажется куда более привлекательным вариантом, чем быть беглецом без роду и племени или вообще трупом. Надеюсь лично для себя еще лет на десять полной и интересной жизни. После – можно и на покой, с хорошей пенсией. Я ответил на ваш вопрос?
– Принято, – кивнул Маневич. – Можно перейти к конкретике? Расписок мы, конечно, брать не будем, но после с вами свяжутся. Но вы понимаете, что дать гарантии лично вам мы можем, лишь в случае, если вы непричастны к военным преступлениям против советских граждан? Такова политика СССР – сотрудничество с такими, как, например, Достлер, не может быть оправдано никакой целесообразностью.
– Я не был на Восточном фронте, – отрезал немец. – Ну, почти. На Севере – я занимался там расследованием по делу Полярного Ужаса, если вам это что-то говорит. Едва там не утонул, когда этот Ужас сожрал корабль, на котором я плыл. Затем под Ленинградом я собирал там информацию о «тех, кто приходит ночью». Еще под Сещей – я занимался там обеспечением безопасности авианалета на Горький, и после провала операции попал в крупную немилость. Но рейхсфюрер ценил меня как хорошего сыскаря – так вышло, что я, тогда простой полицейский инспектор, в двадцать третьем оказал ему услугу, он не забыл. С тридцать седьмого я был чем-то вроде следака по «особо важным», и скажу честно, у меня не бывало промахов – кроме тех трех, в России. Так что у СССР нет ко мне счетов. А вот у Святого Престола – думаю, появятся послезавтра. Но ведь католики на территории советского влияния не настолько сильны? И я приду к вам далеко не пустым. Я ведь знаю очень много. Например, именно я работал с очень многими большими людьми во Франции, Бельгии, Голландии, Дании – ну, политики после этой войны могут выйти в тираж, а вот промышленники, банкиры, представители очень богатых и влиятельных фамилий, да и люди искусства, писатели и журналисты? Того, что лежит у меня в архиве, хватит, чтобы половина этой публики поползла на брюхе, умоляя не разглашать! А из другой половины часть является моими прямыми агентами, причем сохранены расписки на то, что они от меня получили, в деньгах или иной форме. Еще часть является бесспорными агентами влияния, кто сами будут подталкивать так называемое общественное мнение своих стран в нужном направлении. И наконец, на всех собрана подробнейшая информация по психологическим портретам, сильные стороны, чем человек может быть нам полезен, и слабые места, на которые легко надавить. Однако же архив разбит на части и находится в таких местах и в таком виде, что разобраться в нем без меня будет решительно невозможно! Не говоря уже о том, что самые ценные агенты знают лишь меня лично, не внесены ни в какие документы и работать будут исключительно со мной. Да, предупреждаю, что похищать и пытать меня нет смысла – я уже старый и больной человек, и очень быстро умру. И нет нужды – поскольку я добровольно готов предоставить вам все. Но только – с самим собой вместе и, конечно же, живым и здоровым!
– Информация о вас будет передана, – сказал Маневич, – но надеюсь, вы понимаете, что мы сами здесь ничего не можем решать, у нас лишь рамки своего задания?
Немец развел руками:
– Конечно, я все понимаю. Но не в ваших интересах тянуть. Поскольку я совсем недавно имел беседу с фельдмаршалом, у которого был разговор, аналогичный нашему, с человеком из вашей военной разведки. И я со своей стороны добровольно взялся его прикрыть. Ведь для СССР будет лучше, если Италия упадет ему в руки так же быстро и почти бескровно, как Венгрия? И в дальнейшем – насколько я понял, вы желаете, чтобы ефрейтор, а также, по возможности, иные фигуры, попали к вам в руки живыми? Однако же, это сложно будет сделать армейцам – после «1 февраля» ефрейтор им не слишком доверяет, окружив себя охраной из СС. И вот тут я могу оказаться очень полезным! Особенно если объект со свитой решит уехать из Берлина: рассматриваются варианты Франкфурт-на-Майне, Бонн, замок «Орлиное гнездо» – по крайней мере об этих я знаю.
– Принято, – сказал Маневич. – Остается лишь договориться о канале связи.
Немец достал блокнот, вырвал лист, написал адрес в Берлине. Показал мне и Маневичу, подождал, пока мы запомним, спрятал в карман.
– Сожгу после, – сказал он, – а то странно будет за столиком, тот тип из-за стойки смотрит. Это – моя служебная квартира. Консьержка привыкла, что туда приходят разные люди, и не будет доносить, даже в гестапо, я лично ее проверял. Не знаю, насколько дела задержат меня в Италии, но с начала марта я буду в Берлине. Пошлите открытку вот по этому адресу (те же манипуляции с другим листком бумаги): привет от дяди Хайнца и любые числительные в тексте – это дата, затем время. Я буду ждать на адресе – а дальше, пошли нам Бог удачи!
Тут он снова посмотрел на меня:
– И совет вам напоследок, молодой человек. Не светите жетоном лишний раз! Даже перед такими, как вот этот, – кивок в сторону стойки. – Потому что он может сказать спросившему его полицейскому, дойдет и до истинных владельцев. Верно, что предъявивший такой жетон по умолчанию считается агентом СД, выполняющим спецзадание, и его запрещено арестовывать, даже если он был пойман в рядах партизан с оружием в руках. Однако же о нахождении человека с жетоном под таким номером на подведомственной территории, те, кто надо, обязаны знать! И если в ответ на запрос, а это законное право задержавшего вас представителя властей, будет заявлено, что номер «чужой», то я вам искренне не завидую! Подвалы гестапои – это очень неуютное место, уж поверьте! И благодарите судьбу, что я очень заинтересован, чтобы вы выбрались отсюда живыми. Держите!
И протягивает мне что-то маленькое, металлическое, завернутое в бумагу.
– Здесь два жетона, больше не могу. Но подлинные – если на эти номера придет запрос, на территории Рима и всей итальянской территории севернее, в период до первого марта, то будет подтверждение. Однако же если дойдет до очной ставки со мной, я заявлю, что впервые вас вижу, а жетоны были выданы совсем другим людям. Так что постарайтесь не спалиться по глупости. Уверяю, что в гестапо и СД умных голов – не одна моя. Честь имею!
Поднимается, откланивается и уходит.
Так, и что это было? Считать ли все масштабной дезой – так вопрос, а в чем смысл? Что здесь может быть ложным – что штурма не будет, или будет другой датой? И чем неверная информация повредит СССР? Или же смысл в другом, это операция глубокого внедрения? Ну, лишь если этот Рудински – британский или штатовский агент. Но с этим пусть уже после разбираются те, кому положено. И в этом смысле информация истинна – как разменная монета в игре.
А что он сейчас работает персонально на себя – весьма вероятно. Знаю, что в нашей реальности, когда в пятьдесят пятом создавали Национальную Народную армию ГДР, то и главком ее был генералом вермахта, попавшим в плен в сорок четвертом под Минском, и все генералы и офицеры тоже прежде против нас повоевали – ну где в Германии, через десять лет после войны, другой обученный комсостав найти? А из кого набирали самый первый состав Штази – неужели из бывших гестаповцев? Слабо верится в такое количество антифашистов-коммунистов со спецподготовкой. Конечно, если в дальнейшем товарищ Сталин слабину даст и Германия взбрыкнет… но во-первых, это не в нашей компетенции, а во-вторых, наш вождь не Меченый и не Борька, особенно когда будущее узнал, так что не дождетесь!
Значит, придется прямо сейчас побегать. Испанские мундиры сняв – зачем нам сейчас драка с эсэсовцами? Впрочем, я заметил, тут полицаи не зверствуют, облав и проверок нет, так что можно и в штатском. А ксивы с собой, это на случай, если все ж придется засветить ствол, не «астру», а маузер, конечно не тот, что у красных комиссаров, а модель ХСц тридцать седьмого года, очень компактный и удобный, для ближнего боя сойдет. Куда и зачем бежать – а вот тут вступают в игру наши «группы поддержки».
Первое – это связь! Должны в Москве узнать, что случится через два дня, чтобы быть готовыми – это ж какие волны по миру пойдут! Для такого случая дан нам адрес, там человек с рацией, кто и когда заслан, нам неведомо, сказано лишь, что надежный. И второе – это итальянские товарищи, им тоже не помешает подготовиться – получили от Кравченко еще пару адресов, если потребуется массовка или выход на подполье. Светиться, конечно, плохо – так и не будем, достаточно крайнему в цепочке передать, а он уже дальше, нас не раскрывая.
А тут, оказывается, не только полиция и контрразведка, но и доморощенные мафиози на службе у гестапо. А нам по адресам пройти и не спалиться… жетоны СД, может, и помогут, но на самый крайняк. В самом Риме их лучше не светить, тут могут не по телефону запрос послать, а к самому Рудински обратиться, и что он ответит? Интересно, он в самом деле был уверен, что нас тут не четверо, а больше? Вообще-то, вполне реально, могли несколько групп прибыть, расследоточась, и времени слишком мало было даже у такого матерого сыскаря, чтобы проверить, нет еще здесь полноценного аппарата гестапо! Но вот оставить кого-то проследить за нами – он мог!
Идем все. Маневич остаться отказался, да и Рим он великолепно знает. А оставлять на хозяйстве кого-то одного смысла нет. Да и красть у нас нечего, кроме чемоданов с обычным набором вещей, вот только «астры» жалко, если что.
А про сучонка Пьетро я все ж не забуду, если сюда еще вернемся!

Москва, Кремль. 19 февраля 1944 года 
Сталин ходил по кабинету. Трубки в руке не было – курить пришлось бросить. Прочтя в истории «из будущего» про два инсульта – и если первый, в сорок пятом, перенести удалось сравнительно легко, то в сорок девятом было куда тяжелее. После этого и перестал тянуть страну, старый дурак, вожжи отпустил, расслабясь. Ну, не дождетесь теперь! К своему здоровью надо ответственно относиться, как к инструменту – ухаживать за ним положено, смазывать и чистить. Лишь для масс, и то, пока война идет, нужен образ «на работе гореть». А если все сейчас перегорят, с кем завтра останемся?
Поскольку ничего бесплатно не бывает. Был разговор с товарищем Елезаровым – и среди прочего, он рассказывал про свою бабку, или еще какую-то родню. Деревня Тервеничи, северо-восток Ленинградской области, фронт туда не дошел, и даже бомбежек не было. Но надо было дать продовольствие и Ленинграду, и Ленфронту – и потому в колхозе все пахали без выходных, по четырнадцать часов, а мужики все на фронте, остались в большинстве лишь бабы, старики да малолетки, и техники нет никакой, машины и трактора тоже забрали, все руками. И никто не роптал – все честно работали, понимая, что надо. Бабка, никаких наград и привилегий не получив, умерла в питерской коммуналке, с пенсией сорок пять рублей. И остались бы такие, как она, подлинными героями, но детей своих уже по-другому учили: «Мы голодали, ничего не имели, так пусть хоть у них…» – вот и вырастили поколения потребителей! Нельзя так – и перемены последуют. Но сначала надо закончить эту войну. И так, чтобы «капитала» с нее нашим потомкам не на пятьдесят лет хватило, а побольше!
– Значит, Адольф все же решился, – произнес Сталин. – Поддался на британскую провокацию.
– Сведения достоверны, – ответил Берия. – В сообщении код «высокая вероятность». Подписи – не только «Этьен», но и «Брюс». Значит, товарищ Смоленцев тоже при получении информации присутствовал и считает истиной.
– Ну, если бесноватый решил напоследок перевернуть Европу, а то и весь мир. Мы тоже должны быть готовы. Что скажет Генштаб?
– Четвертый Украинский фронт к наступлению готов, – сказал Василевский. – Все запасы и пополнения подвезены, войска отдохнули, коммуникации обеспечены. Ждали лишь флот – фланг морской, а у нас там пока всего два десятка катеров, по железной дороге перевезенных, а у итальянцев сила, мало ли что. Но застряли болгарские товарищи в Греции. Проливы наши, а вот за ними – пока нет.
– Поможем болгарам, – сказал Сталин. – Пол-Греции наша, один лишь Пелопоннес остался, возьмем. И думаю, что после ватиканских событий итальянцы не слишком будут желать умирать за Еврорейх. Так что, товарищ Кузнецов, как с разработкой операции «Ушаков», о которой разговор был еще месяц назад?
– К выходу в Средиземное море готовы крейсер «Ворошилов», четыре эсминца, три подводные лодки, – доложил нарком ВМФ. – Авиация флота перебазирована на аэродромы в зоне Проливов и на болгарской территории. Проблема в том, что не хватает дальности: мы даже до широты острова Родос достаем на пределе. А там немецкая авиабаза, «мессы» взлетают с полными баками, а нам бензин считать, хватит ли на бой. Тем более мы не сможем прикрыть корабли с воздуха на протяжении перехода в Адриатику. Да и не обеспечат Риека, Сплит, Дубровник нормальных боевых действий большой эскадры.
– То есть Средиземноморского флота у нас по сути нет, – сказал Сталин. – В лучшем случае успеем занять что-то в восточной части моря. А в Италию – уже никак. Ладно, на первом этапе справимся – а когда упремся в Приморские Альпы? Вы, товарищ Василевский, утверждали, что с ходу во Францию никак не получится по суше?
– Так точно. Там даже французы в сороковом втрое большую армию итальянцев держали. Горы, две с половиной дороги вдоль побережья, и то тоннели, мосты – развернуться сложно, а оборонять легко. Пройдем, конечно, но быстро не выйдет. Сколько мы в Карпатах возились, а тут горы повыше. С моря десант, но вот на чем? И в Тулоне главная база флота Еврорейха.
– Два линкора, «Шарнхорст» и «Страстбург», шесть крейсеров, свыше тридцати эсминцев и миноносцев, тридцать французских подводных лодок, – вставил Кузнецов, – и при необходимости, могут быть задействованы немецкие лодки 12-й Атлантической флотилии. Есть, правда, вероятность, что французы за рейх сражаться тоже не захотят – но в расчетах мы брали полноценные боевые единицы. Также возможно, что итальянские товарищи будут в итоге за нас, но рассчитывать на это заранее… Совершенно неясно, в каком состоянии будет итальянский флот, когда мы выйдем к Альпам.
– А в Средиземном море есть еще и острова, – произнес Сталин. – Корсика, Сардиния, Сицилия, Мальта. Оставить их освобождение англичанам? Десантный тоннаж, транспорта для перевозки войск, мы сможем там найти – у тех же итальянцев? А насчет прикрыть от линкоров Еврорейха… Товарищ Кузнецов, что у нас с К-25? Они же именно в Средиземное море шли?
– Корабль стоит в Полярном, – доложил Кузнецов. – После получения приказа может прибыть к западному побережью Италии за десять дней, из расчета по тысяче километров суточного перехода, как принимали мы у Африки прошлой весной. На пределе можно больше – но лучше металл и механизмы не перегружать. Но остается вопрос организации взаимодействия.
– А вот вы этим и займитесь! – приказал Сталин. – Разработайте план перехода и боевых действий на Средиземноморском театре эскадры Северного флота в составе подводной лодки К-25. И конечно, со всеми деталями, как порядок связи и взаимодействия с прочими силами. И вы говорили, что товарищ Лазарев сейчас в Москве?
– Точно так. У меня в наркомате, по флотским делам.
– Привлеките его тоже к разработке плана. И завтра он нужен мне здесь, напутствие дам. И как раз когда вы, товарищ Василевский, дойдете до французской границы, надеюсь, что и К-25 будет на месте. Если только немцы сразу не побегут – но не побегут же, на Одере они дрались жестоко.
– Срок наступления, до или после?
– Рим, конечно, жалко. Но кровь наших солдат стоит дороже. Если начать на день-два позже, когда вся Италия уже закипит и у немцев тыла не будет? Надеюсь, что из Рима Варшаву они сделать не успеют. Хотя Роммель на фанатика не похож. И есть у нас на него перспектива.
– Так, товарищ Сталин, ответственным за все у немцев Достлер назначен по военной части, тот самый, «палач». А Роммель вроде даже не в курсе.
– А вот и посмотрим, упорно он будет воевать или нет? Из всех германских полководцев у нас лишь к нему одному претензий нет – жалко, если появятся. И в расправах с пленными он вроде не был замечен – как он итальянцев подавлять будет? Да, надо и добавить пропаганды – и вот это тоже использовать. Если их фюрер совсем уже взбесился и за языком не следит – грех такой подарок не использовать!

Карикатуры Кукрыниксов в ответ на слова Гитлера, попавшие в газеты: «Мобилизуйте хоть чертей из ада, но чтобы мои войска были укомплектованы по штату».
Гитлер ползает на коленях перед толстым свиноподобным чертом: «Хоть ты мне помоги, если больше никто не хочет!» На листовках еще добавлялось: «А я обещаю, что истреблю на Земле любую иную веру, кроме веры в тебя, если поможешь мне победить!»
Марширует строй рогатых и хвостатых бесов – и Гитлер орет: «Вперед, свинорылые унтерменши, обещаю всем, кто выживет, гражданство Еврорейха и причисление к арийской расе!»
Те же бесы удирают толпой: «Пошел бы ты, фюрер, к нашей матери! После русского фронта, нам ад раем кажется – ищи других дураков за тебя воевать!»
В ночь на двадцать первое февраля тысячи листовок с этими рисунками и текстом на итальянском, перечислением зверств немецких войск на итальянской территории, были сброшены над позициями Второй итальянской армии. На следующий день все узнали, что произошло в Риме.

Гавр, 20 февраля 1944 года 
Бомбардировщики пролетели утром. Несколько сотен «летающих крепостей», четким строем «коробочек» по шестнадцать машин, в окружении роя «мустангов». Через три-четыре часа – это в зависимости от того, какой город в Германии сегодня предназначен на заклание, они пойдут назад – тогда и начнется работа.
– И что они над нами – спать не дают? – спросил Дил. – Я по карте смотрел, это какой крюк им выходит?
– Говорят, там у гуннов ПВО сильное, – ответил Джимми. – Самое узкое место Канала, за ним Бельгия. Знаешь, правило, где короче, там тебя и ждут, так что легче бывает в обход. Так и эти – на юг, а после на восток и через французскую границу. А может, во Франции что-то бомбить пошли.
– Как в фильме «Воздушная мощь», – сказал Энж. – А у немцев такое есть? Я не видел. И отчего они не капитулируют?
– Вот сейчас зазеваешься, тебе осколком и прилетит, – ответил Джимми. – В аэродромной команде вчера двоих убило. Танк бы выпросить с бульдозером, чтобы воронки безопасно под обстрелом засыпать.
Трое чернокожих пилотов сидели, свесив ноги в траншею, вырытую на краю импровизированного аэродрома. Немецкие позиции находились всего в двух милях, и время от времени сюда долетали снаряды – особенно гунны не любили, когда начинали взлетать истребители, сразу начинался обстрел. Да что они там, спят стоя у заряженных орудий? Долгим это обычно не было. Сделав пару-тройку залпов, немцы смолкали, опасаясь ответного огня – но и десяток тяжелых снарядов по месту, где самолеты, бензин и бомбы, это очень много! А еще был беспокоящий огонь, в любое время дня и ночи – или коротким артналетом, или медленно и методично, по снаряду в несколько минут – так что такие щели в земле, отрытые всюду, где тебя мог застать обстрел, были не роскошью, а необходимостью. Вот только заравнивать воронки на полосе, под летящими осколками, не зная, где разорвется очередной снаряд, было удовольствием ниже среднего. И потери среди аэродромных были больше, чем у пилотов.
Эскадрилью быстро выбили бы, если бы не Стив с его «русским» опытом. По его совету, для самолетов были отрыты капониры подковообразной формы, крытые сверху досками и железнодорожными рельсами, какие удалось найти в порту, и засыпанные землей – прямого попадания такое сооружение не выдержало бы, но от осколков защищало хорошо. И оказалось, что если дать газ еще в капонире и быстро выскочить на полосу, то можно взлетать и под обстрелом – ну а при посадке следовало так же быстро подрулить к укрытию, солдаты тут же хватали самолет за хвост, разворачивали, цепляли трос от лебедки – и через полминуты уже все вместе отдыхали в капонире, слушая разрывы немецких снарядов. Конечно, это не лезет ни в какие уставы, когда аэродром находится в радиусе обстрела вражеской артиллерии, но иного места на плацдарме не нашлось. А «черная» эскадрилья – это расходный материал как раз для таких случаев, ее не жалко!
Когда они вернулись из Португалии, их было всего восемь. Четыре пилота, выживших после мясорубки, два техника и моторист, теперь переведенные в состав его эскадрильи, и еще одно лицо, пока без определенного статуса – Фернандо, бывший пилот португальских ВВС, еще перед войной уволенный за пьянку и рукоприкладство. Этот человек фактически спас жизнь и «черной» эскадрилье и экипажу ДС-3. Правда, огромный подвесной бак непонятного происхождения, который удалось закрепить под фюзеляжем «Киттихока», он обменял на перелет в Британию и обещание попросить начальство зачислить его в эскадрилью.
Если бы не тот бой, когда Джимми повезло спасти транспортный самолет с чем-то ценным и секретным (Джимми так и не узнал, что это было) от четверки «мессов»! Кто-то наверху замолвил слово, и пилотов решили вывезти на переформирование, тем более что фирма «Кертис» взяла шефство над «черной эскадрильей». Армия США готова была отказаться от самолетов Р-40, когда появились «мустанги», и производителю нужны были герои, которые докажут, что последняя модель «Уорхока» не уступит ничем. Через неделю пришел приказ вернуть эскадрилью в Англию, тем более что немцы прекратили атаки и отводили войска, опасность Порту уже не угрожала. Выработавшие свой ресурс две оставшиеся машины списали, а личному составу предоставили возможность добраться на Туманный Альбион с обратным рейсом очередного транспортного самолета. Но Стив посоветовал заправить «Киттихок» лишь наполовину и лететь, тратя бензин из подвесного бака (судя по размерам, предназначенного для бомбардировщика, а не истребителя). В случае же боя переключаться на внутренние баки, сбрасывать подвесной – это позволило бы, на облегченной машине, хоть как-то прикрыть «дуглас». После топлива не хватило бы до Англии, но Джимми старался о том не думать.
И этого едва не случилось, когда появилась пара «мессов». Они какое-то время летели поодаль, а затем вдруг развернулись и ушли к берегу. И Джимми, промедливший сбросить бак, был рад, что снова вытянул билет на жизнь. Он так и не узнал, что его спасла нестандартная «русская» окраска его «Киттихока». Немцы были из группы Хартмана и тоже слышали про сражавшегося над Португалией бешеного русского аса: «Двое на одного, может, и справимся, но русский будет драться как берсерк, и очень может быть, кого-то собьет, нам это надо? Поищем более легкую добычу!»
В Англии были недели ожидания и утрясания, когда все штабы спихивали непонятно как выживших негров друг на друга. Если бы не Стив и Фернандо, обладавшие способностью найти то, чего нет, наверное остальным грозил бы голод и холод. Но вот наконец мучения закончились, прибыло пополнение – еще одиннадцать чернокожих пилотов из того же учебного центра в Таксиги, и техника, новенькие Р-40Q, даже внешне совсем не похожие на прежние: ровный фюзеляж без гаргрота, каплевидный фонарь, как на «мустангах». Самолет и был схож с «мустангом», лишь легче и меньше размером. А еще он был очень похож на новейший русский Як-9У, тем более в «русской» окраске в зелено-черный цвет, а не в более светлый британский цвет морской волны.
– Если гунны отчего-то боятся русских, так пусть увидят целую эскадрилью, – изрек кто-то из больших чинов, прочтя протокол допроса пленного немецкого пилота и сопоставив факты, – если это хоть чуть поможет и не стоит нам ничего.
Стив получил статус инженера эскадрильи, а Джимми – заместителя командира. Не командира – слишком много врагов было бы у «красных носов, белых хвостов». На эту должность официально поставили сына кого-то из руководства фирмы «Кертис». Но мрачный майор из штаба заверил пилотов, что новоиспеченный комэск в боевую работу лезть не будет, так как летать толком не умеет даже на учебных машинах, его капитанское звание и должность целиком и полностью заслужены не им лично, а самолетами, произведенными в Сент-Луисе и Баффало. Что ж, Джимми был доволен, что мистер Стальной Шлем взял на себя хотя бы бумажные дела. И вообще, он был не злым и не вредным – просто не умел летать. И не отличался смелостью – здесь, в Гавре, старался без особой надобности не выходить из блиндажа, а прозвище получил за то, что все время был в каске, после того как увидел тело солдата аэродромной команды с раскроенной осколком головой. Эскадрилью перебросили в Гавр неделю назад, четырнадцатого числа – когда стало ясно, что истребители с той стороны Канала не могут прикрыть возвращающиеся бомбардировщики.
Сколько надежд было связано с этими «мустангами»! Дальность их позволяла долететь хоть до Берлина, вместе с эскортируемыми В-17 и В-24. Но каждая миссия – это не только перелет, но и воздушный бой, во время которого бензин расходуется в разы быстрее, чем на крейсерском режиме. А немцы успешно применяли прием, когда их истребители с самого начала завязывали с «мустангами» пусть даже не особо жестокую, но упорную драку – имея целью не столько нанести потери, сколько заставить выработать топливо. И еще, у гуннов было просто сумасшедшее число зенитных стволов – и многие самолеты над целью получали повреждения и отставали от строя. Если «коробочка» В-17 была крепким орешком даже для нескольких эскадрилий «мессов» или «фоккеров», то одиночные бомбардировщики, да еще подбитые, едва ползущие, лишенные маневра, были для них легкой добычей. И потому Джимми уже знал, что увидят здесь, над Гавром, через несколько часов. Сначала домой пойдут поредевшие «коробочки», те кому повезло держать строй, охраняемые «мустангами», идущими на последних галлонах бензина. А после потянутся калеки, преследуемые гуннами. Немцы тоже хотели жить и предпочитали атаковать легкую цель. Это не спасало тех, на кого падали бомбы, но позволяло брать щедрую плату с «убийц городов», как называло англо-американских пилотов берлинское радио. В налете на Мангейм из двухсот бомбардировщиков не вернулись больше тридцати. И любой экипаж «летающей крепости» мог, по теории вероятности, посчитать свои шансы выжить после установленной нормы – это надо 0,85 умножить само на себя пятьдесят раз. Получалось ужасно мало!
Потому кто-то наверху решил, посадить эскадрилью истребителей на французском берегу, чтобы отсекать преследователей от подбитых. И черные пилоты оказались наиболее подходящими для этой благой цели – расходный материал!
Да, новый «Уорхок» ничем не уступал «мессершмиту». Энж, Дил и Бак, «португальские» ветераны, законно стали командирами звеньев. А вот первое, командирское звено было бы неполным – выпускать в бой мистера Стального Шлема было бы убийством. Но самолет, оставшийся вакатным, внаглую присвоил Фернандо. Никто не возражал. За неделю боев они потеряли четверых – причем двух на земле, от снарядов. Но из покалеченных самолетов и запчастей механики во главе со Стивом как-то сумели собрать годный к бою. И Бак умудрился схватить осколок, когда шел в столовую, – ничего страшного, но в госпитале полежит. Так что в эскадрилье сейчас было тринадцать самолетов и одиннадцать пилотов. А немцев удалось сбить семерых! Это лишь те, кто упали на виду у пехоты – и еще несколько ушли на юг, дымя и снижаясь, наверное, кто-то не дотянул. И целых три гунна было на счету Джимми, причем два из них – в одном бою. Удачно тогда они подловили зарвавшихся «мессов», внезапной атакой со стороны солнца в немецком стиле – настолько внезапной, что пришлось после уворачиваться от трасс с преследуемого «либерейтора». Хорошо, что не попали! Немцев было шестеро, и каким чудом они не добили бомбардировщик до того, бог весть – после атаки четверки «черных пантер», как теперь называла себя эскадрилья, осталось трое, и еще одного Джимми удачно достал, когда тот бросился удирать. А злосчастный В-24 едва держался в воздухе, страшно смотреть было, как он избит, два мотора не работали, причем оба на одном крыле, так что самолет шел, едва держась в горизонте. И, вероятно, не надеясь уже перелететь Канал, не придумал ничего лучше, как зайти на посадку на их аэродром! Полосы бы не хватило, но это не имело значения, так как «либерейтор» садился на брюхо, что-то у него случилось и с шасси – и на посадке переломился фюзеляж, ну и, как водится, немцы начали обстрел. А самым невероятным оказалось то, что из десяти человек экипажа все оказались живы, даже стрелок из кормовой башни, которого после пришлось извлекать из обломков, распиливая металл – хотя четверо были ранены, а ушибы и ссадины у всех. Бомбардировщик же восстановлению не подлежал даже теоретически – так что, после того как механики покопались в обломках, извлекая все, имеющее какую-то ценность, дюралевые останки просто спихнули трактором туда, где они никому не могли помешать.
Один из экипажа «либерейтора» оказался штатским. Журналист, мистер Хемингуэй – «чтобы писать, я должен узнать то, о чем пишу!». Еще две недели назад он был в России и даже получил награду, русскую медаль. Услышав о том, Стив, да и Джимми, вцепились в журналиста с расспросами – да и сам Хемингуэй заинтересовался историей «черной эскадрильи», так что пробыл тут еще сутки. К вечернему обстрелу отнесся философски – в России и не такого повидал! Прямое попадание в блиндаж маловероятно, и если даже будет, мы и почувствовать ничего не успеем, так что не надо трястись, можно спать, или пить чай, или что покрепче – единственное неудобство, что не выйти в сортир.
– И удачи вам, парни, – сказал Хемингуэй на прощание. – А то успел я услышать от приятеля в штабе, что здесь замечен сам Хартман, «воздушный рыцарь рейха», сбивший триста русских – в эфире слышали его позывной.
Джимми пожал плечами. Пока все немцы, встреченные в воздухе что в Португалии, что здесь, не показывали превосходства в индивидуальном мастерстве. А свои победы придавали чувство уверенности. И, как учил Стив, слышавший это от русских летчиков Северного флота, русский метод войны, это:
«Выполнение поставленной задачи, любой ценой. Если хватило мастерства и удачи самому остаться живым – честь тебе и хвала. И награда.
Если выполнил задачу и погиб – честь тебе, слава и память. Что поделать, война.
И если даже задачу выполнить не хватило, то хотя бы постарайся создать врагу максимум проблем! Чтобы тем, кто придет после тебя, было легче.
И делай что должно, и не думай больше ни о чем!»
Это же Джимми, Энж, Дил и Бак вбивали в головы молодых пилотов. Что бы ни было, дерись до конца – и будь что будет.
Хотя, поскольку страшный немецкий ас так и не встретился в воздухе, он оставался для Джимми угрозой сугубо теоретической. Пока.
Ну вот, пора! Эскадрилья, по машинам! Взлетаем по команде, с интервалом пятнадцать секунд. Пока гунны не начали обстрел.

То же место и день. С немецкой стороны 
Сегодня в жизни Эриха Хартмана, гауптмана, командира эскадрильи авиагруппы «Цеппелин», кавалера Рыцарского креста с Дубовыми листьями настала черная полоса.
По итогам португальской победы, на всех причастных пролился дождь наград и чинов. Эрих вспоминал – поездка в Берлин, награда из рук самого фюрера, портрет в «Фелькишер беобахтер» и множестве других изданий. Хартман – лучший ас всех времен и народов! Пока у Германии есть такие солдаты, рейх непобедим!
И две недели отпуска дома! В самое Рождество! И женитьба на Урсуле, моей верной Уш! И все что положено – торжество, стол, гости, подарки. Но были еще слова, сказанные Эрихом наедине:
– Когда придут русские, выбери офицера в чине постарше и живи с ним. Это будет лучше, чем если тебя будут валять целой ротой.
Он доверял своей Урсуле, что она не донесет на него в гестапо.
По завершении отпуска он узнал, что группа «Цеппелин» передислоцирована в Остенде. И летали они теперь на обычных «Густавах», а не на палубных Ме-155, не было больше у Германии авианосцев. А задача осталась той же – перехватывать над морем английские и американские самолеты. То, что Хартман умел и любил делать.
Армада бомбардировщиков была видна хорошо. Но впереди шли не меньше шести десятков «мустангов». И эскадрилья ушла в облака. Дальше выждали, рассчитав время, исходя из скорости, своей и противника, оцененной на глаз. Затем команда в эфире, двенадцать «мессеров» ныряют вниз. Бомбардировщики проходят слева, тысячи на две ниже, но почти под нами очередная группа «мустангов», нас пока не видят. Это настоящая удача!
В практически отвесном пике немцы врезаются в самую середину янки, открывая огонь. Враг застигнут врасплох – закладывая широкие виражи, «мустанги» пытаются скрыться, но больше десятка их горят. И крики «Хорридо!» в немецком эфире. И найденные после обломки десяти «мустангов» на земле.
Американцы тогда не преследовали, хотя могли бы. Но продолжили путь, снова собравшись строем на фланге бомбардировочной армады – вдруг эта группа была отвлекающей, и сейчас последует удар по «крепостям»? Отчего после Хартману пришлось услышать даже неприятные слова, что задача по существу эскадрильей не выполнена: заставить янки ввязаться в бой и растратить топливо, облегчив задачу последующим эшелонам перехватчиков, не удалось. Но генерал сказал, что минус десять «мустангов» – это еще большая помощь. А после, уже Хартману – победителя не судят, но дальше, или делай как приказано, или чтобы сбитых было не меньше.
Хартман и старался. За месяц на его личный счет было записано сорок три самолета, правда, с учетом сбитых «совместно», то есть когда индивидуального победителя из числа пилотов эскадрильи установить не удалось, и сбитых «предположительно», когда были основания полагать, что самолет подбит и упал, опять же, любым из двенадцати летчиков эскадрильи. Чужие личные счета Эрих трогать не решался – глупо обижать тех, кто прикроет тебя в бою! Хотя кригс-комиссар, которому тоже была большая разница, быть при простой авиагруппе или той, где служит национальный герой Германии, не раз уже предупреждал всех – если с их боевым товарищем что-нибудь случится, гестапо непременно найдет виновных. Но мер предосторожности мало никогда не бывает!
Вроде охота давала результат. Американские самолеты в зоне ответственности теперь встречались гораздо реже, англичане летали ночами, как прежде, но их перехват был делом истребителей-ночников. Жизнь снова казалась прекрасной, перспективы блестящими. И вот!
– Кто у нас специалист по русским асам?
Снова этот проклятый русский, с позывным «Иван», который преследовал Хартмана в Португалии! Теперь же их там целая эскадрилья, они сидят в Гавре и уже приносят кучу проблем. Надо их уничтожить или по крайней мере заставить убраться оттуда. «А вам, дорогой Эрих, после обещаю майорские погоны и Мечи».
Целая эскадрилья русских асов – ясно ведь, что на такую миссию никто «зеленых» пилотов не пошлет! За что мне такое наказание – и зачем покойнику Мечи? Впрочем, не все потеряно – в приказе ведь не сказано, что я должен расправиться с русскими в одиночку? И если уж начальство так заинтересовано в успехе, то пусть выделяет достаточно сил!
Восемнадцатого февраля две эскадрильи авиагруппы «Цеппелин» перебазировались на полевой аэродром под Руаном. Садились уже под вечер, чтобы не засекли американские разведчики, ходившие над районом. Весь следующий день сидели на земле, замаскировав самолеты – в отличие от Остенде, здесь в воздухе творился настоящий ад, американские бомбы разнесли все. Как рассказал местный майор, старший по аэродрому, в ближних деревнях, не говоря уже о городе Руан, не осталось ни одного целого дома, а на дорогах ни одного неразбитого моста. Так что здесь давно уже не более чем площадка подскока – а эскадры ПВО сидят гораздо дальше, однако у них очень хорошо получалось здесь ловить и добивать отставших. Теперь не выходит – из-за этих русских.
– Какие у них самолеты? – спросил Хартман.
– На вид, «як-девятые», – ответил майор. – И судя по летным данным, самая последняя модель.
– Опасный противник, – заявил Хартман с возможно более беззаботным видом. – Нам потребуются все силы, чтобы одержать победу.
Эрих Хартман был истинным германским рыцарем. И хорошо знал, как правильно одерживать победы. Ведь у каждого рыцаря должны быть кнехты, которых можно выпустить в бой вперед себя. И если они погибнут, не беда, это такой же расходный материал, как патроны, можно набрать новых – зато если они измотают и ранят врага, вот тогда можно вступить в бой и самому рыцарю, чтобы искренне заявить, что противник был убит собственноручно. А если бой пойдет не так, как предполагалось, то рыцарь может отступить, не марая чести – ведь он не был побежден, ну а кнехтам гибнуть – их долг!
А посему в бой первой пойдет вторая эскадрилья, которой теперь командовал барон Рогов. Ну а Хартман со своими подождет на высоте, когда враг будет ослаблен, и тогда нанесет последний, решающий удар. «Поскольку для рейха необходимо, чтобы эта победа была моей, национального героя Германии. Или кому-то из вас охота ближе познакомиться с гестапо? И вообще, раз я назначен командиром, то отдаю такой приказ – есть не повинующиеся, в боевой обстановке?»
Дураков не было. Неповиновение командиру в боевой обстановке – это смертный приговор. Эрих подумал, что, наверное, не стоило так все же со своими же товарищами по эскадрилье, чином не ниже его собственного – наверняка ведь злобу затаят и при случае отыграются? Но подумал, что если русский завтра его убьет – покойнику ничье хорошее отношение будет уже не нужно. Так что перетерпят. И ради рейха – я национальный герой или нет?
– Мерзавец! – сказал Рогов, когда Хартман вышел. – И ведь всю славу и честь припишет себе. Сам вступит в бой, когда все уже будет решено. Ладно же. Здесь найдется краска для зимнего камуфляжа?
– Мерзавцы! – хотелось взвыть Хартману, когда он утром увидел свой самолет. И ведь не обвинишь, напишут донос о непатриотизме!
Вместо привычной «змеиной кожи», истребитель был окрашен в белый цвет, на котором черные кресты смотрелись огромными.
– Цвет знамен и плащей наших великих предков, тевтонских рыцарей, – с пафосом произнес Рогов перед строем пилотов эскадрильи. – Прими же от нас этот подарок, герой рейха, и да не минует тебя удача в бою! И чтобы ты покрыл себя славой, как наши предки-рыцари в битве с русскими на Чудском озере, семь веков назад!
Барон Рогов знал историю – кто победил тогда. Но как еще безупречно пожелать этому недоноску «чтоб ты сдох, скотина»? Ну, а гестапо – до «после боя» надо еще дожить. Да и не пошлют асов-истребителей в штрафной батальон Остфронта, что бы там ни грозил кригс-комиссар – максимум снимут один чин. Небольшая цена, если избавимся от Засранца.
– По машинам! – рявкнул Хартман. – А с вами, барон, я еще после разберусь!
«Рапорт напишет, обвиняя меня в трусости и нерешительности, – подумал Рогов, – без разницы, как что будет в этом бою. Точно, для меня будет лучше, если ты сдохнешь, сволочь! Только надо сделать все чисто, чтобы не было повода для явного обвинения!»
Взлетели по докладу с радиометрического поста. С юга приближалась очередная группа бомбардировщиков. Группа «Цеппелин» набрала высоту, но в бой не вступала. Вот далеко правее и ниже прошла голова американской армады под охраной «мустангов», за ней потянулись одиночки, преследуемые «фокке-вульфами» 26-й эскадры. В другое время Хартман не удержался бы пополнить счет, но сегодня и самому легко можно было стать дичью. Ну вот, с севера появились русские, завязали бой. «А нам начинать рано – пусть они устанут, потратят бензин и боеприпасы!» Парни из 26-й успели все же свалить один бомбардировщик, и еще один уходил с дымом и пламенем – явно до Англии не дотянет. А затем и сами стали поспешно выходить из боя – связываться со свежей эскадрильей русских асов, да еще вблизи их аэродрома, никому не хотелось. Так что бой между истребителями был коротким, пара дымных хвостов протянулась к земле, кого сбили, издали было не понять. Затем русские какое-то время крутились в воздухе, обозначая рубеж, на котором встречали подбитых. А когда отставших не стало, пошли домой. Теперь наше время!
Эскадрилья Рогова атаковала первой. Русские были опытными, поймать врасплох не получилось, лишь один был сбит, остальные успели разомкнуться и вцепились в барона, не давая немцам уйти на высоту и повторить, завязался «догфайт», маневренный бой, всего на четырех тысячах метров. Теперь можно было безопасно приблизиться, зрение Хартмана было сверхострым, он пытался различить среди русских командира, того самого «Ивана», что дважды едва его не убил. А, к дьяволу, сейчас прочешем всех! Они ничего не смогут сделать, связанные боем, а мы будем просто заходить в атаку, как на учебные цели!
– Атакуем, камрады!
В это время Гюнтер Ралль, ведущий второго звена в эскадрилье Хартмана, нажал кнопку передатчика. И в эфире раздалось на «русской» волне:
– Рус швайне! Я Хартман, гроза Остфронта. Умрите!

Джимми. То же время и место 
Они почти успели – один В-17 уже горел и падал. А немцы не приняли боя, сразу стали удирать. Что с их стороны было глупо – «фоккеры» имели мощный лобовой залп, под который лучше не попадать, но явно уступали в скорости «уорхокам», тем более с подкрученными моторами и на малой высоте. Так что двоих удалось догнать и свалить. А после Джимми приказал назад – Р-40 все ж не «мустанг», дальность у него куда меньше. А надо было еще какое-то время патрулировать в воздухе, как полисмену на перекрестке, спасать от бандитов подраненных «больших парней». Встретили еще четыре В-17 и три «либерейтора», затем пошли домой сами. И тут началось.
– Бандиты, на семь часов, выше! Много!
Кажется, это был голос Энжа. Выжившие в Португалии твердо усвоили, что в полете надо крутить головой – помня, что точка, едва видная вдали, легко может стать твоей смертью. И действия на этот случай тоже были отработаны: разомкнуться и снова сжать клещи, когда немцы проскочат вниз. Вот только Дэнни из новичков, из звена Дила, не успел – его самолет сразу вспыхнул и пошел вниз, и парашюта не было видно, прими господь его душу! И немцы оказались умелыми бойцами, никого из них не удалось подловить при просадке на выходе, хотя и вверх уйти им не дали – и завертелся клубок! Вот Ронни, тоже из пополнения, заорал: «Я подбит», – пытался выйти из боя, его догнали и расстреляли. Один немец тоже потянул назад, волоча за собой белый хвост, но и из наших еще кто-то рухнул на землю, кажется из звена Энжа, неясно кто! Эти немцы были очень опасным противником – и Джимми подумал, что так можно и проиграть бой. Оттягиваться к северу, ближе к дому!
– Босс, у меня Пека сбили, – снова Энж, – и мне попало, но драться пока могу.
Еще пять минут было – как на адских качелях. Дайте в зубы и плюньте в рожу тому, кто скажет, что истребителем в бою может управлять слабак! Рули и элероны на тросах и тягах, и выводить их, когда тебя, висящего вниз головой, вжимает в кресло перегрузка, это почти цирковая работа! А надо еще держать в пространственной памяти обстановку вокруг, где свои, где чужие, и прикидывать в уме, что ты будешь делать через секунду! Бросать пудовые гири на арене – это просто отдых в сравнении с воздушным боем! Джимми чувствовал, что начинает уставать. Но и немцам, наверное, было не слаще?
– Рус швайне! Я Хартман, гроза Остфронта.
Джимми понял лишь «Хартман» и «Остфронт». Еще двенадцать «мессеров» шли в атаку – и там немцы свежие, не уставшие! И первым истребитель странного белого цвета – привилегия асов красить самолет по собственному вкусу, как был «красный барон» Рихтгофен в ту войну. «Вот он, тот самый суперас, абсолютный чемпион по воздушным боям, это как триста побед нокаутом, я против него и полраунда не продержусь, он меня сделает, как муху прихлопнет! И свита у него, наверное, под стать – сейчас всех нас, эскадрилью „черные пантеры“, будут убивать, как в тридцать восьмом на разборке с бандой Вонючего Перча, когда этот паршивец, зная, что ему не выстоять против нас по-честному, с битами, ножами и арматурой, сговорился с Джакопо и притащил шестерых его громил со стволами и даже парой „томми-ганов“. Прыгать бесполезно – внизу немецкая территория, и русский фильм про „Обыкновенный фашизм“ еще в Англии смотрели, немецкий концлагерь – это что-то вроде ада, а могут ведь и на алтарь, дьяволу в жертву принести! И не убежать, не оторваться – у немцев скорость не ниже. Тогда – лишь так, как поступили бы русские: подороже продать свою жизнь, раз терять уже нечего!»
– Фернандо, прикрой!
Джимми дал форсаж, чтобы выжать из машины все. И вырвался из свалки навстречу немецкому суперасу. Каким бы мастером боя тот ни был, но лобовая все уравнивает. Лоб в лоб, на сходящихся – и главное, не отвернуть! Даже если столкнемся. Потому что если отверну, ас после убьет, в бою против него у меня шансов нет. А разменять мою жизнь на его – для рейха это будет очень невыгодная сделка? Вообще не думать, что будет после! Главное – чтобы немцы заплатили за нас настоящую цену!
Белый «мессер» стремительно рос в прицеле. Только не сворачивать – и плевать на тот десяток гуннов, что идут следом! Джимми стрелял, но вряд ли мог хорошо попасть, все ж снизу вверх, и рассеяние большое. Но немец вдруг задергался и отвалил в сторону! А затем «месс» перевернулся на спину, и из него вылетел пилот и раскрыл парашют! Неужели удалось то, что не вышло у русских в трехстах боях – ему, Джимми, завалить непобедимого чемпиона?
И тут остальные немцы накинулись на Джимми, желая отомстить. И пришел бы негру конец, если бы не Фернандо – он умудрился зацепить еще одного гунна, тот с дымом ушел вниз. Но и сам попал под удар и вспыхнул. И Джимми увидел, как четверка немцев прошлась над его парашютом, расстреливая в воздухе. А затем все немцы разом отвалили в сторону – и те, внизу, тоже, оставив в покое парней. Хотя гуннов еще оставалось двадцать против семерых. Но они все вдруг прекратили бой и ушли на юг.
Потери были равными – за Дэнни, Ронни, Пека и Фернандо немцы заплатили четырьмя своими (еще одного успел сбить Дил, пока Джимми дрался с асом). Но когда после, уже дома, Джимми рассказывал все мистеру Стальному Шлему, для отчетности и занесения в дневник эскадрильи, тот поправил:
– Мы потеряли троих. Сожалею, но ваш португальский друг не числился ни в каких списках. И у нас как раз есть неучтенный самолет. Так что баланс сходится – три человека, три истребителя. Ничего личного – только бизнес. При бое с вдвое превосходящим противником победа со счетом четыре-три – таков будет мой доклад на фирму «Кертис». Это поможет развернуть массовое производство Р-40Q – ведь вы же не отрицаете, что это отличный самолет? А это новые рабочие места и налоги в казну, и общая выгода Америке. Вы не согласны?
Он говорил спокойно, как о решенном деле, уверенный в своей правоте. Спорить было бесполезно и бить морду тоже – все равно напишет свой рапорт, разница будет лишь в том, что Джимми вышвырнут из армии. И прощай тогда мечта, вернувшись на гражданку, быть «мистер», а не «эй, ниггер».
А после, уединившись со Стивом, Джимми пил почти не разбавленный виски. И просил Стива спеть ему русскую «Их восемь, нас двое», которую Стив когда-то слышал в Полярном, у русских морских пилотов. Затем сам взял гитару и стал импровизировать.

In the European dark sky fly parachute
His ‘Messer’ is down, flame up, and Capoot…

– Да ты прямо джаз поешь! – сказал Стив. – Почти в рифму. Давай-ка снова, щас банджо возьму… Ну, давай.
После Джимми, в минуты отдыха, часто напевал эту песню. Чувство ритма у него было превосходное, он аккомпанировал себе, барабаня пальцами по столешницам, пустым канистрам, по всему, что под рукой. Только припев во весь голос он исполнять стеснялся. А то ведь подумают, что дебош или драка.
Первого марта фронт наконец двинулся вперед. Немецкие обстрелы перестали беспокоить, гуннов отбросили на юг почти на сто километров. Бомбардировщики все так же проходили над головами, по нескольку раз в день, но немецкие истребители практически не появлялись. И пошли разговоры, что эскадрилью «черные пантеры» вновь перебазируют – это было жаль, потому что аэродром расширили, поставили ангары, мастерские, уютные сборные домики вместо блиндажей, построили настоящую столовую, магазин и клуб – все удобства, как в мирное время. И сидела тут уже не одна «черная» эскадрилья, а несколько истребительных на «мустангах» и бомбардировочных на В-26. Фронт двигался к Парижу, и пилоты уже заключали пари, когда перелетят на аэродром Орли.
А пока было объявлено, что приедет с концертом оркестр Глена Миллера. И очаровательная солистка Энн Шелтон обязательно исполнит ‘Comin’ in on a wing and a prayer, про бомберов. Бомберы здесь в большом почете. А концерт будут сразу передавать по радио.
– Эй, парень, что это ты такое поёшь? – двое белых в аккуратных костюмах довольно вежливо спросили Джимми.
– Это моя песня.
– Любопытно. И голос у тебя неплохой. Ты ведь пилот?
– Я истребитель.
Белые оказались долгожданными оркестрантами. И один из них – сам Глен Миллер. А поскольку они были ценителями джаза, то и не слишком свысока отнеслись к поющему негру, и даже предложили попробовать спеть – с белым оркестром. Джимми недолго думая согласился. Не каждый день такое предлагают.
На репетиции он пел вполсилы, не сильно выкладываясь, смущаясь юной Энн. Слава богу, она не знает русский. Музыкантам тема понравилась, но Глен велел на концерте «добавить мощи».
Концерт Джимми с товарищами смотрели с задних рядов. Впереди расположились белые люди в больших званиях, подальше от сцены – в званиях пониже. И когда после двух раз на бис исполненной песни о бомберах на сцену позвали его, он, прямо скажем, оробел. Ещё бы, всё начальство здесь, а он, почти никто, полезет на сцену?! Но отступать было поздно. Всей кожей ощущая поток недоуменных взглядов, нетвёрдой походкой Джимми прошел в оркестр. Он не знал, куда девать руки, Глен догадался подсунуть ему небольшой тамтам. Джимми глубоко вздохнул, взглянул поверх голов, словно снова шел в лоб на немца. И начал. Негромко. Постепенно добавляя мощи.
На припеве оркестр грянул во всю мощь, а Джимми перешел на звериный рык.
А на втором куплете зал уже неистовствовал…

Аэродром Банак, советская северная Норвегия 
Вообще-то слушание заграничного радио в СССР не приветствовалось, тем более в воинских частях. Но здесь случай был особый: на базе Банак уже третий день принимали американскую комиссию, которая пыталась узнать, куда пропал В-29, совершивший здесь аварийную посадку. Это произошло еще в середине декабря, во время визита Президента в гости к русским, в операции обеспечения была задействована и эскадрилья новейших бомбардировщиков. Через десять дней представители ВВС США, посетившие Банак, увидели лишь полуразобранный остов – русские объяснили, такое тут местное население бедное и вороватое, успело растащить приборы, оборудование, поснимало все, что можно снять. А сейчас там, где еще недавно стояла шестидесятитонная «суперкрепость», не было вообще ничего – а что вы хотите, обшивку содрали крыши покрыть, балки силового набора тоже в хозяйстве сгодятся!
«Варвары, – подумал американский майор, глава комиссии. – Сами сняли, ломом и кувалдой, все, что показалось ценным. А что осталось, сбросили в море, чтобы скрыть следы воровства!»
Майор ошибался. Демонтаж осуществляли аккуратные люди из Москвы, снимая на фото и кинокамеры каждый этап – чтобы все после можно было собрать, как было, в НИИ ВВС, и ни в одной мелочи не перепутать! Ведь Сталин прочел о том, как в иной истории делали Ту-4 и какое значение это имело для советского авиапрома – ну значит, и здесь товарищ Туполев справится с этим заданием. Техники авиадивизии, размещенной на аэродромном узле Банак, привлекались лишь в качестве квалифицированной рабочей силы, без права самовольно открутить от самолета даже гайку – а уж местного населения не было в пределах запретной зоны на пять километров вокруг.
Но – бизнес, ничего личного! Вы, друзья и союзники, но за наше имущество, утраченное по вашей вине, положено заплатить. Русские возражали, что самолет после посадки был уже битый, а оттого существенно дешевле – вялый спор о сумме компенсации продолжался двое суток. И прийти к консенсусу неожиданно помогло то, что майор был большим поклонником Глена Миллера и знал, что сегодня вечером по радио будет его концерт. Когда же он упомянул о том русским, те с неожиданной легкостью согласились пойти навстречу: «О, конечно, но вы тогда подпишите тут?»
В Банаке была хорошая, мощная станция на радиоузле – устойчиво брала волну, несмотря на помехи, частые в это время в северных широтах. А так как Глен Миллер был достаточно известен в СССР – еще летом показывали «Серенаду солнечной долины», дублированную на русский, – то под радиоконцерт выделили целый зал клуба, радисты протянули линии, поставили динамики, американцы, конечно, сидели в первых рядах, как и командование базы, но присутствовали многие свободные от дел, и летчики, и техсостав. Точно в указанное время – началось.
– Это что за песня?
– Не узнал? ‘Comin’ in on a wing and a prayer!
– ???
– «На честном слове и на одном крыле», только в оригинале. О, сейчас что-то новенькое будет. Баттл ас, сонг файтер джаз. Не помню что-то такого…
Из динамика донесся поначалу бесстрастный, явно негритянский, баритон:

In the European dark sky fly parachute
His ‘Messer’ is down, flame up, and Capoot
Heirs planes were seven, these hunters wild passion
But I said – Hui!
And fought as Russian,

а затем дикий рев:

Jo-bana-vRRot! RRazdeRRi tebya choRRt!
HRRRRen!!! YakoR’VsRRaku! URRod!
Suka! Paskuda! Padla! Gadinablyat’!
JRRRii!!!
Sdokhni zaRRaza!
Jobtvojumat’!

Полковник ГРУ Лев Маневич, Этьен. Ватикан, 20 февраля 1944 года 
Здесь хотелось думать о вечном. Что ни зал, или даже коридор, то картины или росписи прямо на стенах на библейскую тему. Для того чтобы любой вошедший проникся величием Небесного Престола. И стражи у дверей, в старинных мундирах и доспехах, с пиками в руках. И сама атмосфера – кому довелось бывать в ленинградском Эрмитаже или во дворцах Пушкина, Павловска, Петродворца, тот меня поймет! Однако же кабинет его святейшества был обставлен по-современному. По крайней мере викторианский стиль в сравнении с обстановкой предшествующих комнат смотрелся именно так.
– Итак, что же вы хотели сообщить мне, сын мой? – голос Папы Пия Двенадцатого мог бы показаться добрым. Но взгляд был, как у группенфюрера Рудински, более подходящий обер-шпиону, чем святому отцу. А ведь так и есть – вступив в должность, этот Папа так и не назначил кардинала-камерленго – лицо, в ватиканской иерархии ответственное за охрану и безопасность Святого Престола, то есть руководящего Гвардией, жандармерией, «опус деи» (так здесь называется служба разведки и контрразведки), а исполнял его обязанности самолично. А разведслужбы Католической Церкви – факт, известный лишь профессионалам! – это такая контора, что заткнет за пояс хваленую британскую Интелледженс Сервис.
Достаю пакет со своими «верительными грамотами». По форме, это всего лишь рекомендательное письмо к его святейшеству. С собственноручной подписью в конце «И. Ст.». Пий читает – если это и произвело на него впечатление, то виду он не подал.
– И что же вашей, не слишком почитающей нашего Отца Небесного, стране нужно от Святого Престола?
– Предупредить вас, – отвечаю. – Сегодня группенфюрер Карл Вольф предъявит или уже предъявил вам ультиматум выдать евреев, которых вы, ваше святейшество, приказали зачислить в состав своей Палатинской гвардии. Однако никто не рассчитывает, что вы подчинитесь, это не более чем предлог. Завтра немецкие войска получат приказ занять Ватикан.
– Информация точная?
– Да. И подтверждение получено уже здесь, в Риме. Из достаточно надежного источника.
– Не скрою, что подобные слухи ходят уже не меньше месяца. И уже трижды назывались даты. И ничего не происходило. С чего бы фюреру сходить с ума?
– Гитлер уверен, что именно Ватикан причастен к попытке покушения на него, случившейся год назад. Как и к череде поражений германской армии на Восточном фронте. Причем нам известно, что эти сведения немцы получили из Англии. Подробностей не знаю.
– Вот как? Что ж, мы отнесемся со всей серьезностью. Но какой здесь интерес для СССР?
– Правило «враг моего врага – друг» – это объяснение? Рейх войну уже проиграл, но мы хотим завершить ее с наименьшими потерями. И если удастся создать немцам лишние проблемы, это будет очень хорошо.
– Муссолини знает?
– Скорее всего, нет. Если у нас есть сведения, что даже фельдмаршал Роммель не в курсе. Вольф обратился непосредственно к Достлеру, со своими полномочиями из Берлина. Достлер выделил два пехотных полка, уже находящиеся в Риме, сегодня должен прибыть третий, с приданной артиллерией. Еще привлекается тяжелый танковый батальон, тридцать «тигров». А непосредственно к штурму – отборный 500-й батальон СС. Предполагается, что одновременно будут арестованы король с наследником, маршал Бадольо и другие – по списку «подозрительных лиц». После формально верховным правителем останется дуче, но реально командовать будет Достлер, так же, как он делал в южной Франции. Вас же, как и прочих арестованных, доставят в Берлин для допроса. Насколько нам известно, немцы имеют большие планы относительно ваших архивов. Веря, что информация и финансы, захваченные у вас, помогут им переломить ход войны или хотя бы вытребовать благоприятные условия мира.
– Полагаю, что они ошибутся, и жестоко. Это все?
– Нет. Еще я должен передать вам официальное предложение СССР. В случае необходимости мы готовы принять вас на контролируемой нами территории. Канал связи…
– Я учту это. Но у нас достаточно своих возможностей. Как и безопасных мест.
– Хотел бы заметить, ваше святейшество, что монастыри таковыми не являются. В отличие от французов, испанцев, австрийцев – любого завоевателя, вторгавшегося в Италию за последние столетия, – гитлеровцы совершенно не испытывают почтения к святым местам. Напротив, как раз там вас искать будут в первую очередь.
– Мы обязательно это учтем. Господин Конрад Кертнер – хотя думаю, это не настоящее ваше имя – со своей стороны я хотел бы также просить вас об услуге. Нам известно, что после своего освобождения вы вместо предписанной Швейцарии находились в коммунистической зоне. И мы обеспокоены, что люди там лишены нашего пастырского напутствия и благословения. Потому известный вам отец Серджио, ожидающий сейчас в приемной, отправится с вами для исполнения обязанностей легата Святого Престола на территории так называемых «Красных бригад». Он же будет «офицером связи» между нами и вами. Если вы обеспокоены единственно скорейшим разгромом нацистов, так объединим же усилия в этой священной борьбе.

Капитан Юрий Смоленцев, Брюс. Рим, 20 февраля 1944 года 
Красота-то здесь какая! Эрмитажу в Питере всего двести лет, а этому дворцу сколько – пятьсот? А ведь я Сикстинской Капеллы, которую Рафаэль расписывал, не видел, нас на нижних этажах Папского дворца тормознули, дальше Маневич один, «а вы здесь подождите».
Оружие не отбирали, так что отобьемся в случае чего. Хотя чтобы ждать сейчас от Папы, чтобы он приказал нас ликвидировать, это надо параноиком быть, но в нашем деле полезно. Однако же не видно тут спецов-волкодавов нашего класса – хотя знаю, что эти, с палками, в шутовских нарядах, что замерли у дверей, и в пехотном бою будут очень неплохи, и обучали их соответственно, и нормальное оружие вместо средневековых железок у них, где надо, хранится, вот только успеют ли его похватать, когда эсэсовцы придут? Да и служки в сутанах, по пластике движений, физически очень даже ничего, чувствую, что это никакие не полотеры-уборщики, или кто там еще, а жандармерия, а под таким облачением даже ППС или МР можно спрятать. Но агрессии от них не чувствую – хотя, если им приказ отдадут…
А Ватикан вживую впечатляет – куда больше, чем на фотках, еще в прежней жизни, в двухтысячных, видел. С востока войти, белая линия на брусчатке – это граница и есть: перешагнуть, и ты уже в другом государстве, на круглой площади Святого Петра. Слева, справа – колоннады крыльями, посреди высоченный обелиск, стоящий еще с древнеримских времен. Пока площадь перейдешь, уже малость свою чувствуешь, ну а народу тут, паломники, хотя и война! С той стороны площади такой же широкий подъем к собору, который даже издали грандиозностью поражает. Но туда мы не пошли – справа от входа большое здание, Папский дворец. Если бы нас за него пропустили, то там длинные здания на север отходят, библиотека и музеи. А Сикстинская Капелла внешне совсем неприметная, между собором и дворцом. Сразу за собором, на вершине Ватиканского холма (отсюда и название папской территории), Сады, но их, опять же, мы только на фото видели, туда сейчас посторонних не пускают, в отличие от двадцать первого века. А за правой колоннадой весь северо-восточный угол – это квартал служебных зданий: почта, типография и казармы Гвардии. В 2012 году это исключительно швейцарцы были, а сейчас в Гвардию еще входят «палатинцы», набираемые из римлян (на которых сейчас немцы и ополчились – как смели туда юде зачислять?), и Дворянская Гвардия – по традиции, это были благородные рыцари из лучших римских семей, добровольные спутники и охранники Папы, после так стали называть его личных телохранителей – и палатинцы, и «дворяне» упразднены были, кажется, году в семидесятом. Причем в отличие от швейцарцев, стоящих в шутовской одежде на внутренних постах, у палатинцев во внешнем рубеже обмундирование вполне современное (для сорок четвертого года) и нормальные винтовки в руках.
И сколько же здесь произведений искусства? Вроде бы тут с шестнадцатого века не сражались, территория считалась неприкосновенной. А завтра немцы будут по всему этому снарядами лупить! Жалко, ей-богу – ну а что мы можем сделать? Только предупредить – надеюсь, Папа, если не дурак, сообразит приказать самое ценное снять и спрятать. Тем более есть куда. Говорят, что «Париж стоит на швейцарском сыре», имея в виду катакомбы под ним, ну а римские подземелья еще круче! И было в нашей истории такое явление, как раскопки под собором Святого Петра, начатые в 1939 году и завершенные лишь в 1952-м, в полной секретности, рабочим даже со своими женами запрещено было говорить на эту тему. И лишь тогда, в пятьдесят втором, опубликовали отчет, что да, нашли прямо под собором древнеримское кладбище, а в нем могилу, в которой, по всем признакам, был погребен сам апостол Петр – так что святость места полностью подтвердилась. Вот только не удивлюсь, если окажется, что рабочие не только кладбище раскапывали, но и прорыли ход в катакомбы, а возможно, и не один. Война, знаете, всякое может быть, ну а Папы никогда излишней доверчивостью не отличались, не усидел бы такой на этом посту.
Стены тут толстые – против штурмующих со стрелковкой вполне можно продержаться. Но вот снаряд восемь-восемь «тигра» – это будет серьезно, а немцы вполне могут и большие калибры на прямую наводку выкатить. А еще есть саперы с подрывными зарядами и огнеметы – так что если внешний периметр полчаса продержится, вечная им слава и память. Хотя внутри немцам проблем будет выше головы, если они планировки не знают, тут целые лабиринты, или же коридор во внутренний дворик выходит, где огонь внезапно и со всех сторон. Но все равно – час, два, три по самому максимуму на все, дальше лишь зачистка. Папа, положим, скрыться успеет, вместе с особо приближенными и небольшой охраной – ну а все прочие, сколько тут народа в Ватикане есть, боеспособных мужиков тысячи три, гвардия с жандармерией и еще сколько-то прислуги – это смертники, без вариантов, вряд ли эсэсовцы, разозленные потерями, будут брать кого-то в плен.
А насчет ценностей – так надеюсь, что немцы тоже их стоимость понимают. И в библиотеке, и в музеях-галереях будут воевать, ну как вчера с нами в кафе дрались, мебель оббегая, чтобы не поломать. После мы все у них отберем. Если только не спрячут, как Янтарную комнату – и в этой истории ведь тоже ее украли. Как наши Пушкин освободили, то не нашли! Ничего – как Германию займем, то всю ее перетрясем мелким ситом, и коль не найдем, взыщем иным имуществом. Вот юмор будет, если в наши музеи попадет то, что фрицы завтра в Италии утащат!
Ну вот, идут. Маневич, с ним какой-то поп. Все, наша миссия закончена? Возвращаемся домой?
Не было печали – нам лишь ватиканского соглядатая не хватает. Хотя о том пусть у Кравченко с политработниками голова болит – вот и будут диспуты и идейное противоборство. Да и попы на связи, может, на что-то и сгодятся – а будет сильно мешать, так пуля-дура отовсюду прилетит!
Назад едем на машине, любезно предоставленной хозяевами. Марку не знаю, длинная, синяя, похожа на ЗиС-101, что видел уже в Москве. Слежки не заметили – но проезжая от нашей гостиницы чуть в стороне, сразу за поворотом просим шофера притормозить, в темпе выскакиваем и в проходной двор, присмотрели этот путь еще вчера. А святой отец резвый, в его года да еще в неудобной сутане так прыгать! Ну и дворами, на соседнюю улицу, чуть по ней, снова во дворы, а вот и наш отель. Быстро поднимаемся к себе, собираем вещи. У святого отца лишь саквояж с собой.
– Стар я уже для таких бегов, – говорит он. – Может, такси вызовем?
– На улице поймаем! – отвечаю. – Тут это не проблема.
И дернул же черт нас задержаться на обед! Решили, что за час ничего не случится.
Да, Пьетро я все ж в углу прижал. Он еще кухонный нож схватил, как понял, что я за ним, ну смешно! Дурачок, руку тебе за спину, да не дергайся, идиот, а то трупом будешь, если я чуть не рассчитаю. Тюкнуть тебя в позвоночник, пару раз для верности, вот тебе и легонькое смещение, ты сейчас и не чувствуешь почти ничего – но при малейшей нагрузке, мешок поднять или шкаф подвинуть, будет ущемление нервного ствола. Хозяин выскочил, чего-то возмущенно лопочет.
– За дело, – отвечаю, – за ночных гостей. И Пьетро не против. Ты ведь не возражаешь?
Сучонок кивает. Я его отпускаю – довольно с тебя! Бог решит, сколько ты еще пробегаешь до того, как в коляске обезноженным оказаться на весь остаток своей поганой жизни. За тех, кого твои дружки в катакомбы трупаками спустили, я еще слишком гуманен.
– Стыдитесь, сын мой! – поп тут как тут. – Велел господь нам прощать. Как сказано в Библии, если ударили тебя по левой щеке…
– …то врежь мерзавцу так, чтобы он кровью умылся, – перебиваю я, – а после подставь правую щеку. И если он не сможет ответить, то прости его и признай ближним своим. А если попробует продолжить, повтори, и так до прощения. На войне другие правила, чем в Писании, святой отец. Если уж пост не надо соблюдать страждущим, путешествующим и воюющим, то, наверное, и другие заповеди тоже?
Отец Серджио лишь рот открыл. Или плохо понял мой испанский?
Вещи собрали, в темпе покинули гостиницу. За угол свернули, на тихой улочке такси не поймать – и попали в круговорот. Нет, шум мы еще издали слышали, но чтобы такое?!
Приятель мой был в Киеве на Майдане в две тысячи четвертом. Так сейчас на улицах Рима творилось что-то похожее, то ли революция, то ли внеочередной карнавал! Огромная толпа народа, все что-то орут и едва не танцуют, флажками размахивают… Да что, собственно, произошло? Маневич у мальчишки-газетчика листок схватил. Вот не было печали!
Король отстранил Муссолини от всех постов и отправил под домашний арест! Предполагается расследование преступлений как самого дуче, так и его близкого окружения. Ожидаются реформы и послабления, но о том смутно сказано, лишь что что-то, возможно, будет – ну в общем, завтра ждите известий. В целом, почти повторяет события нашей истории осени сорок третьего. Вот только немцам, в отличие от той реальности, не надо входить в Италию, они уже здесь!
Ну и святые отцы! Вот это оперативность! Дуче завтра вне игры, даже вслепую, а уж поддержка народа обеспечена, и кем будут выглядеть немцы в глазах масс? Но когда же они успели – ясно, что влияния Папы на короля более чем достаточно, но чтоб весь механизм так быстро запустить? Да еще и обеспечить гласность, листки эти напечатать. Трех часов ведь не прошло! Уважаю!
И где же мы такси возьмем? Все машины стоят, зажатые толпой! Вон и звон разбившегося стекла, и крики, бьют там, что ли, кого-то? И тут же свисток, и пара полицейских туда пробежала, и народ перед ними расступается – м-да, а у нас бы на все было наплевать, раз такая пьянка пошла! А на перекрестке грузовик с солдатами, не вмешиваются пока, лишь смотрят. В революции поучаствовать, конечно, не грех, но у нас задача Маневича в отряд доставить, он для совсем другого нужен. Как на вокзал попасть?
И тут отец Серджио подходит к одной из машин, грузовичок по виду на нашу «Газель» похожий, лишь с капотом, о чем-то говорит с водилой. Затем машет нам: «Залезайте!» Нас просить не надо, запрыгиваем в кузов, там ящики с зеленью, но четверым места хватает, если постараться, а святой отец стоит на подножке и кричит что-то – и вдруг толпа перед ним расступается, открывает путь!
– На вокзал Термини! – приказывает он водителю. – И поспеши, во имя Отца, Сына и Духа Святого!
Так и ехали. Поп на подножке, что он там орал, разобрать не могу, скороговорки итальянской совсем не понимаю, но толпа перед ним расступалась, как море перед пророком Моисеем.
Вот только слышу: шум такой, ни с чем не спутать – лязг гусениц и рев моторов, танки идут, причем много – доносится справа и спереди, за домами не видно. На перекрестке впереди, снова грузовик с итальянцами, а шум танков близко совсем! Отец Серджио снова на подножке выпрямился и речь толкает. И грузовик назад подается, нам освобождая проезд, так стоял он неудачно, ну и люди расступаются, мы проскакиваем, оглядываемся, ну е-мое!
«Тигры», не меньше десятка. Идут прямо посреди улицы. У головного наверху офицер торчит, в черном комбезе, у остальных всех люки наглухо, по-боевому. И передний танк задевает грузовик, который нам только что дорогу уступал, и опрокидывает его, вместе с людьми, прямо на толпу, скрежет рвущегося железа и жуткий крик – кто-то под гусеницу попал? А «тигр» прет дальше, будто ничего и не случилось, офицер, кажется, даже не обернулся – и вся колонна следом!
Крики в толпе, уже возмущенные. И какие-то предметы летят – камни, или овощи, или просто мусор? Офицеру на танке, похоже, прилетело – он в люк нырнул. И «тигр» пошел зигзагом – народ в стороны, как зайцы, вроде не задавил никого, но машины, тележки, уличные прилавки, еще какое-то барахло – все в труху. Крики, итальянская ругань, женский визг.
– Поехали, скорее! – это уже Маневич попу. Отец Серджио от увиденного, похоже, охренел совершенно, стоял как статуя, рот раскрыв. А «тигры» с ревом проходили сзади, метрах в полстах!
Едем дальше. Кто там у немцев такой глазастый оказался? Решил проверить, а кому тут дорогу уступали? Треск мотоцикла сзади и крик «хальт». Подскакивают двое, судя по бляхам – фельджандармы. Орут – ну тут и перевода не надо, документы требуют предъявить!
У меня же настроение после увиденного ну очень дурное! А главное, колонна прошла, последний танк удаляется уже, и хрен они оттуда что-то разглядят, еще пара мотоциклов промелькнула, и больше фрицев не видно. И народ с улиц не убрался, фон создает. У разбитого грузовика столпотворение, очень там служивым досталось, там же в кузове десятка полтора сидело, и в кабине видел двоих, офицер рядом с водилой – кто-нибудь выскочить успел? И немцы встали ну очень удачно для нас – спереди грузовичок обогнав, так что если за танками кто-то и поедет еще, патрульных не увидит.
Фрицы берут в оборот отца Серджио. Без всякого почтения – когда поп начал качать права, немец просто толкнул его назад «шмайсером», двумя руками. Я спрыгиваю из кузова справа, Валька и Скунс слева.
– Эй, унтер-офицер!
Немец опытный и обученный. Тут же перемещается так, чтобы держать в поле зрения и секторе обстрела новую вероятную опасность. Я бы его и так мог достать метательным ножом, но надо наверняка. Потому сначала показываю жетон, полученный от Рудински. До конца старому гестаповцу не верю, вдруг все же с номером подстава – но не может же быть предупрежденным каждый фельджандарм? Немец вытянулся, убрал МР – но просит взглянуть поближе. По инструкции – номер запомнить, или записать, чтобы после проверили. Говорил группенфюрер, что номера подлинные, но зол я был после того, что увидел! Очень зол – и ситуацию оценив, решил что риска нет.
Этот фокус я отрабатывал не меньше, чем знаменитый артист Акопян свои трюки – в самой разной одежде, в разных ракурсах, против противников разного роста. Проношу мимо пустую руку, и вдруг в ней, в долю секунды, появляется нож, короткий совсем, чуть длиннее ладони, но горло перерезать хватит, да и для метания баланс вполне подходит. Немец и понять не успел, что произошло. А его напарник не видел, в первую секунду унтер спиной к нему стоял. Затем второй фриц начал было ко мне оборачиваться, но не сообразил пока, что именно не так. А Валька и Скунс при этом за его спиной, в двух шагах – хват сзади за шею, «гриф горла», вот и обмяк, мне даже нож кидать не пришлось. Черт, хотя тушку «своего» фрица поворачивал, не только чтобы от второго прикрыться, но и кровью не забрызгаться, все равно попало!
А у нас тут зрителей полно! И тихо вокруг – немая сцена. И что делать теперь?
И тут снова вступает святой отец. Командует – и все приходит в движение. Быстро и четко – тут же куда-то волокут за ноги жмуров и укатывают мотоцикл, куда делось оружие фрицев, даже я уследить не успел. На брусчатке остаются кровавые следы – отец Серджио хмурится, указывает – тут же откуда-то возникает ведро воды, пара швабр, тряпки, и человек пять бешено трут мостовую. Поп снова говорит что-то командным тоном, указывает рукой улицу налево, все послушно кивают – понятно, объяснить немцам, когда они спохватятся, куда пропал патруль, в каком направлении уехали «подозрительные», преследуемые жандармами. И кричат нам: «Уезжайте, сеньоры, скорее!»
Дальше до вокзала добрались без происшествий. Не считая того, что мне прямо в кузове пришлось переодеваться, натягивать испанский мундир вместо заляпанного кровью костюма, тряпки так и бросили в грузовичке. Купили билеты, отбили телеграмму по установленному адресу, чтобы встречали, погрузились в поезд.
Да, если в Риме церковники в таком авторитете, то не завидую я немцам, когда они завтра начнут!

Рим, 20–21 февраля 1944 года 
Немецкий ультиматум был предъявлен двадцатого вечером. Германское командование, в лице группенфюрера Вольфа, весьма обеспокоено, что его святейшество Папа в тревожное военное время окружил себя людьми с антигерманскими настроениями. Факт приема этих людей в Палатинскую гвардию расценивается как совершенно недружественный рейху. Потому германское командование настаивает на выдаче евреев, в настоящее время находящихся в рядах папской гвардии. Во избежание подобных случаев в дальнейшем охрану Святого Престола от возможных беспорядков возьмут на себя части ваффен СС. Завершали текст, после призыва к благоразумию, зловещие слова, что «в случае отказа германское командование предпримет те шаги, какие сочтет нужными».
А вечерний Рим гулял, веселился, праздновал свободу от тирании дуче. Песни, крики, шум – вот еще маленькая группа людей движется по улице, крича во все горло: «Граждане! Проснитесь, Муссолини арестован, смерть Муссолини, долой фашизм!» Окна домов внезапно ярко освещаются, двери распахиваются, и все в крайнем волнении торопятся на улицу, чтобы обняться и обменяться новостями – группы превращаются в толпы ликующего народа, они срывают портреты Муссолини и всю фашистскую символику на улицах и в помещениях, ломают и жгут любое упоминание о диктатуре фашизма. Помещения фашистской партии разгромлены, а на тех, кто сохранил на отвороте пиджака фашистский значок, немедленно набрасываются с криком: «Долой этого клопа!» Однако же никого не бьют до смерти, а отпускают помятым. Никто из видных представителей павшего режима не пострадал в этот вечер и ночь от народного гнева. Рим праздновал и веселился – как умеет гулять лишь Рим. Кто бывал в этом городе, тот поймет.
И все ждали, что будет завтра! Ходили упорные слухи, что король выступит перед народом и подробно скажет о том, какой будет новая жизнь. Но уже было ясно, что там будет больше свободы – уже было объявлено о свободе слова, собраний, из тюрем спешно выпускались коммунисты и прочие левые. Так что Рим веселился – в уверенности, что это лишь начало, что завтра будет лучше, и для Италии завершится наконец эта война.
Тем более что с русскими нам делить нечего – ну, а англичане… А что англичане – их нет нигде поблизости! Наши храбрые парни воюют где-то далеко в Африке, взяв с британцев достаточную плату за позор Триаполитании сорокового года, так что будет хорошим решением вернуть их домой, заодно подписав с Англией достойный мир. И настанет жизнь, как прежде, может быть, и не слишком сытая, как всегда бывает в первые годы мира, но по крайней мере, никого не убьют и не искалечат. Наконец-то мир – и у победившей стороны не будет к нам претензий, ведь сумела же Италия в ту войну разорвать Тройственный Пакт с Германией, ну в этот раз немного затянули…
А на веселую и беззаботную толпу смотрели эсэсовцы с танковой брони. Немецкие танки появились на улицах Рима еще двадцатого, сначала «тигры» дивизии «фельхернхалле», затем бронетехника 92-го полка. И уже вечером вокруг Ватикана встало оцепление – Достлер, даже не получив на то приказ Вольфа, озаботился, чтобы никто не сумел убежать. Всех впускали беспрепятственно, выпускали лишь после проверки документов. И вместо музыки и смеха палатинские гвардейцы слышали с площади лающие немецкие команды и топот подкованных сапог.
– Ну, что ты думаешь про все это? – спросил в казарме свежепроизведенный взводный-палатинец, в прошлом – лейтенант королевской армии, участник одиннадцатого сражения у Изонцо и битвы у Капоретто, у своего сержанта, в миру – аналитика крупной торговой компании.
– Ничего хорошего, командир, – ответил тот. – Все это сильно смахивает на пир во время чумы.
– Они не решатся, – произнес лейтенант, – не посмеют. Сколько раз уже нас «предупреждали», и что?
– А что, в те разы немцы выдвигали сюда свои войска? – ответил сержант. – Мой отец рассказывал про какого-то своего друга-еврея, уехавшего в Германию в девятьсот двенадцатом, потому что «это та страна, где к нашему народу относятся лучше, чем где бы то ни было». Теперь же слухи, что «Гитлер решил отправить Церковь вслед за евреями», не стихают, как обычно бывает с пустой болтовней, а растут. Что очень тревожно.
– Немцам приходит конец, – заметил лейтенант. – Русские за год с небольшим прошли от своего Сталинграда на Волге – боже, как это по карте далеко отсюда! – до Одера! И весь вермахт, а заодно наши, французы, румыны, венгры, оказались лишь смазкой для их «парового катка». Мой брат был в России и писал, что творили там немцы. А так как русские не прощают зверств в отношении своих, то думаю, на мир с Гитлером они не пойдут. И такими темпами они будут на Рейне уже к лету.
– Тем более что русская веревка этому бешеному ефрейтору уже обещана, – сказал еще один солдат-палатинец из числа внимательно слушавших разговор. – Разве вы не знаете эту историю? Передавали по Би-Би-Си. Когда русские на Севере устроили бойню немецкому флоту, потопили линкор «Тирпиц», а адмирала Шнивинда во главе колонны пленных провели по улице Мурманска, взбешенный Гитлер объявил всех русских моряков своими личными врагами, которых в плен брать нельзя. И журналист Би-Би-Си сумел на каком-то приеме в Москве у адмирала Головко, командующего их Северным флотом, в присутствии Сталина спросить, что он думает по этому поводу? Так русский адмирал в ответ объявил Гитлера врагом всего русского флота и пообещал после поимки утопить в выгребной яме, «дерьмо к дерьму». На что Сталин поправил, что идея хорошая, но Гитлер – враг всего русского народа, а не только флотских, так что его следует повесить после публичного процесса, чтобы никому впредь не хотелось развязать мировую войну.
– Может, Гитлера и повесят, но это не поможет нам, – мрачно сказал сержант-аналитик. – Похоже, что этот бешеный решил под занавес хлопнуть дверью. Ты же видел русский фильм «Обыкновенный фашизм»?
– Я и «Индиану Джонса» видел, – отозвался лейтенант. – Нашим швейцарским соратникам прислали из Женевы, причем уже переведенный на итальянский. Вот только сейчас нам «Брестскую крепость» лучше вспомнить.
– Так ведь это было! – сказал еще кто-то. – И надпись на камне, двадцатого июля. Они там месяц в окружении держались!
– Так то русские, – сказал лейтенант. – Они этих эсэсовцев сейчас на завтрак кушают, целыми дивизиями. Как только до Волги допустили?
– Брестская крепость, – ответил сержант, – драться они и в начале могли, умения не хватало. После научились, и полетели от немцев клочья. Но даже и простое желание драться – это тоже очень много.
– Да ладно, может, и не будет ничего, – сказал еще кто-то. – Договорятся немцы с Папой. Или нам, как это раньше бывало, «почетная капитуляция», крепость оставляем, и на выход, со знаменами, и на свободу, не в плен.
– Ты сам в это веришь? – спросил сержант. – Это когда в эту войну такое было? Для немцев же, кто не ариец, тот вообще не человек. Ты знаешь, что этот же Достлер во Франции творил? А ведь не эсэсовец, генерал вермахта. И солдаты у него такие же. Так что, руки подняв, не спасешься. Сдохнешь в газовой камере – нет, лучше уж с собой немцев прихватить, и то как-то легче!
– В Садах минометы ставят, – сказал только что вошедший солдат. – Вот, значит, что за ящики мы полдня разгружали с армейских складов. Новенькие, в смазке. А мы боеприпасы таскали – вам тут хорошо, за немцами бдить, а всех свободных погнали работать. И еще батальонный просил передать – кто с фаустпатронами знаком, к нему, в расчеты противотанкистов. Во Дворце, в Капелле, в Библиотеке, в музеях суета какая-то, но нас не допускают, там святые отцы сами. А швейцарцы в Садах на старой стене пулеметы поставили, крупнокалиберные браунинги М2. Даже пару зениток откуда-то притащили. Зелень вытоптали, кусты поломали. Кажется, даже окопы роют. Это что ж такое творится?
– Война! – сказал лейтенант. – Значит, и Папа тоже решил. Может, и обойдется.
– Думаешь, все же договорятся?
– Думаю, что папа договаривался не только с немцами! – ответил лейтенант. – И угадайте с двух раз, кто может быть нашим союзником? Кто немцам враг и отсюда недалеко? Если русские начнут наступление…
– Не успеют все равно.
– Зато немцам придется бросить на фронт все. До последнего солдата. Значит, им будет уже не до нас. И если Папа знает – то и армия должна помочь!
– У немцев все равно сила. Это правда, что эти самые дивизии разбили американцев в Португалии? А до того были на русском фронте. У нас же в гарнизоне – сплошь запасные. Необстрелянные, без опыта. Или я ошибаюсь?
– Другого выхода нет, – подвел итог лейтенант. – Или мы будем драться и погибнем в бою, или сдадимся и сдохнем, как скот на бойне. Все просто и ясно. И любое преимущество немцев здесь значения не имеет.
А может быть, все еще и обойдется? И нацисты лишь запугивают, но не посмеют и в самом деле тронуть Папу?

С самого утра еще казалось, что обойдется. Все было как прежде, улицы заполнялись народом, лишь стояла цепь немецких солдат, сквозь которую должны были проходить все желающие войти в Ватикан или выйти наружу. Но в одиннадцать часов, еще задолго до срока истечения ультиматума, на площадь выползли «тигры». За ними появились бронетранспортеры и грузовики с эсэсовцами, у внешней стены Садов развернулись строем штурмовые орудия в сопровождении панцергренадеров.
Немцы планировали занять весь комплекс зданий за полчаса. Они не ждали серьезного сопротивления – ведь против эсэсовцев, закаленных боями Остфронта, были какие-то итальяшки! Те самые потомки римлян, которых в Африке англичане брали в плен десятками тысяч – те же самые англичане, которых наш Роммель бил, имея вдвое меньше войск! Ветераны и африканской кампании, и Остфронта единогласно утверждали, что итальянцы годны воевать лишь против диких эфиопов, а в настоящей войне не более чем балласт. И недаром штаб Африканского корпуса в планировании считал одного немецкого солдата равным пяти итальянским – ну, значит, эсэсовец из отборных частей стоит не меньше десятка! Даже в чисто пехотном бою 500-й парашютный батальон мог бы справиться со всей Папской гвардией – ну, а при поддержке еще двух первоклассных пехотных полков, танков и артиллерии… Да на месте итальяшек не стоит и пытаться, результат сражения заранее известен!
Так что – разоружить охрану, согнать этих баранов в какой-нибудь подвал (после везти их в концлагерь или исполнить здесь?), взять под контроль территорию, особое внимание уделяя архивам. И произведениям искусства, на чем настаивал некий чин из Берлина. Арест всех этих святош с последующим допросом, ради выяснения их иерархии – самого Папу и нескольких персон из особого списка переправить пока в миссию гестапо в Риме. А дальше будет скучное и рутинное занятие – обыски, допросы, вывоз имущества. И Кресты за отличную работу.
Достлера не было. Он в этот момент лично арестовывал королевскую семью, конечно же не один, а в сопровождении гестаповцев и солдат. Рудински ждал развития событий в миссии гестапо, разумно решив, что чем меньше его роль в происходящем будет видна публике, тем лучше лично для него. Зато группенфюрер Карл Вольф не мог отказать себе в удовольствии самому арестовать Папу – и шел к парадному входу в Папский дворец в сопровождении гестаповцев, нескольких офицеров своего штаба и взвода солдат СС. Взгляд в сторону часовых-палатинцев и кивок эсэсовцам – этих взять, увести!
– Ну что, юде, готовы к посадке в газенваген? – спросил взводный-штурмфюрер, сплевывая под ноги караульным гвардейцам.
Ответом была очередь в упор. У этих палатинцев были не винтовки, а «беретты-38», десантные, со складным прикладом, внешне похожие на МР-40. Тут же зазвенели разбиваемые стекла и из окон ударили пулеметы. Нескольких секунд хватило, чтобы Вольф и весь его эскорт были мертвы.
И это было лишь начало.

Испания, Мадрид, кабинет Франко, 21 февраля 1944 года 
– Итак, сеньоры, – начал каудильо, – я пригласил вас для того, чтобы мы сегодня смогли определиться с планом действий на ближайшее время. Прошу вас, сеньор министр экономики.
– Ситуация просто катастрофична, – недипломатично начал один из лучших экономистов Испании. – Фактически мы имеем ситуацию начала тридцать шестого года, из одиннадцати миллионов взрослых испанцев более восьми миллионов находится за чертой бедности. А еще нам грозит голод, поскольку из-за призыва в армию работников и отсутствия сельскохозяйственной техники производство продовольствия не покрывает потребности и наполовину. Смею также напомнить, что в промышленности большая часть станков и машин изношена до предела, станочный парк практически не обновлялся с того же тридцать шестого. И американские бомбежки, от которых пострадали в первую очередь дороги, мосты, тоннели, а также порты и аэродромы. Судьба нашего золотого запаса вам известна – то есть платить за импорт чего бы то ни было нам нечем. Реально. Испания сейчас является банкротом, от голода нас пока спасают поставки продовольствия из Еврорейха, от полного развала транспорта – поставки рельсов, паровозов, вагонов, автомобилей, бензина из Еврорейха же. Однако должен заметить, что объемы этих поставок сокращаются с каждым днем – если нынешняя динамика снижения сохранится еще два месяца, то Испанию ждут голод, разруха, транспортный паралич.
– Благодарю вас, сеньор, – произнес Франко. – Прошу вас, сеньор начальник Генштаба.
– Ситуация на грани катастрофы, сеньоры, – четко доложил генштабист. – Из тридцати девяти, по реестру, дивизий нашей армии, мы можем рассчитывать лишь на шесть. Три укомплектованы рекете, две – ветеранами африканской кампании, есть одна дивизия марокканской кавалерии. Эти войска получили современное германское оружие и технику из поставок последнего года и могут считаться отвечающими условиям этой войны. Еще пятнадцать дивизий крайне плохо вооружены и обучены, не имеют боевой техники, транспорта, средств связи и годятся лишь для гарнизонной службы, и наконец, последние восемнадцать дивизий «мобилизационной программы» так и остались в планах на бумаге, к их формированию фактически не приступали, за отсутствием ресурсов. Резерва надежного личного состава нет – рекете старших и младших возрастов задействованы в охране концлагерей.
– Что у нас с техникой и вооружением? – спросил каудильо.
– В наличии полторы сотни германских штурмовых орудий поздних выпусков, вооруженных 48-калиберной 75-миллиметровой пушкой, в составе трех батальонов, по штатам вермахта. Еще есть два танковых батальона – один на немецкой технике, сорок «Панцер три» разных модификаций, с разнотипным вооружением, второй батальон включает шестьдесят французских танков, также различных образцов: «Сомуа-35», «Рено-35», «Гочкис-38» – но исправных из них не более половины. Также числится несколько бронерот, вооруженных старыми русскими Т-26, БТ и бронеавтомобилями – однако после боев у Лиссабона большинство этих подразделений существуют лишь на бумаге, так как всю технику они потеряли.
– По мерке русского фронта, все барахло, – вставил сидевший в углу полковник с двумя крестами на груди. – Тот эпизод из сражения на Одере, когда три Т-54 расстреляли батальон, где был десяток «пантер», а остальное те же «штуги», полностью подтвердился моим источником с немецкой стороны. Итого, все наши бронечасти с очень большой натяжкой будут равны по боевой мощи одной русской танковой бригаде. И это при том, что по германской оценке, русские выпускают с заводов по тысяче Т-54 ежемесячно – а мы испытываем огромные проблемы даже с текущим ремонтом, из-за отсутствия производственной базы и запчастей, об изготовлении новой техники и речи не идет. Но простите, господин генерал!
Генштабист чуть промедлил, но продолжил. Было простительно нарушать субординацию личному другу каудильо и герою той войны, потерявшему двух сыновей под Мадридом и Теруэлем.
– К сожалению, рейх категорически отказался продать нам даже малое количество «тигров» и «пантер». В отличие от японского союзника, мы не имеем в уплату стратегических товаров – только нашу храбрость в борьбе с западной плутократией и русским большевизмом. По артиллерии: Германия поставила восемьдесят противотанковых 75-миллиметровых пушек РаК40, они пошли на формирование противотанковых дивизионов надежных пехотных дивизий – а также двести 105-мм немецких и девяносто 122-миллиметровых русских гаубиц. Правда, к последним совсем немного боеприпасов. Эти орудия также в артполках вышеупомянутых дивизий «первой линии». Еще есть несколько сот 75-миллиметровых пушек времен прошлой Великой войны, совершенно не отвечающих современным требованиям – например, они непригодны для борьбы с танками. Тяжелая артиллерия представлена двумя дивизионами 150-миллиметровых гаубиц, образца еще той войны. Хорошо, что удалось получить от немцев достаточное количество минометов. Но это обычные системы калибр 50 и 81 – ничего похожего на русские «катюши» и «тюльпаны» мы не имеем. Есть еще шестьдесят зениток «88» – однако же посылать их на фронт крайне нежелательно, поскольку они составляют основу ПВО страны. Что до авиации, то она, к сожалению, понесла потери в Португалии – сейчас же мы имеем всего 56 Ме-109G, 37 Ю-88, 25 Не-111. Еще есть полторы сотни старых машин, оставшихся со времен Гражданской войны – русские бипланы И-15 и Р-5, французские «потезы-25», итальянские «фиаты». Резервов техники нет. Собственное производство кое-как обеспечивает потребность в стрелковом вооружении и боеприпасах. Снарядов и автомобильного бензина хватит на месяц интенсивных боевых действий, авиабензина – на две недели. Мой вывод – война против русских или англо-американцев без поддержки рейха – это самоубийство.
– На Пиренеи не надейтесь! – вставил полковник. – Господа, я тут имею сведения из Италии. Там в похожей местности существует фактически коммунистическая партизанская республика, контролируемая русскими парашютистами – которые, однако, имеют под своей командой несколько тысяч местной гверильи, организованной по-военному, дисциплинированной и отлично вооруженной. И это в Италии, где еще месяц назад, до входа туда немцев, повстанцев не было вообще! Что будет у нас, прибегни русские к такой тактике, мне страшно представить!
– Благодарю вас, сеньор генерал, – спокойно сказал Франко. – Сеньор адмирал Бланко?
– К сожалению, мой доклад будет короче всех, – заявил адмирал. – Флота у нас нет. Все наши корабли крупнее тральщика потоплены в море или выведены из строя бомбардировками в портах. «Галисию», «Наварру» и два эсминца можно восстановить – но это займет не меньше трех месяцев, даже при нормальной работе заводов. База в Ферроле и береговая оборона Атлантического побережья понесли огромный урон от тех же бомбардировок. База в Кадисе также неоднократно подвергалась бомбовым ударам. Мало пострадала Картахена. А наши германские союзники прибрали к рукам все, до чего могли дотянуться – не сомневаясь, что Испания существует лишь затем, чтобы обеспечивать выход в океан их субмарин. Мой вердикт – вторжения с моря мы отразить не сумеем.
– Благодарю и вас, – сказал Франко. – А теперь, сеньоры, я хотел бы, чтобы вы выслушали главное. Прошу вас, отец Карлос.
Военным капелланам в любой армии положен мундир, хотя и с особыми знаками отличия. Но святой отец, глава Испанского военного ордоната был в обычном священническом облачении, что подчеркивало – он выступал сейчас в первую очередь как голос Рима, а не как подданный и подчиненный каудильо.
– Дети мои, – сказал он, – надо кончать эту войну. Причем немедленно. Или мы рискуем потерять нечто больше, чем просто наши жизни.
В кабинете установилось напряженное молчание. Слышно было, как где-то муха бьется о стекло.
– Начну издалека, но прошу вас выслушать внимательно, – продолжил отец Карлос. – Для вас не будет откровением, что христианскую веру в Германии сейчас лишь терпят. А истиной же, обязательной в «истинно арийских» кругах, то есть тех, кто реально управляет, в таких организациях, как СС и СД, считается некое подобие древнегерманского язычества – хотя и Мать наша, Католическая Церковь, и русская РПЦ едины во мнении, что никаких языческих богов не было и нет, а есть бесы и демоны, искушающие нестойких в вере. Сначала немцам удается то, что не получилось у них в прошлую Великую войну: поставить на колени Европу. Военная удача поначалу сопутствует им и в России – с переменным успехом, если вспомнить битву под Москвой, но совершенно непонятное начинается уже после. Русские вдруг стали побеждать немцев в каждом сражении, даже с меньшими силами – достаточно вспомнить разгром Арктического флота Германии, это был не бой, а бойня, волк в стаде овец! В рейхе стали говорить, сначала шепотом, а после уже открыто, что русские и есть подлинные арийцы, и это арийские боги вступили в войну на стороне своих истинных детей – хотя мы-то знаем, повторяю, что никаких «арийских богов» нет! Затем приходят известия, полностью подтвердившиеся, что немцы, пытаясь переломить ситуацию, стали устраивать богомерзкие сатанинские обряды с массовыми человеческими жертвоприношениями – причем повторяли их неоднократно, хотя это им не помогало! Зато Сталин в это же время решительно прекращает все и всяческие утеснения РПЦ, вплоть до возврата церковных зданий. А русский Патриарх объявляет крестовый поход против «черного воинства Сатаны» – и невероятные победы русских становятся нормой. Русские священники напутствуют солдат перед боем. А еще я прочитал репортаж сеньора Хемингуэя о «современных спартанцах» – и, навел справки у своих друзей в Германии. Все оказалось правдой – русский самоходный полк, одолевший эсэсовскую танковую дивизию, известен у русских под прозвищем «святое воинство», поскольку был оснащен на средства Церкви и благословлен ею на бой. Но тогда вопрос, язычники-спартанцы или все-таки Христовы воины одержали ту победу, которая является лишь самым показательным случаем побед русской армии?
– Отче, простите, вы это серьезно? – не выдержал каудильо. – Безбожники большевики стали Христовым воинством – такого быть не может!
– В силах Господа обратить Савла в Павла, – ответил отец Карлос. – Но посудите сами. Придя к власти, Гитлер начинает планомерное преследование христианства в Германии, не имея на то никаких рациональных потребностей – не есть ли это плата Князю Тьмы? А с момента вторжения в Россию немцы убивали миллионы безоружных русских, в том числе женщин, детей, стариков – так что этих людей вполне можно считать невинными жертвами, а ведь живое древо Веры Христовой питается кровью мучеников. Возможно, что поначалу нацисты не знали, кому поклоняются в действительности, искренне веря в «древнеарийских богов». Но тот, чье имя не может быть названо, требовал крови – и зверства немцев в России, скорее всего, на деле были скрытым вариантом «черных месс». А затем он выступил перед своими адептами в истинном обличье – и был ими принят, только этим можно объяснить уже открытое совершение дьявольских обрядов. Но это не могло помочь продавшим свои души – потому что если одна из сторон склоняется к сатане, то отчего бы Господу не помочь стороне противоположной? И мы видим реакцию Сталина, и что начало происходить на русском фронте, даже вопреки рациональным объяснениям – при том, что над англичанами и американцами Германия продолжает одерживать победы. А объяснение простое – сила Тьмы не может быть выше силы Света. И я спрашиваю теперь, что делать нам?
Снова повисло мрачное молчание. Собравшиеся вовсе не были романтиками – это были умные, предельно жесткие прагматики, прекрасно умевшие быть и жестокими, и беспощадными, но все-таки у этих людей, в отличие от Гитлера, была грань, которую они не хотели переходить.
Стук в дверь показался выстрелом. И в кабинет даже не вошел, а влетел капитан, адъютант.
– Сеньор каудильо, включайте скорее радио! Это надо вам услышать!

Ватикан, Сады, 21 февраля 1944 года 
Папа Пий Двенадцатый шел по аллее Садов Ватикана.
Вот только вооруженные телохранители из Дворянской гвардии сейчас не держались поодаль, а окружили папу со всех сторон, готовые при необходимости своими телами прикрыть его святейшество. Потому что все знали, что такое минометный обстрел.
Но здесь пока было тихо. А на площади Святого Петра разгорался бой. И среди пулеметных очередей и трескотни винтовок отчетливо слышались выстрелы танковых пушек. И был виден дым, казармы палатинцев уже горели. Но дальше были еще Почта, и собственно Дворец, и Собор – так что время еще было.
Это нужно нашей Святой Церкви? Значит, это будет сделано. И все в руках Господних!
Среди Садов стояло здание – радио Ватикан, откуда уже в то время велось вещание на девяти языках. Весь персонал был на месте. Но ведь воззвание, прочитанное Папой самолично, это лучше, чем зачитанное диктором?
Будь в числе разработчиков операции с немецкой стороны кто-то из Министерства пропаганды, он бы сообразил включить радиостанцию в число приоритетных целей. Но Вольф, а тем более Достлер, мыслили исключительно военными категориями – и к тому же не верили в саму возможность серьезного сопротивления.
Зато Папа силу слова знал очень хорошо!
– Дети мои, все, кто верует в Господа нашего! К вам обращаюсь я – тот, кто говорил и заступался за вас перед Ним. Сейчас, когда я говорю вам это, Собор Святого Петра, и мою скромную резиденцию, атакуют германские солдаты. Враг рода человеческого овладел душой Адольфа Гитлера и его проклятых слуг – вчера, именем его, мне был предъявлен ультиматум покориться его власти, то есть по сути признать его выше Отца Небесного, которому я служу! И получив мой решительный отказ, его темное воинство пошло на штурм святынь наших! Вы слышите выстрелы – это немецкие танки стреляют по Собору Святого Петра, по Папскому дворцу, по Сикстинской Капелле!
До нашего слуха доходили сведения о сатанинских обрядах, которые в частях СС, доверенной гвардии Гитлера, заменяют богослужения. Но мы не верили, что люди могут так низко пасть – теперь мы видим, что тьма полностью овладела их душами. И Гитлер повелел истребить на земле Католическую Церковь – своими именем прикрывая того, кто стоит за ним, Князя Тьмы.
Я проклинаю навеки Адольфа Гитлера и его черное войско! Объявляю их врагами веры Христовой и самого рода человеческого. Призываю всех, верящих в Господа Нашего, к самой беспощадной борьбе с порождениями Тьмы. Все павшие в этой священной битве за благое дело получат отпущение всех грехов, если таковые были, и открытые пред ними райские врата. Не страшитесь ничего – с нами Бог!
«Сказать, что, возможно, и я погибну сейчас, но не страшусь? – подумал Пий. – Нет, не стоит, а то кто-то будет ждать от меня подвига великомученика. Но думаю, живым я принесу нашей Вере больше пользы».
И приказав повторять это на девяти языках, а в промежутке рассказывать в прямом эфире о ходе боя – и оставаться на своих местах до конца! – Папа покинул радиостанцию. Прошел по аллее, и вот уже задняя стена Собора, где в подземелье вырыт ход в катакомбы. Два десятка особо доверенных людей из свиты, прислуги охраны, уже ждут. Готово и убежище, где можно пересидеть, и путь дальнейшего отхода.
Ну, а люди, оставшиеся в Ватикане? Что ж, кому-то надо быть и великомучеником за Христову Истинную Веру!
– Дети мои, кто верует в Господа нашего…

И снова Мадрид, кабинет Франко 
Приемник продолжал работать. Диктор в который уже раз читал воззвание Папы – а затем торопливо сообщал о ходе боя. Горит Собор Святого Петра. Казармы палатинцев и швейцарской гвардии совершенно разрушены, защитники отступили в Библиотеку. Бой идет прямо в комнатах Папского дворца! И немцы подорвали внешнюю стену Садов, стреляют из гаубиц прямой наводкой. Вот они сбили швейцарцев с внутренней стены, в садах идет рукопашная, слышны взрывы гранат. Бой быстро приближается, вот уже они ломятся в дверь, бьют прикладами и сапогами. Мы заперлись в студии, продержимся сколько сможем!
Отче наш, иже си на небеси… Слова молитвы, и кажется, в несколько голосов. Затем грохот, автоматные очереди и крики. Несколько редких одиночных выстрелов на фоне топота сапог и лающей немецкой речи, можно различить «шайзе» и «швайнехунд». И тишина.
«Упокой Господи их праведные души, – подумал каудильо, – и что нам делать теперь?»
Он вспомнил свой визит в Ватикан в сороковом году. Беседа с Папой, всего год как занявшим свой пост, прогулка по аллее Ватиканских садов. «Радиостанция Ватикан» располагалась в старой крепостной башне внутренней ограды, там были аппаратные, под стальной мачтой-антенной, за толстыми стенами с прочными дверьми. А студии и вспомогательные службы были в двух поздних пристройках, слабо защищенных – и штурмующие немцы сначала ворвались туда, выбив двери и в прямом эфире расстреляли весь персонал, и добивали еще живых. И это слышали миллионы людей, верующих католиков по всему миру. А кто не слышал сам, тот очень скоро узнает от тех, кто слушал.
И Франсиско Франко вдруг понял, что выбора у него нет. Если он промолчит, не выступит в защиту веры, то это сделает кто-то другой. После Гражданской войны, завершившейся всего пять лет назад, осталось слишком много недовольных – одни известны, но расстрелять их не позволяет политический расклад, другие искусно маскируются лояльными, втайне мечтая вонзить нож в спину. И все будут рады поднять такое знамя – и Церковь, пока что главная опора его, каудильо, власти, обязана будет такую попытку поддержать! Это может начаться в любую минуту – сейчас войдет адъютант с докладом о начавшемся бунте, поддержанном армией. «А я не хочу быть свергнутым – и хватит ли у кого-то другого моей мудрости, провести корабль Испании через новую бурю? Господи, за что ты посылаешь нам новое испытание? Будь проклят тот день, когда я решил вступить в войну на стороне рейха! Тот британский ультиматум, казалось, говорил однозначно, что мы предназначены в жертву и сейчас последует вторжение – а Еврорейх тогда казался на вершине могущества, хотя и уже подорванного Сталинградом. Вот только русские, которым и в самом деле будто помогал сам Господь, никак не были в том раскладе учтены, а это оказалось главной ошибкой. И не дай бог ошибиться и сейчас!»
– Сколько немецких дивизий на нашей территории?
– Десять, – сказал генштабист. – Два горных корпуса блокируют американцев у Порту. Еще парашютисты. Если учесть, что янки сидят смирно, то немцы могут бросить против нас минимум шесть дивизий, а то и семь-восемь. Правда, танковых и моторизованных нет ни одной.
– Насколько я знаю, среди немецких горных егерей много католиков, южногерманцев, – заметил отец Карлос, – как и командующие ими генералы Рингель и Эгльзеер. И мне интересно, какой приказ получил из Рима германский ордонат? Я могу прояснить этот вопрос по своим каналам.
– Русские уже под Берлином, – добавил генштабист, – а значит, Гитлер не пошлет на нас значительных сил. Да и есть ли у него лишние войска после битвы на Одере, поражения под Веной, а теперь наверняка общеитальянского бунта, который надо срочно подавлять – и ведь там тоже русские рядом! А если еще начнется бунт и во Франции, что весьма вероятно, то у рейха просто не хватит сил на все. Пожалуй, у нас есть шансы продержаться два-три месяца – и что важно, наш переход на другую сторону еще не будет выглядеть откровенной профанацией в последний момент.
– Я выступлю с обращением к нации, – решительно сказал каудильо. – Снова, как во времена Наполеона, подлый враг посягает на нашу свободу. Если немцы попробуют вести себя, как в Италии, они получат всеобщую гверилью. Пожалуй, можно и освободить из лагерей тех, кто пожелает сражаться за Отечество. Надеюсь, что Церковь меня поддержит?
«А ведь русские с самого начала называли эту свою войну священной, – вспомнил Франко. – Не было ли это первым знаком Того, кто уже решил вмешаться? Тем более Он не оставит нас – страну, всегда верную ему, все время своего существования, с тех пор как Фердинанд и Изабелла объединили Кастилию и Арагон».
– Наша Церковь всегда с нацией, – ответил отец Карлос, – и аминь!
– Вы забыли еще одно! – вмешался полковник с орденами. – Когда русские встанут на нашей границе, а это реально может быть уже через пару месяцев, они будут не вести с нами переговоры, а диктовать условия капитуляции! Думаете, они забыли и простили то, что было всего шесть-семь лет назад? Чьи головы покатятся, когда в этом самом кабинете сядет бешеная Долорес, жаждущая мести? У англичан к нам счет за Гибралтар – ну так они должны понимать, что мы можем вернуть им их Скалу, а «товарищ Ибаррури», с русскими штыками за спиной, не вернет никогда! Ты меня понял, Франсиско? Спасение для Испании – это немедленный мир с британцами и янки! Надеюсь, у нас это получится лучше, чем у шведов в Нарвике. Не теряй времени – не то погибнем все!
– Положим, Маннергейм, Михай, Борис и Хорти остались на своих местах – заметил министр экономики – и я начинаю думать, что пропаганда о коммунистической кровожадности сильно преувеличивает реальность. Или же дело в том, что семь лет назад со стороны русских в большинстве были представители их троцкистского крыла, которое теперь в СССР очень не в почете, а многие и расстреляны за эти самые идеи.
– При чем тут идеи? – взорвался полковник. – Своей крови русские не прощают никому, это общеизвестно! Вы-то перед ними чисты, а другие? Нашими жизнями хотите откупиться? Не выйдет! Я ведь многих за собой утянуть могу!
– Прекратить! – повысил голос каудильо. – не хватает нам лишь раздоров, когда Испания на краю гибели! И будем решать проблемы по мере поступления. А главное для нас сейчас, это немцы, а не русские!
– Поводом для объявления войны будет оскорбление христианской веры? – спросил генштабист. – А то уже есть возмутительный инцидент, из которого при желании можно сделать «казус белли».
– Подробнее! – приказал Франко. – Отчего мне не доложили?
– Восемь наших офицеров, в том числе пятеро из состава испанской военной миссии в Италии, остальные паломники и по частным делам, были вчера схвачены в Риме немцами и подвергались избиениям и пыткам. В результате один умер, пятеро в госпитале, в состоянии различной тяжести, лишь двое отделались легко. Причем немцы не только не принесли извинений, но и прислали откровенно хамскую ноту. По их утверждению, причиной будто бы были трое испанцев, в мундирах и при оружии, которые, затеяв драку с четырьмя эсэсовцами, искалечили всех четверых и скрылись. И последующие события – это всего лишь стремление военнослужащих германской армии самим найти виновных. Но пока не нашли – судя по тому, что требуют от нас содействия, поимки и выдачи для наказания…
– У бравых германских вояк весьма распространено развлечение, – вставил полковник. – В ресторане или ином подобном заведении приказывать всем присутствующим встать и кричать «хайль гитлер». Кто отказывается, того избивают, а могут и пристрелить. Видно, не на тех нарвались.
– Молодцы! – сказал каудильо. – Когда установите имена, представьте к награде. Если этим героям повезет выбраться из Италии живыми. А войну объявлять будем конечно же «за оскорбление веры Христовой».

Выступление Патриарха Московского и Всея Руси Алексия Первого по московскому радио, 21 февраля 1944 года 
Братья и сестры! Возлюбленные чада Православной церкви, клир и миряне!
С болью в сердце доношу до вас горестную весть о новом чудовищном преступлении слуг Сатаны, Адольфа Гитлера и его черного войска.
Сегодня утром войско Князя Тьмы начало штурм резиденции Папы Римского – Ватикана и, несмотря на героизм ее защитников, взяло ее.
Храбрые жители Рима восстали в защиту веры – черное войско Гитлера зверски убивает их, не щадя ни женщин, ни детей, ни стариков. Слуги Сатаны разрушают Рим, одну из колыбелей христианства, желая превратить цветущий город в новую Варшаву.
Нет сомнений, что Адольф Гитлер выполняет волю своего Хозяина – уничтожить христианскую веру, всех христиан, невзирая на различия в конфессиях.
В этот тяжкий час я молюсь за спасение брата нашего во Христе Пия XII, за спасение жителей Рима – и призываю к этому всех чад Православной Церкви.
В прошлом у нас была тяжкая вражда с Римско-католической Церковью, но сейчас, в час войны со слугами Сатаны, желающими уничтожить всех христиан, стереть с лица Земли христианскую веру с ее двухтысячелетней историей, я отвергаю прошлое, снимаю с брата нашего во Христе Пия XII анафему 1054 года и призываю всех христиан, независимо от их конфессиональной принадлежности, объединиться во имя Победы над слугами Сатаны.

Из книги Гиннеса (альт-ист) 
Адольф Гитлер – единственный, кто был проклят одновременно Православным Патриархом и Папой Римским.

Рим, 21 февраля 1944 года 
Группенфюреру Рудински было скучно.
Его стихией была тонкая интеллектуальная игра. Вести с подследственными незримое сражение с целью раскрытия истины, ловить на противоречиях, замечать психологически уязвимые места и бить по ним, ломая оппонента морально. Ну а после, по ситуации, выкачав информацию, утилизовать использованный материал – или же напротив, подать дружескую руку, восстановить у объекта самоуважение, однако же чтоб не забывал, что он может мгновенно скатиться назад, до положения грязи под сапогом, если герр следователь будет недоволен.
Нет, старый опытный сыскарь, когда-то начинавший постовым шуцманом еще в кайзеррайхе в 1913 году, не собирался нарушать слово, данное русским. Потому что за ними была сила, которая позволяла надеяться на продолжение карьеры и самой жизни – ну, а двойных агентов сливают при первой же возможности, как говорил его богатый полицейский опыт. Но Рудински принадлежал к типу сыщика-охотника, преступник был для него ценной добычей, «красным зверем». Надо же предъявить Гиммлеру результат своей работы? А поскольку среди высших чинов Ватикана русские шпионы вообще маловероятны – да если бы и были, зачем тогда Кертнера посылать? – то, как считал Рудински, в данный момент он никак не нарушал своих обязательств, ведь русские не оговорили с ним, что этого делать нельзя?
И конечно, ему было интересно чисто профессионально. Судя по тому, что Папу не захватили, русская миссия завершилась полным успехом. А может быть, у Сталина это не первый контакт с Ватиканом? И Папа сейчас уже по ту сторону Адриатики, в русской зоне?
Но все путало глупое упорство этих святош! Первичная обработка арестованных, самыми жестокими физическими методами, имела целью всего лишь заставить говорить, пусть даже ложь или часть правды, в надежде обмануть. Вот тут и начиналась игра, где грубое насилие уже было недопустимо, конечно, кроме случая, когда допрашиваемый пытался снова уйти за стену молчания. А для первой стадии вовсе не нужна была высокая квалификация – хотя требовалось обеспечить, чтобы объект не умер или даже не понес невосполнимого вреда здоровью, если были планы его использования в дальнейшем. Потому, согласно инструкции, при первичном допросе всегда присутствовал врач, до начала выполнивший тщательный медицинский осмотр клиента для определения индивидуального предела допустимых физических мер.
Сорок шесть подследственных, судя по их виду, принадлежащих к священству Ватикана. И ни один из них не желал отвечать на вопросы, иначе чем:
– Имя, должность?
– Слуга Божий.
– Где Папа?
– Господь знает.
Низшие чины римской миссии гестапо и приданные им в помощь солдаты СС уставали работать кулаками, сапогами, а также резиновыми дубинками и прочими подручными предметами. Ответом были презрительное молчание или все те же слова и молитвы. Легче было с пленными из числа гвардейцев, таковых набралось пятьдесят восемь, и большинство из них уже заговорили – вот только знали эти пешки из внешней охраны до обидного мало, единственно с их помощью удалось установить имена и должности кое-кого из святош. Как и следовало ожидать, никого из высших иерархов Церкви среди пойманных не оказалось. Но лейтенант палатинцев видел, как Папа в сопровождении кого-то из кардиналов входил в собор – а дальше, очевидно, сам Господь явил чудо, перенеся Папу в безопасное место!
Тщательный осмотр Собора Святого Петра ничего не дал. Подземный ход казался самым очевидным, тем более что были обнаружены следы раскопок, однако дальше все было завалено, и нельзя было сказать, не был ли причиной один из 105-миллиметровых гаубичных снарядов, взорвавшихся внутри собора. Была легенда, что ход ведет к замку Святого Ангела, к этому отнеслись серьезно, и замок был взят штурмом наряду с основным комплексом зданий – но кроме лишних потерь, это ничего не принесло.
Потери оказались выше всех ожиданий. Рудински привык доверять экспертам, а кто мог быть более сведущ в боевых качествах итальяшек, чем сам фельдмаршал Роммель! Но бешенство, с каким итальянцы шли в бой, было совершенно неожиданным! И у них оказалось в достатке оружия и боеприпасов, включая минометы, фаустпатроны, и даже батарея противотанковых пушек и несколько зенитных автоматов. Эсэсовцы потеряли больше половины состава – правда, включая и раненых. Пришлось бросить в бой и один из батальонов 80-го полка. Сгорел один «тигр» от фаустпатрона, были подбиты четыре «штуга» и две «веспе». И это еще было лишь начало!
«Основной недостаток и слабость итальянцев, что они совершенно не знают, что такое орднунг!» Главный штаб итальянской армии и комендатура Рима были захвачены в первые же минуты операции. И абсолютно достоверно, что никто не отдавал приказ итальянским войскам! Однако же несколько армейских подразделений макаронников, оказавшиеся в Риме, вступили в бой с немцами, словно по заранее утвержденному плану! Их быстро подавили, все же потомки римлян не могли сравниться с немцами с слаженности и выучке, но даже в таких боях были ощутимые потери! А стрельба в городе не стихала, появились отряды каких-то штатских – если они пытались атаковать, то, как правило, быстро оказывались уничтоженными, но все чаще эти гверильясы не вступали в открытый бой, а стреляли исподтишка, с чердаков, из подворотен, и растворялись в лабиринте улиц, когда их пытались поймать.
– Расстреливать на месте всех, взятых с оружием в руках! – орал взбешенный Достлер. – Не щадить никого, хоть бы это была женщина или ребенок!
Но стрельба не прекращалась. Перемещаться по Риму малыми группами было для немцев совершенно невозможно, а оттого нельзя было и проводить оперативно-следственные мероприятия по поимке сбежавшего Папы. Не помогло и радиообращение самого короля (сделанное им под угрозой немедленного расстрела) к населению восстановить спокойствие и разойтись по домам. И объявление Достлера, что каждый итальянец, замеченный на улице, будет считаться бунтовщиком, по которому будет открываться огонь без всякого предупреждения. Немецкие солдаты, озверевшие от потерь, стреляли в любого, на ком не было немецкого мундира. На площади Святого Петра трупы валялись в таком множестве, что не было видно брусчатки. Это были паломники и посетители Ватикана, которых в самом начале штурма кто-то из священников пытался вывести наружу, организовав крестный ход – но эсэсовцы, презрительно смеясь, расстреляли всех из пулеметов. Так и не удалось после установить, кто из немцев решил, что бунт организуют священники (даже сам Достлер много позже на допросе категорически отрицал этот приказ) – и гренадеры 92-го полка устроили в Риме погром всех церквей, взрывая здания, сжигая из огнеметов, убивая священников и всех, кого заставали внутри. В ответ летели не только пули, но и бутылки с «русским коктейлем», еще десяток «штугов» и бронетранспортеров были сожжены, технике трудно было развернуться в каменном лабиринте – и это страшно, когда бутылка, брошенная с верхнего этажа, разбивается в десантном отсеке «ганомага», обливая солдат жидким пламенем.
Для Достлера же все было ясным. Если бунт не удается подавить, значит, было мало расстрелянных. Группенфюрер Вольф был мертв, но остался подписанный им приказ, опираясь на который, Достлер хотел было повернуть на Рим весь свой корпус, и 306-ю, и 362-ю дивизии, а также незадействованный пока остаток 34-й. Получил в ответ резкий окрик с отказом из штаба Роммеля с крайним неудовольствием, отчего это командующий группой армий должен узнавать о положении подчиненных ему войск из депеши ОКХ в Цоссене, а не по субординации, предусмотренной орднунгом! Войска нужны были на русском фронте, и изменившие было маршрут движения дивизии продолжили прежний путь с задержкой на полсуток – именно на это обстоятельство позже Роммель укажет, как на одну из причин, по которой русским удалось так быстро прорвать фронт, 75-й корпус вступил в бой в ослабленном составе, без своего командира и фактически лишь двумя дивизиями из трех, не успев развернуться на предписанном рубеже. Ссылка на волю Берлина не помогла – фельдмаршал лишь посоветовал Достлеру просить помощи в штабе 14-й армии, не связанной непосредственным выполнением боевой задачи, сдерживать русских. Удалось получить согласие на переброску в Рим 22-й дивизии и одного полка 157-й, войска должны были прибыть через сутки-двое.
Муссолини, освобожденный немцами из-под домашнего ареста и назначенный ими «верховным главой Италии», ждал своего часа в немецкой военной миссии как в самом безопасном месте. Ему не нравилось, что делают с его столицей германские друзья и союзники, однако его мнения никто не спрашивал. И в конце концов, править, даже сидя на чужих штыках, все-таки лучше, чем быть свергнутым, арестованным, а завтра, возможно, и казненным?
А этих чертовых повстанцев становилось все больше! К вечеру немцы оказались в положении обороняющихся, удерживая Ватикан и несколько кварталов в центре. И пришли сообщения, что идущие на Рим войска вынуждены по пути вступать в бой с частями итальянской армии – идут, успешно разгоняя этот сброд, но несут потери и могут не успеть в срок. Причем севернее Рима сложилась очень опасная ситуация, когда две итальянские танковые дивизии, «Фреччия» и «Чентауро», вступили в настоящий бой с «тиграми» батальона «Фельдхернхалле», и лишь с помощью подошедшей мотопехоты и артиллерии дивизии «Фельдхернхалле» удалось рассеять итальянцев и заставить их отступить.
Хорошо еще, что не было всеобщего бунта на итальянском флоте. В Генуе на верфях «Ансальдо» стояли новейшие линкоры «Рома» и «Имперо», первый завершал ремонт после битвы у острова Сокотра, второй вот-вот был должен вступить в строй; также был почти готов авианосец «Аквила», и ремонтировались тяжелые крейсера «Больцано» и «Триест». В Специи находилось линкоры «Чезаре» и «Кавур», крейсера «Каторна» и «Монтекуоли», эскадра в составе линкоров «Дориа», «Дуилио», тяжелого крейсера «Гориция» находилась в Александрии. Было сделано предупреждение, что в случае беспорядков люфтваффе нанесет по кораблям мощный удар – и похоже, это оказалось действенным, или было всего лишь затишье перед грозой?
Заканчивался первый день Сопротивления, как после это было записано в итальянском календаре.

Кольский залив, 25 февраля 1944 года 
Экипажи эсминцев «Куйбышев» и «Урицкий» шутили:
– Нас надо с «моржихой» в один дивизион объединять. А что, третьим номером, вместо «Карла Либкнехта», который с сорок первого из ремонта выйти не может. Нет, к эскорту конвоев старые «новики» тоже, конечно, привлекают иногда. Но заведено – как «моржиху» в море, так мы в сопровождение.
– Скажешь тоже, третьим! – сказал старшина-зенитчик, смотря на низкий силуэт, стелющийся в волнах. – Первая она у нас. Единственный подводный линкор, круче любого «Тирпица», весь их флот скушала, и еще давай!
– Николаич, а чего тогда мы ее сопровождаем? – спросил юнга, над которым старшина взял шефство уже полгода назад. По боевому расписанию, подносчик патронов к 37-миллиметровому автомату, ну а пока авианалета нет, можно и поболтать. А старший товарищ, которому едва за тридцатник, кажется дедом уже, которому и по отчеству не зазорно.
– Порядок такой. Чтобы уж точно никаких трудностей. Хотя бы там, где мы можем достать. И думаю, с ее размерами у берега трудно – в океан выведем, а там уж, фрицы, своему богу молитесь.
– Николаич, а правда, что там все орденоносцы в экипаже? – спросил юнга. – О чем ты с ними толковал в клубе позавчера, если не секрет?
– Правда, – сказал старшина первой статьи. – Врать не буду, но все, кого я видел при параде, и званием не ниже меня, и наград минимум по две. А разговаривали мы, вот не поверишь, об истории. Я ж в Ленинградском университете учился, ты знаешь. После… не будем об этом. Только до сих пор понять не могу, отчего вдруг вытащили меня, и не в пехоту, а во флот, я же море раньше лишь с берега видел? А перед походом так вообще история была. Я в клуб забежал, книги в библиотеке поменять. А там подходят ко мне двое, первый аж кап-один, причем с самой «моржихи», видели ребята, как он с борта сходил; а второй вообще со звездами в петлицах, гэбэшный генерал, но он в стороне стоял, смотрел. И спрашивает меня кап-один: «Ты такой-то?» – и фамилию мою называет. Так точно, я! «Ну, так ты мне и нужен – ты ведь на историка учился? Вот, попали ко мне записи по этой части, мне заниматься недосуг, а тебе должно быть интересно. Возьми – если свидимся после, расскажешь, как на твой взгляд». И еще совет дал: «Как война кончится, демобилизуйся и учись. Историком будешь», – тут он на гэбэшного посмотрел, тот кивнул благожелательно. А тот, с «моржихи», меня еще «профессором» назвал, шутя. Вот и думай, что это было?
– А записи о чем? – спросил юнга.
– Тебе не интересно: о древней истории, – ответил старшина. – Что-то о тюркских народах степи, кто у Каспийского моря жил, тысячу лет назад. И применительно к ним теория Сталина про этногенез и пассионарность. А язык простой и понятный, ну будто я сам писал!
– Отчего же не интересно? – даже обиделся юнга. – Я про историю читать люблю. Ты же сам, Николаич, мне советовал. «Заговор против Ольги», «Выиграть время» и про Полтаву, про Шипку – как этот Сербов пишет, вот кино бы снять! Дай после глянуть, любопытно же!
– Может, и дам, – сказал старшина, – только не потеряй и не порви: не книга, а листы, на машинке печатанные. Интересно все ж, кто писал? Но не скажет ведь тот капитан первого ранга, да еще и ГБ тут каким-то боком. А, ладно, до конца похода дожить еще надо, война ведь! Глянь, «моржиха» на погружение пошла!
– Интересно, против кого? – спросил юнга. – У немцев вроде флота на Севере уже не осталось. Снова лодки гонять?
– Адмиралам виднее, – отмахнулся старшина. – Раз пошла, значит, так надо. А куда и зачем, нам знать не положено. Может, союзникам помочь – что-то не везет им, лупят их фрицы, как нас в сорок первом. А вдруг и вовсе из Гавра в море скинут?
– Раньше мы в Берлине будем, – заявил юнга. – В кубрике говорят…
– Говорить много чего можно, – заявил старшина. – Главное, сломается немец или еще потрепыхается? «Пассионарных», как товарищ Сталин их назвал, там всех выбили, или еще остались? Если всех – то сливай воду: рассыпется Германия, как Пруссия перед Наполеоном. Но думаю, полгода, не больше, и кончится война. Может, к сентябрю уже – на гражданке будем и учиться сможем пойти. Или ты, Валька, в кадрах хочешь остаться?
– Не решил еще, – ответил Валентин Пикуль, пятнадцатилетний юнга Северного флота, пока что не писатель, известный всему СССР и зарубежью. – Мне вообще-то в Ленинградское военно-морское училище предлагали. И на заводе здесь тоже интересно. Но и литература нравится очень – вот только разве на писателей где-нибудь учат?

Лазарев Михаил Петрович. Подводная лодка К-25. Баренцево море. Конец февраля 1944 года 
«Прощай, любимый город. Уходим завтра в море».
Эту песню в нашей реальности, кажется, в сорок пятом написали – а тут уже по радио поют. И мы уходим – причем, по иронии судьбы, туда, куда не дошли в 2012 году.
После похода к Шпицбергену, стояли в Полярном, ожидая приказа – в Северодвинск, на завод. И состояние корабля беспокойство внушает, при такой интенсивности, из похода в поход, и разговоры были, причем вполне серьезные, что нас собираются на Тихий океан перебросить, когда там против Японии начнется. Подо льдами через полюс, а вот дальше будет огромный гемор, Чукотское море и Берингов пролив, уж очень мелководные они, зато многолетние льды туда нагоняет, даже не торосы, а мини-айсберги, сидящие в воде очень глубоко, так что внизу до дна остается лодке только протиснуться, а уж всплыть в случае чего невозможно никак. В океане подо льдом легче, там и глубина есть, и свобода маневра. Потому командиры атомарин, ходившие этим путем, бывало, в мирное время получали боевые ордена, а то и Героя – и ходили, в подавляющем большинстве случаев, летом, когда льды отступают на север.
Так и нам ожидалось – плановый ремонт с техобслуживанием, и где-то в августе, если, конечно, здесь, на северном театре, ничего не произойдет, выход на восток. Причем база для нас предполагалась не во Владивостоке, а в Петропавловске-Камчатском. Поскольку свободный выход в океан – а японский флот пока что очень силен, не успели пока американцы его проредить. Однако же в наших планах там – и Корея (вся! нет никакого договора о какой-то там параллели), и Южный Сахалин, и Курилы, и даже, возможно, Хоккайдо.
Эти оперативные планы я и обсуждал в Москве, в Наркомате ВМФ. Ну, и некоторые вопросы уже послевоенного кораблестроения – например, иным будет «проект 613» в этой реальности, совсем не копия того, какой я знал. Первое отличие – он гораздо крупнее, размерами приближаясь к «двадцать первой». Поскольку считалось, что будет действовать на более удаленных театрах, и даже в океане, пока не будут готовы атомарины. Что улучшило условия обитаемости, а также позволило разместить в носу не четыре, а шесть торпедных аппаратов. Второе – иная технология постройки. Подлинные «613-е» в этом отношении застряли на полпути, корпуса собирались уже из секций, но проверка швов была гидравлическими испытаниями, а не ренгеном, как у немцев – что не позволяло заранее насыщать блоки оборудованием и кабельным монтажом, а также устанавливать механизмы еще на стапеле. Может быть, это было и правильным решением, учитывая реальные возможности той судостроительной базы – но наше появление изменило ситуацию и тут: именно под наши нужды на Севмаше еще с лета сорок третьего успешно применялись ренгеновские аппараты контроля состояния материала и сварных швов. Третье – оборудование было также иным. Рыбинцы, еще в сорок втором обследовавшие вспомогательные дизеля «Воронежа», сделали чудо: если на первых двух лодках, строящихся в Северодвинске, еще предполагались моторы 37Д, то на следующих предполагался переход на многорядные «звезды». Аккумуляторных групп также было не две, а четыре, как на «двадцать первых». Совершенно другим было и электрооборудование, даже напряжение в сети другое, чем на «катюшах» и «щуках», новыми были гидро– и радиолокаторы, штатно появились «Буси» – приборы управления торпедной стрельбой, адаптированные как к обычным прямоидущим, так и к управляемым торпедам. И развернуть строительство таких лодок предполагалось, после завершения испытаний первых двух и внесения корректив, сразу большой серией – в знакомой мне истории «613-х» построили больше двухсот штук, здесь же, с учетом того, что предполагается задействовать и промышленность будущей ГДР, выйдет уж точно не меньше!
Ждал уже, что скоро домой, на север. И вряд ли мы выйдем в море до Победы – ну нет для нас там целей сейчас! За использование «Воронежа» как лодки-охотника Зозуля втык получил – расход ресурса атомарины дороже еще одного утопшего U-бота, и вообще, чем заняты силы ПЛО СФ? Так что – на север, на север, а затем на восток. И вдруг все завертелось!
Штабу тоже не позавидуешь. Ему ведь все обеспечить надо – чтобы мы, придя в Средиземку, были там не сами по себе, «морской волк», как в самом начале, одинокий охотник. Каналы связи – а это не только расписание радиочастот, надо на берег секретную аппаратуру перебросить, сжатие и кодирование из двадцать первого века – и все меры безопасности, допуски ответственных лиц, и организацию связи. Взаимодействие с нашей авиацией и флотом, который сейчас рвется из Эгейского моря мимо Додеканесов. Оперативная передача нам разведданных и руководящих указаний. Возможность для нас пополнить запас торпед или принять на борт иное снабжение, если возникнет необходимость. База, куда мы можем зайти, совсем уж в экстренном случае. И все это срочно – и если на севере нас уже хорошо знают, то с черноморцами мы не взаимодействовали никогда!
На север я вылетел двадцать второго числа. И не в Полярный, а на Севмаш, чтобы загрузить на борт бригаду техобслуживания (прежде всего, ренген-контроль) и кораблю пройти экстренную диагностику перед походом. Летел я не один, а с Пантелеймоном Кондратьевичем Пономаренко, у которого в Северодвинске образовались срочные дела. И на десяток пассажиров (кроме нас двоих были еще какие-то командированные на завод и по ведомству Курчатова) и какие-то ящики выделили целый «Ланкастер-Йорк» (слышал, что партию этих самолетов поставили нам англичане за Варшаву), переделанный в транспортник. В общем, летели с удобствами – можно было и поболтать.
– Кончается война, – сказал Пономаренко, – и будет совсем другой фронт. Где вы, моряки и военные, будете внешний рубеж держать – ну с этим вы, в целом, и там, у себя, справились. А мы на внутреннем попробуем, чтобы не вышло никакой перестройки.
– А нового тридцать седьмого года не выйдет? – спрашиваю. – Или сорок девятого, тоже там было, так что три раза тьфу!
– Обижаете, Михаил Петрович! – отвечает Пономаренко. – Конечно, хирургия тоже будет присутствовать, но лишь в самом последнем случае, когда болезнь уже глубоко зашла и иными средствами не лечится. А по норме – упустили мы в вашей реальности задачу воспитания советского человека! Так что подобные Макаренко или Карему Рашу из ваших времен, будут востребованы даже побольше, чем боевые офицеры. Пропаганда, агитация – и строжайший кадровый отбор. Уж точно не будет, как у вас Твардовский написал про дураков, что «и в отставку не хотят – тех, как водится, в цензуру, на повышенный оклад». Но это уже наша кухня. Что же до большего масштаба – вот вы, вашего Гумилева прочтя, так и не поняли, что же к вам попало. А товарищ Сталин понял. Ведь если этносы – это как коллективы, объединенные какой-то общей целью, и «иди сюда, ты нам подходишь», то значит, процессом этногенеза, формированием наций, можно управлять! И разрядить мину национализма, рванувшую под СССР в ваших девяностых, уже сейчас!
Откуда, например, в вашем времени взялся украинский национализм, уж давили мы его, давили? А это гнида Шухевич придумал – «героям – слава». Мразь, что в схронах сдыхала, была в его плане не более чем расходным материалом – в подтверждение мифа, что была такая украинская идея, за которую умирали «лыцари». И вот, активных боевиков передавили, как тараканов – а легенда осталась. И так и передавалась из поколения в поколение, и что немаловажно, уже по всей Украине, а не одной Галиции. И чуть ослабло – миф вылез, ожил и стал идеей. Гнусной идеей, фашизмом пованивающей – ведь выходит тогда, что лишь галичане «щирые», ну а прочие тогда кто? Но не было другой. И не было такого этноса – «украинцы»! Запорожские казаки по отношении к ним – это как карибские флибустьеры перед современным населением Кубы, Ямайки, да хоть Мексики. Не было ведь такой общности, «иди сюда, с нами, к одной цели», и чтобы общее для малороссов, донских казаков, жителей Крыма, киевлян с полтавчанами, одесситов (ну это отдельный разговор!) и галичан! При СССР эта общность, всех объединяющая, была – но как раз советская! И когда в Киеве решили поиграть в самостийность, то другой идеи, кроме как «героям – слава», просто не оказалось! Ну и приятно, конечно, было всяким там юлечкам считать, что они – великая нация, а прочие унтерменши! Под эту марку любой бред пройдет – что про великий народ древних укров, что про украинского князя Владимира, крестившего Русь.
Так не будет теперь легенды. И потому, что не будет никогда Галиция – Украиной; всячески подчеркивается, что это разные нации. И пусть орут «героям – слава», ну а Киев лишь плечами пожмет: мы-то тут при чем? Ну и глупость мы сделали в той истории, из Львова и вообще с Галичины и Волыни выселив поляков и евреев. Теперь никто их не тронет – и легенда будет против бандеровцев работать, помнят ведь во Львове июньский погром сорок первого года, как в Киеве Бабий Яр!
Аналогично, что Карельскую ССР сделали автономной – это правильно. Но отчего дальше не пошли – ну зачем нам целых три этноса в Прибалтике? Целых три коллектива «иди сюда, к нашей цели» – к какой? Это не этносы, а, по терминологии Гумилева, конвиксии, то есть некие общества со схожей культурой, и никак иначе! Так зачем им считаться союзными республиками – ясно, что поначалу было неудобно, ну а сейчас в самый раз, особенно после того, как значительная часть населении там показала к немцам лояльность. Довольно там и одной Прибалтийской Федерации, причем урезанной территориально – ну отчего это Двинск стал называться Даугавпилсом? Аналогично предполагается и в Заказказье, и в Средней Азии – нет там этносов, и не нужны они там нам совершенно! Изменил товарищ Сталин свое мнение, что всякий национальный прогресс – это благо.
– А как же новообретенные? – спрашиваю я. – Слышал, что предполагается Словакию в СССР включить. Да и здесь, на севере – Нарвик чем считаться будет?
– Областями Советского Союза, – серьезно отвечает Пономаренко. – С некоторыми культурными отличиями вроде языка. Но чтобы все живущие там прежде всего чувствовали себя гражданами СССР, обязанными ему служить. Пока мы будем сильны, это будет не в тягость, а в радость. И опустятся различия, даже в собственных глазах, до уровня конвиксий, как им и положено быть.
О многом еще поговорить успели. Благо шум от моторов такой, что рядом сидя, еще слышно нормально, а поодаль сидевшим ничего не разобрать, так что можно беседовать, не стесняясь. И летел Пономаренко в Северодвинск, потому что, как я понял, что мы на Севмаше творим, это не просто флот будущего, но и «пилотный проект», как бы сказали в 2012-м, по формированию нового советского человека! Кадры там уже работают, свежеобученые и подобранные макаренки и сухомлинские, пропаганда идет на качественно ином уровне… и новая контора развернулась, именуемая в разговоре «инквизицией» – нет, что вы, никого не сжигаем, а лишь, как там у Льва Толстого, «ничему хорошему не помешаем, а дурное не дозволим». И если поначалу это было связано лишь с беспокойством, а вдруг пленные немцы-станочники наших фзушников помимо профессии чему-то плохому обучат, ну еще и из Аниной сети «стервочек» что-то выросло, то теперь там такое возникло – провались сюда Новодворская, ее бы точно кондратий хватил еще до того, как она успела бы попасть в застенки кровавой гэбни!
Прибыв на Севмаш, иду в «бригаду строящихся кораблей». Еще мне Курчатов нужен, проверка реактора по его части, и кое-какое оборудование. И с заводом договариваться, кого могут отпустить в выездную бригаду – тут понятно, что энтузиазма не будет. И сталкиваюсь с Аней. Хотел к ней чуть позже зайти – но она в штабе оказалась. А обычно, когда «Воронежа» у стенки здесь нет, как мне сказали, Анечку гораздо легче в заводоуправлении найти, или в «арсенале два», или в местном отделе ГБ, или в филиале Корабелки (который тут оказался тесно связан с заводским КБ).
Говорил и повторю: восторженный взгляд и улыбка любимой женщины – это высшая награда для нормального мужика! Только что шла куда-то с деловым видом, отдавала распоряжения – но вот, увидела меня, и такое чувство, будто осветилась вся! Быстро подошла, голову мне на плечо положила на миг, на шею бросаться при всех не стала. И первый вопрос ее – откуда и надолго ли?
Объясняю. И завертелось в темпе вальса. Оказывается, моя женушка коллектив умеет строить не хуже самого строгого старшины. Тут же распоряжения – «Лена, Надя, Рита!» – узнай, позвони, уточни, обеспечь. И пошли мы дальше вместе, сначала в заводоуправление, затем в курчатовское хозяйство, машина уже ждала.
Только Аня сначала домой забежала, в нашу квартиру, здесь же, на территории. Выбежала через минуту в той же шубке, но уже в шляпке вместо платка, с алым шарфиком на шее и муфтой в руках – как на Тимиреву из того фильма похожа! «Уши застудишь, холодно ведь!» Ничего, мы же поедем, ну а пешком пройти до проходной тут совсем недалеко.
О чем мы говорили, когда наконец наедине остались – а вот это строго между нами! Провожала она меня утром, такая же нарядная, рукой шляпку прихватывает от ветра, алый шарф развевается флажком. Ты только возвращайся – я дождусь!
В Главную базу флота летели на том же «йорке». Я, еще трое флотских офицеров по делам службы и спешно сформированная заводская бригада, одиннадцать человек, со своим грузом. Долетели без приключений – Сирый, получив уведомление, уже подготовил, что можно, так что работали дружно и экипаж, и заводские. После осмотра корпуса, арматуры и, главное, реактора, решили, что на один полноценный поход точно хватит. Приняли на борт все положенные запасы. И вечером двадцать пятого февраля вышли в поход.
Наши там Роммеля добивают. А в Италии восстание, немцы из Рима делают Варшаву. И по московскому радио передали, как тогда:
«Мы уже идем на помощь восставшему Риму. И если мы не успеем, то обещаем, что тогда отомстим так, что этого не забудут. Ни один солдат из тех, которые сейчас истребляют безоружное гражданское население, не останется в живых. Нелюдям, решившим уничтожить даже христианскую веру с ее двухтысячелетней историей, не может быть прощения – и не будет! Приговор вынесен – и мы обещаем, что его исполнения ждать уже очень недолго. Мы уже идем. Ждите!»
А нам, как я понимаю, с моря поддерждать, чтобы никто не убежал? Все же будет у нашего «Воронежа» под конец трехзначная цифра побед! И «Шарнхорст» там болтается, что мы на севере так и не утопили.
Пусть Пономаренко внутри порядок наводит. А мы обеспечим, чтобы извне никто не мешал!

Анна Лазарева 
На пожилую женщину, с палочкой, даже чуть сгорбившуюся, внимание никто не обратил. Ну да, в форме, и всякие там медали-ордена Великой Отечественной… ну – так ведь День Победы. Много таких ветеранов, а в медалях разбираются только отъявленные любители разной там филателии. Или антиквары, привет так и не родившемуся пока что литературному персонажу Василию Смолину. Как и его папе, Александру Бушкову – вот тот как раз родился, и даже печатается уже потихоньку, да и пора бы – уже конец восьмидесятых на дворе. Или начало девяностых? А какой вообще год?!
Старость, старость… Не потому, что старушка в обыденной жизни не горбится, выглядит гораздо моложе своих лет, может уложить здоровенного мужика мордой в землю, применив прием айкидо, а в спортзале даст фору молодым неумехам – да и тросточка, сегодня без шпаги внутри, в умелых руках почти так же опасна, как клинок, и вполне позволит отбиться от парочки хулиганов. Просто – мысли начинают растекаться. Мыслью, то бишь белкой по древу, ага. А ведь – на самое важное дело в жизни иду.
«Смешно», – думала Анна Лазарева, все еще супруга все еще адмирала Лазарева. Самый результативный адмирал в истории отечественного флота в отставке не числился, ибо решено было, что Лазарев будет служить вечно, в отставку его даже после смерти формально не отправят. «Вот сколько разной иноземной сволочи в сыру землю поклала, а получается, что самый важный выстрел по русскому сделаю. И ведь промахнуться могу, что самое смешное».
Впрочем, какой он, Василий Михайлович Петров, уроженец Новосибирска, ныне генеральный секретарь ЦК ВКП(б) – русский? Интересно, партию-то почему так и не переименовали, как в иной истории? Всего-то второе издание того Горбачева, в этой истории незамеченного вовсе. Парад Победы, несколько визитов на важные объекты… под руку с неким Рональдом Фольсомом, ныне президентом США, приглашенным на парад. И последующая «встреча в верхах без галстуков». И соглашение, точнее целый пакет соглашений, устных и письменных, который должен привести СССР нынешний к варианту РФ прошлого. А точнее – несостоявшегося будущего.
Увы. Нынешнего «горбачева» поддерживают очень весомые в СССР силы. «Консерваторы», скажем так, ничего сделать не могут. И адмирал, ее адмирал… он все же очень стар. Анна получила эти сведения от одного своего воспитанника, ныне доросшего до самого что ни на есть верха. Кое-что прочитав, Михаил просто отбросил это в сторону.
«Меня предали тогда, – сказал он. – Мы с ребятами положили уйму сил на благо нашей новой Родины. Мы сделали все, что могли. Пусть теперь другие делают. А если не смогут – значит, дерьмо они, недостойное СССР. Пропади оно все пропадом. Буду читать Дюма и пить сок и кефир. Не хватало мне еще в мои девяносто куда-то бегать с автоматом».
Анна вздохнула. «Нет, это все правда, конечно. Но – не могу. Пока ноги ходят, глаза видят, руки не трясутся – не могу».
На одном из маршрутов президентско-председательского вояжа будет момент, когда эти двое из ларца выйдут на открытую местность и скажут по коротенькой, в несколько минут, речи. А в домике всего-то в шестистах метрах от места встречи, которое изменить нельзя, лежит старая захоронка времен работы во «внутренней разведке», или инквизиции, как ее ехидно именовал товарищ Пономаренко. Эх, был бы Пантелеймон Кондратыч жив… семьдесят первый, сердце. Глядя на нынешние события – начинаешь поневоле сомневаться, что сам помер. За несколько дней до смерти ведь на охоту ходил, вполне нормальную, не то что «один раз выстрелил – убил кабана и трех уток»…
И захоронок таких по Москве у Анны несколько. Она их периодически проверяет и обновляет. В этой лежит СВД с весьма приличной оптикой. Очень кстати, что не «мосинка» – одной пули может и не хватить. А дальше – авось да будет какое-то расследование, авось да выплывет какое-нибудь говно наружу, авось да получится прищучить этих тварей.
Ну, а не получится – так помните, меня зовут капитан Смоллет! Тьфу, то есть не Смоллет. И не капитан, а намного больше. Я вам не эти бесхребетники из ихней РФ девяностых. Буду отстреливать предателей, пока сил хватит.
– Анюта, солнце, ты чего?
Кошмарный сон оборвался резко и внезапно, будто и вовсе не бывал.
Анна вскочила с постели, подбежала к зеркалу. И лишь тогда убедилась, что это всего лишь сон. Ей по-прежнему двадцать два, и она еще не получила ту пулю под колено во Львове в пятьдесят пятом, потом два ножевых ранения в Ташкенте в шестьдесят первом и смачный удар лопатой по затылку от поганца Борисова на хуторе близ Таллина в шестьдесят шестом. А будет ли все это – или так и останется сном? Так ведь она запомнила ситуации, лица и имена! И некто Борисов Сергей Сергеевич, как и тот, кто называл себя Фредди Ромм, и Серебряков, еще одна мелкая гнида – получат свое с самого начала! Если только эти люди попадутся на пути – и разумеется, после самой тщательной проверки, что за ними уже числятся достаточные грехи. А если пока не числятся – будем следить и ждать, как кот у мышиной норки.
А пока что она молодая, красивая, здоровая и сильная, и сейчас сорок четвертый, победный год. А сон – нет, не может быть, чтобы он сбылся! Ведь мы же знаем, что будет, и товарищ Сталин знает, и товарищ Берия знает, и Пантелеймон Кондратьевич знает – и что-то делается уже, и будет сделано, а значит, запас прочности советской системы должен быть побольше, ну никак не должно рвануть в том же восемьдесят шестом или девяносто первом! Хотя, какой там был год – но наверное, не двухтысячный, уж больно резво я там бегала для восьмидесятилетней!
Ничего, справимся! Войну переиграли – и с этим справимся. Детям и внукам СССР оставим, а не какую-то Эрэфию! Ой, а были ли у меня там, в будущем, дети – не помню! Ну, да это поправимо! Гоните прочь хандру и сплин! А Лазарев, ее Адмирал – вот он, рядом, еще вполне здоровый и крепкий мужик, ну не дашь ему на вид больше тридцати пяти!
– А вот я тебе сейчас покажу, «чего», – шутя, опрокинула мужа на спину Анна. – Я тебе, гость из будущего, сейчас покажу, как меня будить! Ты сейчас до-о-олго оправдываться будешь!
Лазарев, естественно, отпираться не стал – не дурак же, в конце концов. Только отстраненно подумалось будущему полному адмиралу, что женщин, что одну конкретную, что всех в целом, понять в принципе невозможно. Это вам не подлодка какая-нибудь.

За сто километров от Рима, 26 февраля 1944 года 
Красная «Альфа-Ромео», всего лишь четыре года назад выигрывавшая гонку за гонкой, неслась по грунтовой дороге. Сегодня человек, сидевший за рулем, наносил второй раз за свою жизнь оскорбление Гитлеру и всей Германии. Тацио Нуволари понимал, что если в небе появится немецкий самолет – его пассажир обречен. Но сейчас яркий автомобиль проходил поворот за поворотом быстрее, чем на памятном Гран-при Германии. Мелкие камни веером вылетали из-под колес на виражах. Сегодня Тацио спасал свою душу. Работу в германской фирме после той победы до самой войны после событий в Риме он считал тяжким грехом.
Эти проклятые немцы ведут себя в Италии, как гунны Аттилы! Счастье, что их не так много, у Гитлера просто не хватает солдат занять все. И раньше они грабили в формально союзной им стране, забирали провизию за никчемные бумажки, евро, или просто по праву силы – а еще они насиловали женщин, не стесняясь мужей, отцов и братьев, и убивали всех, кто пытался помешать. Теперь же они легко могут пристрелить на месте любого, кто покажется им подозрительным – а к таковым причисляют даже тех, кто оказался вдали от дома без уважительной, для немцев, причины! И еще пугают нас русскими, которые, по их словам, совсем как дикие людоеды с каких-нибудь островов – вот только хуже, чем немцы, на взгляд Тацио, быть уже нельзя! А про русских все говорят, что на севере есть целый край, и немцам нет туда хода, зато там всем командуют именно русские, ставшие во главе гарибальдийских партизан, у них целая армия, тысячи отлично вооруженных бойцов – и они не грабят, и с уважением относятся к Церкви! В отличие от немцев – неужели та русская листовка была правдой, что Гитлер пообещал сатане истребить христианскую веру?
Дорога была обычной, сельской, не шоссе – и это было тревожно. Местные фермеры, в надежде хоть как-то отгородиться от непрошеных гостей в серо-мышастых мундирах, придумали забывать на проезжей части старые бороны или иное ржавое железо, а уж что делали с ямами и мостиками, трудно описать! Но Тацио было сказано – этот путь сегодня будет для него в идеальном состоянии. Что ж, все в руках Божьих и по слову того, кто сидит рядом! И что значат для настоящей «Альфа-Ромео» какие-то мотоциклы с немецкими жандармами, плетущиеся далеко позади? Но вроде там были и мерседесы гестаповцев, а это уже серьезно.
Дорога взлетала на холм и сразу делала поворот. Там, незаметная снизу, стояла маленькая церковь, сгоревшая два дня назад. Немцы, проезжая мимо по какому-то своему делу, походя остановились на минуту, чтобы пристрелить на пороге священника и поджечь здание. Так что остались лишь каменные стены, и одинокая могила рядом. И два человека ждали тут – один был возрастом, фигурой, одеждой и даже лицом похож на пассажира «Альфы». Все, как было условлено – сожженная церковь и убитый священник не изменили в плане ничего.
Тацио резко затормозил, поравнявшись с двоими ожидающими. Его пассажир, довольно ловко для своего почтенного возраста и сана, выбрался из кокпита «Альфы» и произнес:
– Да будут отпущены все твои грехи, сын мой. Благословляю тебя на подвиг во имя веры Христовой!
И поспешил скрыться в кустах вместе с одним из встречающих. Второй же, который был похож на прежнего пассажира, забрался на его место в машину и сообщил знаменитому автогонщику:
– Погоня в полутора километрах позади. Наша цель – увести их. Тацио, ты лучший водитель Италии, Европы, да и всего мира. У тебя лучшая машина, «Альфа», и этим всё сказано. А там слуги дьявола… на мерседесах. Тебе стартовым флагом взмахнет сам Папа. Вперед!
Тацио нажал на газ. Он помнил, что ему было сказано – если погони не будет, то просто доставить пассажира из пункта А в пункт Б, вот у этой церкви. А если придется уходить с немцами на хвосте – тогда, высадив своего бесценного седока, во всем слушаться того, кто сядет на его место. И да будет все после в руках Господних!
Снова рев мотора и камешки из-под колес. Казалось, что Тацио удастся оторваться. Но у немцев была связь, телефон или радио – и «Альфа-Ромео» едва успел проскочить под носом у мотоциклистов, идущих наперерез, по дороге справа. Немцы вопили и стреляли, но на проселке немилосердно трясло, пули летели мимо.
– Теперь сюда! – скомандовал пассажир на следующей развилке. – И, сын мой, дальше делай то, что я скажу, и ничего не бойся!
Тацио удивился – эта дорога, насколько он помнил, вела к мосту. Через быструю речку, протекающую в глубоком ущелье. Но наверное, его седок знает, зачем надо ехать именно так?
На мосту их ждали. Стоял немецкий броневик, совершенно загородив проезд, еще машина рядом и десятка два солдат. Офицер поднял руку, приказывая остановиться. А броневик уже нацелил двадцатимиллиметровую пушку. И уже не затормозить, не развернуться – немцы откроют огонь. Хотя есть шанс попробовать, разворот с заносом и по газам?
И тут на плечо Тацио легла рука его пассажира.
– Чуть влево! – сказал тот. – И правь вот так. И прими, Господь, наши души. Аминь!
Офицер успел отскочить, кому-то из солдат не повезло. И красная «Альфа-Ромео» свалилась в реку с двадцатиметровой высоты. Поток потащил по камням обломки, тел не видел никто.
Офицер орал в рацию, докладывая о происшедшем:
– Да, герр майор, по приметам, тот самый объект. Есть обеспечить оцепление места и ждать водолазов! Слушаюсь, герр майор!
И выругался, положив микрофон. Как обеспечить оцепление, если река унесла трупы черт знает куда? И когда прибудут водолазы? Не дай бог, если лишь завтра – по ночам тут стреляют, и вполне можно лишиться еще нескольких солдат.
Едут жандармы и гестапо? Может, удастся выпросить у них подкрепление! Или пусть сами лезут в реку искать тела, если им охота!
А прежний пассажир «Альфы-Ромео» со своим провожатым, не спеша, по глухим тропинкам, добрались до одинокой фермы, стоявшей в стороне от больших дорог. Хозяин с двумя сыновьями уже ждал гостей. Еще через полчаса с фермы выехал пикап, в котором ехали двое прибывших и хозяин, а мальчишки на велосипедах умчались вперед, высматривая посторонних.
Всего в шести километрах был итальянский военный аэродром. Причем хозяина той фермы хорошо там знали, он возил на кухню свежие овощи, масло и молоко. Но сейчас цель его визита была иной.
Служители Католической Церкви – это не только священники! Есть еще некая, малоизвестная посторонним, структура, служащие которой не только не обязаны носить рясу, но и могут внешне не придерживаться католической веры – считается, что служение их, когда настанет час, искупает любой грех. Полное название ее – Верховная Священная Конгрегация Священной Канцелярии. А если вам оно кажется длинным и заумным, то знайте, что до 1909 года эта контора также официально называлась Святой инквизицией (или вы думаете, что ее упразднили лет триста назад, когда перестали жечь на кострах ведьм?). Сейчас у нее иные задачи, чем сжигать инакомыслящих – но все традиции этой, старейшей на Земле секретной службы, остались с тех самых времен. И одна из главнейших традиций, для адептов низшего уровня – живи, как все вокруг, но когда придет приказ, исполняй не рассуждая и не заботясь о себе.
Непосредственным начальником для инквизиции (будем для краткости называть ее так) был уже упомянутый кардинал-камерленго. А поскольку в указанное время, с 1939 года, он не был назначен – то сам Папа лично.
И совсем не обязательно, чтобы такими тайными адептами были все, задействованные в делах. Учитывая высокий авторитет Церкви в Италии и уже развившуюся всеобщую ненависть к немцам – вполне достаточно иметь немногих особо доверенных на организующих постах. А уж добровольных и искренних помощников будет в изобилии!
Авиачасть была самой обычной. Поскольку в ней не было неповиновения, немцы не стали ее расформировывать, прислав лишь офицера для связи и контроля и караульный взвод, опечатавший склады с боеприпасами и бензином. Впрочем, даже если бы гестапо решило перетрясти весь личный состав, вряд ли удалось бы достоверно установить, кто из офицеров служит Церкви и ждет от нее приказа. А сделать это за несколько дней не сумел бы и Шерлок Холмс вместе с Эркюлем Пуаро, группенфюрером Рудински и всем сыскным аппаратом РСХА.
Немцы были перебиты за пятнадцать минут. Резервисты старших возрастов вовсе не были готовы к тому, что апатичные и трусоватые итальянцы вдруг будут их убивать. Итальянцы тоже понесли потери, все ж они были наземным персоналом авиачасти, а не спецназом – но это не имело никакого значения. Был подготовлен к вылету торпедоносец «Савойя-79», топлива должно было хватить до аэродрома в Испании, где их уже ждали, штурман отметил на карте цель, пилот капитан Тариго был рад выполнить возложенную на него миссию, еще был радист, а вот вместо четвертого члена экипажа на борт взошел тот, на кого капитан смотрел с благоговением, поклявшись, что или он доставит своего пассажира в Испанию, или умрет.
Сборы были недолги. Переодевшись в летное обмундирование и надев парашют, Папа благословил оставшихся на аэродроме. Их судьба тоже была решенной: немцы очень скоро обнаружат убийство своих солдат и не простят. Готовили к вылету все исправные самолеты, их тоже ждала Испания – может, лучше было вылететь эскадрильей, но подумав, папа решительно отказался. Чем раньше они взлетят, тем больше шансов пройти мимо немецких авиабаз на Корсике, Сардинии и Балеарских островах до того, как объявят тревогу. И пусть уже скоро сумерки, известно, что у немцев есть и локаторы, и ночные истребители. А эскадрилья – это куда более заметная цель, чем одиночный самолет.
Бегство Папы не было малодушием. Но сейчас, когда в Италии, да и по всей Европе шли такие события, на которые надо было влиять словом, он чувствовал себя в тайных убежищах, как в тюрьме. А еще ему не хотелось быть обязанным русским, когда они наконец придут и освободят (а что это случится, Папа не сомневался, последние новости с севера были о том, что фронт у Венеции прорван, немцы бегут). И была надежда, что эти проклятые гунны наконец перестанут в поисках его убивать священников и разрушать церкви и монастыри.
А люди, отдавшие свою жизнь за его право нести свое слово дальше? Что ж, это были жертвы, угодные Господу, и всем этим мученикам гарантировано место в раю.

Италия, Рим, 26 февраля 1944 года 
«Разыскивается опасный преступник, враг рейха. За содействие в поимке награда 1000 рейхсмарок; за него самого, переданного германским военным властям, живым или мертвым, 10 000 рейхсмарок», – и портрет Папы Пия XII под этими словами. Эти объявления были расклеены по всему Риму – вернее, по его центральным улицам, где немцы могли считать себя хозяевами.
Относительный порядок удалось навести лишь на вторые сутки. Но реально немецкий контроль был обеспечен над железнодорожным узлом, правительственными зданиями, руинами Ватикана и наиболее важными магистралями. На окраины же или в городской лабиринт узких и крутых улочек, где жилые дома соседствовали с целыми кварталами развалин, выгоревших и разбитых артиллерией, не рисковали лезть даже патрули – лишь карательной экспедицией, не меньше чем ротой, при поддержке бронетехники. Нагрянуть внезапно, оцепить дом, схватить всех, кого сочли подозрительными, и как можно скорее отступить во избежание потерь! Снайперы, стреляющие с чердаков, уже стали проклятием – и ловить их было очень опасным делом, легко можно было нарваться на минную ловушку или внезапный огонь нескольких автоматических стволов с близкого расстояния в тесных и узких двориках, на лестницах, в подворотнях. И первой мишенью для снайперов были офицеры или сколько-нибудь важные чины. Так что группенфюрер Рудински лично для себя вытребовал в 375-м разведбатальоне броневик «пума», показав тем не трусость, но разумную осторожность – накануне предстоящих больших дел было бы глупо погибнуть от пули итальянского инсургента.
Агентурная сеть, несмотря на резко антинемецкие настроения, наличествовала. В основном из числа «добровольных помощников гестапо», членов тех самых «эскадронов смерти» (хотя Рудински еще не знал этого слова) – для них сам факт сотрудничества с немцами был смертным приговором, стань о том известно. И хотя даже такие при попытке мобилизовать их во «вспомогательную полицию» предпочитали исчезнуть в неизвестном направлении – зато они вполне соглашались быть тайными осведомителями. Эти унтерменши знали обидно мало, но иногда даже в их словах могло мелькнуть жемчужное зерно.
По их наводке, или даже по подозрению, эсэсовцы разгромили два десятка вроде бы подходящих для укрытия Папы монастырей, церковных приютов и больниц вблизи Рима. Улов был, поскольку там обнаружилось большое число укрывающихся евреев, – не было лишь тех, кого искали. Наконец удалось напасть на след: один из агентов доложил, что священник в одной из церквей на проповеди прихожанам зачитывал послание Папы, судя по содержанию, написанное уже после падения Ватикана! После оказалось, что это послание читали в церквах многие священники – но лишь в одной пастве нашелся доносчик. Святого отца взяли, и после шести часов непрерывного усиленного допроса он сломался и заговорил. Дальше было уже дело техники – но эти проклятые итальянцы снова успели раньше!
Когда гестаповцы добрались до убежища, полагая найти там не Папу, но хотя бы кого-то высокопоставленного в цепочке, ведущей к нему, там уже не было никого. С десяток причастных были арестованы и будут после расстреляны, но автомобиль с кем-то из скрывающихся отъехал буквально пять минут назад! Что показывало, если не верить в совпадения – а герр Рудински в них не верил! – о существовании у итальянцев своих осведомителей и готового плана экстренной эвакуации, приведенного в действие по заранее установленному сигналу. Но была еще надежда догнать и поймать.
Рудински находился в германской военной миссии, принимая доклады, – связь здесь была удобнее, чем в миссии гестапо рядом. Принадлежность к СД давала большое преимущество: формально, после гибели Карла Вольфа, за все отвечал Достлер – хотя, чтобы генерал понял, кто тут в действительности главный, потребовался прямой телефонный разговор с Гиммлером. Про комиссию «1 февраля» все помнили, так что официально группенфюрер Рудински считался всего лишь советником, но попробовал бы кто-нибудь игнорировать его советы! Орднунг – это прежде всего управление и связь, и на крупномасштабной карте, взятой в миссии люфтваффе (что также сыграло свою роль), при получении докладов с мест, тут же отмечались точки и время. И именно Рудински обратил внимание на значок аэродрома совсем недалеко от маршрута погони. Оберст-лейтенант от люфтваффе был рядом, и по требованию герр группенфюрера, он поспешил послать запрос коменданту. Никто не ответил – к этому времени все немцы на аэродроме уже были мертвы, а итальянцы не имели доступа к их радиоканалу.
– Мы разрешали итальянцам какие бы то ни было полеты? – спросил Рудински.
– Нет, – ответил оберст-лейтенант. – Любая итальянская активность в воздухе запрещена до нашего особого распоряжения.
– Тогда немедленно прикажите ближайшей истребительной авиагруппе люфтваффе блокировать этот аэродром! – распорядился Рудински. – И если кто-то успел взлететь или пытается, то сбивать! До тех пор, пока наземные группы не разберутся, что там происходит.

Над западным побережьем Италии. Тот же день 
Эриху Хартману очень хотелось кого-нибудь убить.
Полоса невезения в его жизни продолжалась. Вспоминая тот бой возле Гавра, казалось, что проще, имея свободу маневра, добить противника, уже связанного боем? Но тот сумасшедший русский, непостижимым образом вырвавшись из свалки, пошел в лобовую, и это было страшно!
Он не отвернет, ведь все русские – это бешеные фанатики! А кроме того, знают, что если они не выполнят приказ, то их расстреляет НКВД. Сейчас они столкнутся, лоб в лоб, при этом выжить нельзя даже теоретически – и его, Эриха Хартмана, больше не будет! Его жизнь в обмен на жизнь какого-то нецивилизованного славянина – «нет, не хочу!»
Хартман рванул ручку, закладывая резкий вираж. И ощутил, или услышал, удары пуль по своему самолету. Этот русский все же сумел в него попасть – показалось, или «мессер» и в самом деле стал хуже слушаться рулей? Русских всего двое, против двенадцати – но у этого их супераса будет несколько секунд, чтоб атаковать, и он не промахнется! Вступать в бой против взбесившегося берсерка, на поврежденном самолете – ищите дураков! Умный трус лучше мертвого героя – ну, а оправдание любого своего поступка можно после придумать, любой ущерб репутации можно пережить. Так что не будем геройствовать, когда есть реальный шанс умереть, – истинный германский рыцарь должен всегда оставаться живым и с победой! Или, по крайней мере, с тем, что можно подать как победу!
Он перевернул истребитель на спину, одновременно скидывая фонарь и расстегивая ремни. И вылетел вниз головой. Высота была достаточная, парашют раскрылся вовремя, внизу была немецкая территория. И еще он успел увидеть, как сбили русского, того самого или другого – а впрочем, какая разница, в штаб будет доложено, что он, Хартман, лично сбил русского супераса, и пусть кто-то попробует сказать иное! Они дрались с вдвое большим числом русских истребителей и сбили восьмерых! Здесь арифметика была простая: сначала кригс-комиссар объявил эскадрилье, что поскольку они допустили, что национальный герой Германии был сбит, то все их победы в этом бою будут записаны на его счет, как наказание для трусов! Затем Эрих решил, что так портить отношения с боевыми товарищами не с руки, и дозволил им оставить победы себе, так четыре превратились в восемь. Ну, а на счету самого Хартмана отныне числились триста пятьдесят две победы!
Барон Рогов, увидев что Засранца сбили, приказал всем выходить из боя. Русские, или кто там еще, оказались крепким орешком – а драться ради самой драки, с явной перспективой убиться, ищите дураков!
И вдруг рвануло! Какой-то американский писака Хемингуэй выдал репортаж об американской эскадрилье, воюющей на самолетах с окраской, похожей на русскую. И эта эскадрилья считалась у самих американцев чем-то вроде штрафной, там служили ниггеры! Причем тот, кто будто бы уже сбивал его, Хартмана над Брестом, сейчас там командиром! А американская, и даже русская пресса, получаемая из нейтральных стран, была с некоторых пор весьма популярна среди высших чинов рейха, несмотря на строгий запрет.
Что говорил Эриху генерал, о том не стоило знать публике во избежание ущерба светлому образу национального героя Германии. Факт, что того, кто был объявлен «лучшим асом всех времен и народов», сбил даже не русский «истинный ариец», как говорили шепотом уже и чины СС, а какой-то чернокожий унтерменш, уж тут без всякого сомнения – очень быстро стал широко известен в определенных кругах. Лишать Хартмана звания и наград, конечно, не стали, поскольку это повредило бы репутации рейха – но ясно было, что майорские погоны и Мечи к Рыцарскому кресту отдалились очень сильно. А генерал прямо сказал, что теперь от гауптмана Хартмана ждут реального, а не приписанного подвига, если он надеется на то, чтобы эта история забылась. Ну а совершить подвиг, при этом не подвергая свою жизнь опасности… теоретически можно представить, что Очень Большая Шишка, как, например, Черчилль, Рузвельт или Сталин, вздумает совершить воздушную прогулку без прикрытия и попадется Эриху в прицел, но вероятность этого была примерно такой же, как найти на тротуаре бриллиант ценой в миллион.
Слава богу, хоть перебросили группу «Цеппелин» с Атлантического побережья. Кому-то наверху пришла в голову здравая мысль, что палубных пилотов, обученных воевать над морем, стоит поберечь. Эрих с ужасом думал, что не переведись он в морскую авиацию прошлым летом, то сейчас имел все шансы попасть в мясорубку над Одером, где эскадры штатной численности в полторы сотни самолетов за неделю стачивались до эскадрилий. Именно туда, к Зееловскому плацдарму, Германия бросала сейчас все силы, и сухопутные, и воздушные – все лучшее, что у нее оставалось. И проигрывала эту битву! Рогов рассказывал, что при кратком визите по делам в Берлин ему повезло встретить там прежнего сослуживца, сейчас воюющего в 52-й эскадре, – это просто ужас, уже месяц есть приказ разбить русские переправы у Кюстрина, и результат – лишь колоссальные потери. А мосты стоят, у русских там сумасшедшее количество зениток и элитные, гвардейские истребительные полки в прикрытии. «Мы, солдаты фюрера, выполняем приказ, пока живы – но это, боюсь, ненадолго. Еще пара недель – и у рейха не останется ни самолетов, ни экипажей!»
Здесь же в Италии был курорт! По крайней мере, так говорили в рейхе. То ли предполагалось, что русские вторгнутся в Италию через Адриатическое море, то ли ожидалось, что сами итальянцы, или французы, переметнутся на сторону врагов, но на усиление одной истребительной и одной бомбардировочной эскадрам перебросили еще и «Цеппелин», тридцать два самолета (потери в том бою у Гавра так и не восполнили). А тут красота, и нет никакой войны! И погода, как в Германии в мае. Благость длилась ровно два дня – до тех пор, пока обер-лейтенант Штерр из первой эскадрильи, отправившийся в соседнюю деревню – всего-то километра полтора – за выпивкой и удовольствиями, был после найден убитым, причем на страшно изуродованном трупе были следы от топора, вил и неустановленных предметов. Фельджандармы, приехавшие разбираться, очень удивились, что «этот идиот решил выйти из расположения один», ну и получилось, что следовало ожидать. «Эти итальянцы, после того как наши сожгли Ватикан, ведут себя хуже русских – даже мы сейчас к ним в дома заходим, держа палец на курке и оглядываясь за спину, и обязательно вдвоем-втроем, чтобы друг друга видеть! И боже упаси хоть что-то, от них взятое, пить и есть – отравят! И это у нас еще район спокойный, а вот на севере повстанцы прямо на дорожных указателях пишут, эта территория «дойчефрай», то есть живых немцев там не осталось. Так что, летуны, если вам придется садиться вне аэродрома или прыгать, то молитесь, чтобы представители германских властей нашли вас прежде местных – одиночки тут не выживают, даже днем».
После этого Хартман стал особенно въедливым, проверяя работу своего механика. Если в полете откажет мотор… Эти итальянцы, хотя и потомки великих римлян, еще более дики и нецивилизованны, чем русские варвары, которые, взяв Эриха в плен, все ж не стали его немедленно и мучительно убивать! Хотя возможно, они тогда везли его на особенно изощренную расправу?
Сидеть на аэродроме безвылазно было страшной скукой – но жизнь дороже! Единственным развлечением были полеты – для ознакомления с театром, раз в сутки. Обычно летали позвенно, но в этот вечер подняли всю эскадрилью. От аэродрома на запад, в море, дальше согласно полетному заданию, маршрут к Корсике или Сардинии, или на юг, и назад. Они уже возвращались, когда по радио пришел приказ. Какой идиот его отдал – уже близились сумерки, и горючего в баках оставалось не слишком много. Но пожалуй, хватит, чтобы пролететь над указанной точкой и взглянуть, что там. А дальше пусть присылают кого-то из эскадрильи Рогова на смену – до темноты.
Берег был уже виден вдали, когда Хартман заметил – почти на встречном курсе, правее и ниже, летел одиночный бомбардировщик. Трехмоторник, похожий на Ю-52, но силуэт немного другой – значит, итальянец. В приказе было четко сказано – сбивать все не немецкие самолеты, обнаруженные в указанном районе. Так что Эрих отдал приказ, и эскадрилья развернулась, заходя в атаку на цель.
«Савой-79», старый итальянский торпедоносец еще довоенного образца – впрочем, более новых у макаронников и не было. Оборонительное вооружение – один пулемет, стреляющий вперед, и два назад, в очень неудобных установках с ограниченными углами обстрела – один в горбе позади пилотской кабины, второй в ванне под фюзеляжем. Против эскадрильи «мессеров» никаких шансов – достаточно даже двум парам одновременно атаковать с разных сторон. Добыча казалась легкой, и Хартман решил поиграть. Да и свой авторитет в глазах подчиненных следовало поднять – показательно и красиво сбив даже такого противника.
Трасса, протянувшаяся навстречу, не то чтобы напугала Эриха, это было бы смешно! – но сделала его более осторожным. Черт его знает, а вдруг даже легкое повреждение – и посадка где-то на территории, где бегают дикие крестьяне с вилами и топорами, только и мечтающие, чтобы устроить ему, культурному арийцу, лютую смерть! Так что будем работать без риска – тем более что двадцатимиллиметровка и пара крупнокалиберных пулеметов «месса» достанут макаронников с такой дистанции, на которую им просто не дострелить в ответ! Цель большая, тихоходная, не маневрирует, в прицеле. Огонь!
Стрелял один Хартман. Прочие не вмешивались, потому что было очевидно, эту победу запишут «национальному герою» – так зачем стараться ради самого процесса? Оставались зрителями – наверное, к большому удивлению итальянцев. Дистанция все же была великовата, рассеяние большое – зато не надо было бояться ответной стрельбы, пулемет на «савое» упорно посылал трассеры навстречу, хотя несколько раз уже прерывал огонь – меняли магазины, или стрелок был убит и на его место встал другой? Вот уже дым вырвался из правого мотора итальянца, да и по фюзеляжу, по кабине должно уже хорошо попасть – и «савой» стал разворачиваться к берегу, неуклюже кренясь. Добить, или привести и заставить сесть на свой аэродром?
Берег снова открылся на востоке – впрочем, они не слишком отдалились в море за время боя. И тут Хартман увидел новых противников. Такие же «савои» летели тем же курсом, каким был замечен тот, первый. И что было невероятно, они, увидев происходящее, сами стали доворачивать навстречу немцам, будто желая атаковать! Вот они уже близко, засверкали трассы их носовых пулеметов! Они что, сумасшедшие?! Уходим, влево и вверх!
Никто из немцев не был подбит – все же «савои» сильно уступали «мессам» по скорости и маневру. Зато появилось больше десятка новых целей, возможность пополнить боевой счет! Победа, она и в Италии победа.
– Вот только будем благоразумны. Мейер, – ведущему второго звена, – атакуйте этих. Ну, а я пока разберусь с тем, ведь одиночка, да еще подбитый, это куда более легкая добыча, чем эскадрилья, да еще каких-то бешеных. Леман, – это ведомому, – за мной!
Подранок был еще виден. Хартман быстро его догнал и, тщательно целясь, выпустил почти весь остаток боекомплекта. Не промахнулся – оставляя уже густую полосу дыма, «савой» пошел вниз. Догнать и добить окончательно?
Взгляд на бензиномер – и ужас холодом. Горючего осталось только-только дотянуть до аэродрома. Призрак крестьян с окровавленными вилами встал перед воображением Хартмана – скорее домой, пока еще не поздно! Ну а эти уже покойники, упадут сейчас в море. Как те, что там, справа – видны дымные хвосты, вот парни резвятся, увеличивая свои счета! А хватит ли у них соображения следить за бензином? Впрочем, это их проблемы – героем меня не считали, спесивые придурки? Сами выпутывайтесь теперь!
Хартман и его ведомый долетели и сели благополучно. В эскадрилье недосчитались троих – Хессе из второго звена умудрился попасть под пулеметы итальянцев и даже выпрыгнуть не успел, еще двое не дотянули до аэродрома – одного, обер-фельдфебеля Кнобеля, утром привезли фельджандармы, а второй, лейтенант Шелль, пропал без вести, его поврежденный при посадке истребитель нашли всего в тридцати километрах от базы, судьба пилота осталась неизвестной, и тела не нашли. Хотя обитатели ближайшей к месту посадки фермы были арестованы, допрошены и расстреляны.
Никто из итальянцев до Испании не долетел. У одиннадцати «савоев» против десятка новейших «мессеров», пилотируемых «экспертами» люфтваффе, шансов было не больше, чем у стада овец против голодной волчьей стаи. Все погибшие, сорок семь человек, позже были лично Папой причислены к святым великомученикам Католической Церкви – «святая эскадрилья», первая группа четвертого морского авиаполка, командир которой, капитан Тариго, стал считаться небесным покровителем итальянских авиаторов. Не их вина, что Папа не долетел до Испании – летчики сделали все, что было в их силах.
Ну, а Хартман, когда выяснилось, кто летел в сбитом им самолете, заслуженно получил и Мечи к кресту, и майорские погоны. Вместе с проклятием от Церкви.

Италия, 27 февраля 1944 года 
Все в руках Господа нашего. Который всевидящ и всемогущ!
Как ни странно, Папа Пий XII в повседневной жизни не был истово верующим – впрочем, если вспомнить «праведную» жизнь пап даже в темные века, не то что сегодня, в просвещенный и материалистический двадцатый… Но когда смерть заглядывает в глаза, бывает, что молится и закоренелый безбожник.
Экипаж торпедоносца «Савойя-79» состоял из двух пилотов, стрелка-радиста и бортмеханика, на месте последнего Папа и сидел сейчас, за спинами летчиков, посаженных в ряд, почти что в ногах у радиста. И не видел отсюда ничего – что было еще страшнее. Ему оставалось лишь молиться, в надежде, что Бог поможет, ведь нельзя иначе!
– Двенадцать «мессеров», – обернувшись, крикнул второй пилот. – Спаси нас, Мадонна! Но мы будем драться!
И он скрылся в проходе, ведущем в хвост, поскольку в его обязанности входило при отражении атак истребителей стрелять из пулемета в нижней гондоле. А чем обычно был занят бортмеханик в полете? Место, где сидел Папа, было тесным и неудобным. И стенки фюзеляжа, закрывавшие обзор, не были защитой – тонкая фанера, не броня. Грохот пулемета над головой заставил Папу вздрогнуть. Не видеть, что происходит, было настоящим мучением – и Пий XII, поднявшись, пытался залезть в пустующее пилотское кресло рядом с капитаном, оттуда хотя бы открывался обзор.
– Ваше святейшество, вернитесь! – крикнул капитан Тариго. – А впрочем… Только когда Марио вернется, уступите место, ему надо будет рассчитать курс.
«Если мы дотянем до Испании, – подумал капитан. – И пушка “месса” прошивает нас насквозь, так что без разницы, где сидеть, все места одинаково опасны. Нам не уйти, у немцев скорость больше на целых полтораста! Но помоги нам Бог продержаться до темноты – и одномоторные истребители, в отличие от нас, не слишком любят отдалятся от берега!»
– Только один немец стреляет! – крикнул радист. – Наверное, это опытный решил поучить новичков! Бьет издали, авось не попадет! Уйдем!
Не ушли. Самолет задрожал от ударов по фюзеляжу, по правому крылу. Из правого мотора потянулся дым, огня пока не было видно.
– Простите, ваше святейшество, – сказал капитан. – Через пять минут мы сгорим, как на костре. Если не сядем. Немцам и британцам легче, у них баки с резиной и наддувом негорючим газом. А у нас только дерево и бензин. Будем садиться на воду, или попробуем повернуть? Италия еще рядом!
– Поворачивайте! – приказал папа. – И я надеюсь, добрые христиане нам помогут!
Самолет стал разворачиваться, скользя на крыло. Капитан Тариго, командир эскадрильи, был хорошим пилотом, он сумел развернуть горящий торпедоносец на обратный курс, маневрируя так, чтобы огонь отдувало от баков. Но дым становился гуще, отпущенные минуты уходили. А немец продолжал стрелять. Радист вдруг обвис на ремнях, весь в крови.
– Что я должен делать? – спросил Папа. – Могу я чем-то помочь?
– Сидите, – коротко бросил капитан. – У Марио лучше получится. Немцы выше нас, из гондолы их все равно не достать.
В кабине появился второй пилот. Отвязал тело радиста и сдвинул туда, где раньше сидел Папа. И начал стрелять из пулемета.
– У нас хвост пробило, и в стабилизаторе дырки, – сообщил он. – Однако тяги все целые. Командир, здесь патронов осталось едва сотня, еще пара атак – и придется переносить боеприпасы с нижней точки.
– Наши идут! – крикнул капитан. – Смотрите!
Никогда Папа не забудет эту картину – Небесную эскадрилью, летящую на смерть! И немцы метнулись в стороны! А затем снова набросились на героев, как ястребы на стаю голубей – как будет изображено на росписи, через пять лет украсившей восстановленные покои Папского дворца. И падали один за другим небесные рыцари, отвлекшие врагов на себя. Берег был уже близко, хорошо виден, с небольшой уже высоты! Но два немца зашли сзади – и самолет снова задрожал от попаданий. Прямо в кабине брызнуло обломками, запахло гарью, Марио вдруг захрипел и замолк – увидев, что пулемет не стреляет, «мессы» подошли совсем близко. В хвосте уже было пламя, и из правого мотора било огнем, в кабине чувствовался жар. И тут немцы отвернули, непонятно из-за чего, и исчезли вдали. Когда еще одна их атака стала бы смертельной.
Дальнейшее Папа помнил смутно. Сильный удар о воду, затем они вдвоем с капитаном оказываются на крыле, спускают на воду надувную лодку. «Савой» был морским самолетом, резиновая шлюпка входила в штатный комплект, и – вот чудо! – не получила повреждений. Они гребут к берегу, оказавшемуся ближе чем в километре, выбираются наконец на песок. И оказываются под нацеленными стволами немецкого патруля.
В немецкую комендатуру, кроме Папы и капитана, привезли еще шестерых из экипажей Небесной эскадрильи, кому посчастливилось доплыть до берега. На допросе Папа назвался вымышленным именем, и остальные тоже были единодушны в своих показаниях – признавая попытку побега в Испанию, но не больше. И это суд?! Где обвинение, прокурор, защита? Их привязали к столбам во дворе, напротив выстроился расстрельный взвод, священник взмахнул крестом – ему даже не позволили подойти, исповедать казнимых! Но наверняка пастырь Божий узнал Папу и после расскажет, каков был его конец. Лай команд, немцы вскинули винтовки. Господь, прими душу слуги Твоего!
Вместо выстрелов снова лай команды. И гестаповец в штатском подошел, взглянул Папе в лицо.
– В вашем возрасте, ваше святейшество, вредны подобные приключения! – сказал немец. – Ну какой же вы «итальянский бортмеханик», да еще без документов? Мы вас ищем, чтобы пообщаться, а вы бегаете. Зачем?
Приказал солдатам – этого отвязать! А капитан Тариго и еще шестеро, чьих имен Папа не знал, остались. Через минуту команда – и залп.
– Расстреляны все, кто помогал вам в вашей бессмысленной авантюре, – сказал гестаповец, – а приняли бы вы наши условия, сидели сейчас в своем дворце, как прежде. Кто же знал, что вы настолько неблагоразумны?
«Все в руках Господних! – отстраненно подумал Папа. – И если что-то кажется нам неправедным, то лишь потому, что человек по своему несовершенству не в силах понять замысел Божий! И если он не дал мне погибнуть, значит, моя судьба пока еще в его руках – так будем же ждать дальнейшего».

Париж. Этот же день 
Филипп Петен, маршал Франции, наконец сделал свой выбор.
Может быть, и последний в жизни. Но в восемьдесят восемь лет к этому относишься уже философски. Когда в жизни было уже все, о чем, казалось, можно мечтать: маршальский жезл, членство во Французской академии, победа под Верденом, Рифская война, пост военного министра и, наконец, титул верховного правителя Франции! Хотя Франции – под немецким сапогом. Но он, Филипп Петен, сделал все для ее блага! И не его вина, что немцы в этой войне оказались сильнее…
Он и сейчас считал то свое решение, в декабре сорок второго, правильным – присоединиться к Еврорейху как раз в тот момент, когда Германия казалась в зените силы и побед, и в то же время нуждалась в союзниках, после случайной, как казалось всем, неудачи под Сталинградом. Поднять Францию с колен, скрепить с немцами боевое товарищество победой над общим врагом – и войти в новый рождающийся мир стального порядка не слугами, а партнерами хозяев. Ну а русским предстояло платить за все, как и подобает варварам, стремящимся заработать благосклонность цивилизованных стран. Сталинград казался не более чем последними судорогами перед агонией – кто ж знал, что это русские лишь начинали воевать!
Поначалу еще была надежда на победу. Все же Еврорейх, владевший всем промышленным, научным, мобилизационным потенциалом самой культурной и развитой части человеческой цивилизации, и Россия, лишь недавно поднявшаяся из совершенной азиатской дикости, да еще и лишившаяся самых лучших, западных провинций – это противники разных весовых категорий. Хотя уже тогда кое-кто вспоминал, как Наполеон точно так же повел против русских войска всей Европы – и чем это завершилось… Но ведь после того и в Париже появился Севастопольский бульвар! И не так еще плохо, если будет заключен мир на Днепре, на Висле – ведь «брачный союз Марианны с Гитлером», как обозвали это британские газеты, уже заключен, а значит, Франция может претендовать на половину общего имущества Еврорейха?
Но «рубежи» рушились один за другим, русские вошли во вкус, показывая миру тот страшный «паровой каток», пугало прошлой Великой войны, ставшее реальностью в войне этой. Стало очевидным, что Франция выбрала не ту сторону – что ж, и австрийцы с пруссаками поначалу были союзниками Наполеона! Казалось, есть еще время и сейчас!
И вдруг это случилось. Да, Гитлер сумел удивить мир, пойдя на совершенно неожиданное обострение. Но что теперь делать ему, Петену?!
И маршал понял, что выбора у него нет. Потому что такой уж политический расклад, что опора его собственной власти во Франции – это католики. Не Церковь, не клир, а крупнейший капиталистический «клуб». И не религиозный фанатизм, а конкретные интересы диктуют этой банде, что ее главарь, смирившийся с таким, не нужен! А вот мученик окажется кстати – убьют, чтобы освободить место более подходящей фигуре! Больше того, вождь нации, потерявший авторитет, становится не нужен и немцам! Даже в качестве декорации, озвучивающей волю немецкого гауляйтера…
И наконец, завтра в Париж войдут англичане или даже русские. Если вспомнить, что было у Нарвика и в Португалии, то весьма вероятно, что русские от Одера дойдут до Парижа быстрее, чем британцы от Гавра. Вот только для де Голля, или кого-то еще, тоже будет необходимо расчистить себе место – кто тут сотрудничал с оккупантами, изменив Франции и французскому народу? Может, и не потащат на гильотину, в память о былых заслугах, но ведь позором будет и закончить жизнь в тюрьме!
Потому решение Петена было разумным и отнюдь не спонтанным. Шесть дней прошло с тех пор, как немцы ворвались в Ватикан, дальше молчать было уже неприлично. Половина департаментов уже охвачена восстанием. И немцы, уверенные в его, Петена, покорности, сами предложили ему выступить по радио с обращением к нации! Что ж, теперь они будут удивлены!
Ну а после… Надеюсь, они не станут вламываться в студию, как в Ватикане, тут же расстреливая всех? В этом не будет надобности – и он уже стар, чтобы прятаться в подполье. Конечно, немецкий концлагерь не самое комфортное место – но сколько времени осталось до окончательного падения Еврорейха? Два, три месяца, максимум полгода? Можно перетерпеть, чтобы после выйти героем, призвавшим Францию к свободе! У власти все равно не оставят, но судить и сажать в тюрьму будет уже неудобно. Можно удалиться на покой и писать мемуары. И даже заработать на этом – ведь, наверное, многим будет интересно прочесть воспоминания того, кто видел две Великие войны!
Технически все обеспечено. Верные люди знают лишь, что им надлежит по приказу нейтрализовать немецких представителей и обеспечить несколько минут эфира. А что произойдет дальше, знает пока только он один.
– Французы, дети мои! Отечество в опасности!

Выступление Геббельса по берлинскому радио 1 марта 1944 года 
По сравнению с русскими, дикие варвары-гунны – это малые детки. Русская армия – это самая страшная армия в мире, по количеству военных преступлений намного обошедшая все другие армии вместе взятые. Это не пропаганда и не преувеличение. Если вы не верите мне, посмотрите на карту. Сколько народов сейчас входит в состав России?
Очевидно, что только дикая и беспощадная орда может завоевать такую территорию. Россия сделала это, совершая страшнейшие военные преступления, истребляя целые народы. Так, на Кавказе русские вырезали десять миллионов черкесов. Выжившим предложили переправку в Турцию. Черкесы поверили русским и согласились. Их всех потопили в Черном море, до Турции не добрался никто!
В чем сила русской армии? В том, что она не жалеет ни себя, ни врага. Ценность жизни для русских – ничтожна. Именно поэтому с ними могут воевать лишь герои, как наш фюрер и отважный германский народ!
Они будут убивать лишь за то, что вы не говорите на их языке. Услышав слово по-немецки, будут забивать до смерти. Это нелюди. Но вы напрасно думаете, что если вы наполовину русский и говорите по-русски, вас это спасет. В Кюстрине русские Иваны бросали гранаты в подвалы, где прятались германские женщины с детьми.
Русские совершенно не умеют воевать, потому что обучению военному искусству они предпочитают пьянство. Поэтому воюют со страшными жертвами как среди своих, так и среди мирного населения. Жукова, который посылал их с черенками от лопат вместо ружей и кирпичами вместо гранат на немецкие пулеметы, они считают великим полководцем и гениальным стратегом.
Если у вас есть дети женского пола в возрасте от тринадцати лет, вывезите их из возможной зоны оккупации. Российские солдаты – это насильники. Насилуют женщин и детей они обычно пьяные и толпой, потом убивают. Куда угодно, но девочек вывозите и прячьте.
За малейшее неповиновение русские сжигают населенные пункты вместе со всеми жителями, не исключая беременных женщин и грудных детей. Сразу после входа русских войск на оккупированных территориях появляется НКВД – беспощадные отряды смерти. Вначале пропадают люди, нелояльные к оккупантам, затем потенциально нелояльные, а потом те, на кого пришел донос или кто косо посмотрел на оккупанта – проще говоря, все подряд. Вас может застрелить пьяный русский солдат или офицер (а трезвыми они никогда не бывают), на вас может написать донос какой-то плохой человек, вы можете попасть под карательную акцию устрашения, оказаться родственником саботажника или просто не оказать должного почтения оккупанту.
Германская армия никогда не участвовала в карательных операциях, как и в уничтожении евреев. Германские солдаты не насиловали и не убивали русских женщин и детей. Миф про жестокую немецкую армию создан русской пропагандой для того, чтобы скрыть собственные преступления. Что до вынужденных карательных акций на востоке, то, как правило, этой грязной работой занимались подразделения, набранные из русских же – и если эти звери творили такое зло по отношению к своим соотечественникам, то представьте, как они поведут себя, войдя в Германию!
Русские умеют только захватывать. Что-то создавать или строить какое-то будущее они не умеют, им это просто не интересно. Созидание не свойственно русскому характеру. От созидания они начинают хандрить и скучать. Русским нужен кураж. А настоящий кураж им дает только водка и война.

Капитан Юрий Смоленцев, Брюс. Северная Италия, 1 марта 1944 года 
Ну что за народ эти итальянцы! Совершенно порядка не знают! И при всем этом – как на нас похожи!
Тогда, в Риме, в поезд мы погрузились нормально. В этот раз вагон – даже не плацкарт, а что-то похожее на нашу электричку, то есть все просматривается от двери до двери. Народу довольно много, места заняты почти все. Нас четверо, и святой отец пятый, с вещами проходим на свои, садимся. И я чувствую, что что-то не так!
В том мире, откуда мы сюда провалились (вот ведь, даже я уже не называю его «нашим»), был снят мультик «Ограбление по…»: по-американски, по-французски и, последняя часть, по-итальянски. Где «Марио, ты решил ограбить банк» – и все на него уже оглядываются, все знают. Именно это мы почувствовали в вагоне – один лишь святой отец спокоен, будто так и должно быть.
– Не бойтесь, дети мои, – говорит он. – Здесь никто не замыслит против вас злое. А если такая паршивая овца и найдется, то я после помолюсь за спасение и упокой ее души!
Знают откуда? Хотя да, толпа нам проход давала, по указу святого отца – и я видел, при этом переговаривались меж собой, так что скорость передачи информации была не ниже, чем наше движение – ой, выходит, что тут знают и как мы немцев завалили? А ведь уже послезавтра начнется, не в одном Риме, но и по всей Италии, когда уже не итальянцы, а немцы будут в поездах и на станциях документы проверять, надеюсь, что мы уже у Кравченко будем, поезд тут меньше суток идет, даже со всеми стоянками. А если кто-то выйдет и донесет в первом же немецком гарнизоне, а те по связи передадут нас встретить дальше?
– Все в руках Божьих, – отвечает святой отец, – и если найдется в стаде одна паршивая овца, еще вопрос, решится ли она явно выступить против Церкви.
Да что они тут, на религии помешаны, как в средневековье? Ладно, попу виднее – ну а на крайний случай есть немецкие жетоны и наше боевое умение. Так что выкрутимся, я надеюсь.
Отдохнуть нам однако не дали. Рядом откуда-то возникла юная особа женского пола и спросила у меня, сидящего с краю, не монах ли я. Скромно так, потупив глазки – однако же, когда святой отец попробовал то ли прочесть ей нотацию, то ли прогнать, в ответ выдала нашему попу длинную тираду в тоне базарной торговки – отец Серджио ответил, и началась перепалка, которую я совершенно не понимал, я итальянскую речь скороговоркой вообще понять не могу. И после такого мне будут говорить, что итальянки скромные и послушные?
А ведь видел я эту особу! Как раз там, где мы немцев валили – она в толпе стояла, с этой же корзинкой, что сейчас у нее в руке. И за двадцать минут, даже полчаса, до вокзала добраться – километр, не больше – вполне реально. И поскольку в совпадения верится не очень, то считаем, что это герр Рудински подослал своего агента – очень может быть – вот юмор! – и с благой целью: проконтролировать, чтобы мы добрались без проблем. И что нам теперь с ней делать – гнать в шею, от себя подальше, или напротив, рядом, чтобы тоже держать под контролем?
Говорю Маневичу. Тот понял все мгновенно – школа! – и уже о чем-то беседует со святым отцом. В результате особа получает законное место рядом. И начинает что-то бойко трещать, поглядывая на меня и Вальку. Я же, не понимая слов, изучаю ее на предмет возможной опасности. В рукопашке она точно мне не противник, а вот что-то стреляющее в корзинке у нее вполне может быть. Ладно, играем сцену «советский человек стойко выдерживает попытку совращения американской шпионкой». Тем более что я почти правдиво могу сказать, что по-итальянски нихт ферштейн. И эта особа – Лючия или Люсия, произносит она как-то странно – ну совершенно не в моем вкусе: мне нравятся нашего, славянского типа, русые и синеглазые, а эта мелкая, смуглая, чернявая. И вертлявая, как галчонок.
Устав от попыток вовлечь нас в разговор, она обращается к святому отцу, считая его главным. На этот раз я могу понять его ответ – что мы мирные паломники, приезжавшие поклониться Святому Престолу, а теперь возвращаемся домой. И грешно отвлекать нас от благих мыслей о вечности! Лючия в ответ спросила:
– Но вы ведь не монахи, судя по вашему виду? И не женаты, и не обручены, судя по отсутствию обручальных колец. Конечно, когда мы все состаримся, как вы, отче, то можем посвятить себя Богу! И в конце концов, ваши спутники, отче, что, глухонемые, раз молчат?
А если попробовать на обострение? И заодно лишний раз удостовериться, что эту синьорину послал герр Рудински?
– Простите, синьорина, но мы плохо понимаем по-итальянски, – говорю я, – если вы владеете испанским, то можно продолжить нашу беседу. А вообще-то русские мы.
Ничего разглашающего – это я с чистой совестью мог бы сказать и итальянским полицейским, и даже немецкому патрулю, в соответствии с нашими ксивами. И если я прав, то сейчас у этой Лючии вдруг окажется дядюшка-белоэмигрант, или лучшая подруга, дочь русского князя – обычно эта публика во Францию ехала, но и в Италии кто-то оставался. Вот только в дальнейшем разговоре мне будет легче, поскольку, раз для нее язык не родной, то ей придется сначала мысленно переводить на свой, а уж после обдумывать ответы. Если только она тоже не русская – в кадрах СД может быть самый разный народ.
А она вдруг взглянула на меня, как на пришельца с другой планеты. Да так, что не сыграешь. Не понял, в чем дело? Она что, ожидала увидеть у меня рога и хвост? В Риме мы видели в газетах образцы немецкой и итало-фашистской пропаганды, где нас не то что варварами – какими-то питекантропами изображают, что придем в Италию, всех перережем и съедим! Однако же в Италии много и тех, кто с нашего фронта вернулся, и русские в итальянском Сопротивлении очень хорошо воевали, да и про нашу «партизанскую республику» на севере должны слышать. Или, если долго и упорно на мозги капать, все равно подействует?
Оказалось (тут уже Маневич выступил переводчиком), никаких русских до того синьорина Люсия не знала. И вообще, жила вне всякой политики, пока не пришли «эти ужасные немцы». И, как написали ей из родной деревни, откуда она два года как перебралась в Рим, уже успели расстрелять какого-то ее очень уважаемого родственника. После чего она даже хотела найти партизан – это ведь не трудно – научиться стрелять? – но тут старший брат Фабрицио потребовал в письме, чтобы она уехала из Рима «в безопасное место», и она должна была подчиниться, поскольку отец воюет где-то в Африке, а мать умерла еще до войны, так что брат – это глава здесь, а семья – это святое.
Поезд тащился медленно, хорошо если километров сорок в час. А ехать нам свыше шестисот километров, как от Питера до Москвы. Мне показалось, что синьорина Лючия даже огорчилась, когда узнала, что мы русские, но не те – не советские, а «испанцы». А затем стала расспрашивать – а что, а как, а где? Кстати, весьма эффективный метод допроса, позволяющий легко раскрыть нестыковки в «легенде». Но поскольку разговор неофициальный, мы охотно принимаем игру, переводя все в треп типа «лечу я на истребителе с двумя героическими бортмеханиками», с серьезными лицами, еле сдерживая смех. Час стояли во Флоренции, уже под вечер. Из нашего вагона многие вышли купить что-нибудь и просто размять ноги – мы оставались на местах. Может, и паранойя – но не понравились мне вон те двое на перроне, крепкие парни в штатском, и странно, что, в отличие от встречающих, демонстративно отвернулись от прибывающего поезда, смотрят куда-то на крышу – у неопытных шпиков такое бывает, чтобы не встретиться взглядом с объектом слежки, перегибают палку в другую сторону. Тех двое – а сколько среди встречающих других, более умелых, так что потерпим, во избежание. Даже если нам показалось, или эти кого-то другого ждут.
– Когда начнется, падайте на пол, – говорю по-русски Маневичу, и чтобы он перевел святому отцу: – Справимся сами.
Это если они ворвутся и сразу начнут стрелять, от дверей. Если подойдут и будут качать права, предъявим гестаповские жетоны, а не подействует – придется всех валить. Неужели Рудински решил отыграть назад? Или местные мафиози нас проследили? Хотя тут, на севере, не мафия, а каморра – и очень господ с юга не любит. Даже в Неаполе организовалась исключительно затем, чтобы сицилийских бандитов дальше на север не пускать.
Синьорина встревожилась, спрашивает, что случилось? Отвечаю, что пока ничего, но если случится, то сразу падай на пол и не шевелись. Ничего, что грязно – зато живая будешь. И молчи, слушай, что тебе старшие говорят!
Что интересно – поняла, без перевода! Сидела молча, и мы все на нервах, в полной готовности. Но ничего не случилось. Наконец поезд тронулся. И у синьорины прорезался язычок, спрашивает, а что собственно случилось? Тут уже святой отец оборвал, заявив, что едем мы по делу Святого Престола, и есть те, которые хотели бы нам помешать!
– Я могу чем-нибудь помочь, отче?
Е-мое, как она сказала, так мне на миг показалось, я нашу «партизанку Аню» увидел! Ну что за народ эти итальянцы – безалаберные, а религии коснешься, так железный порядок и дисциплина, хотя истово верующими их никак не назвать! Не все, конечно, такие – но эта вот, как услышала: «за Святой Престол», так уже хоть на костер или виселицу готова, как Зоя Космодемьянская. Или, если она все же агент, это школа показалась? Сиди пока и ни во что не лезь – вот и все, чем ты можешь помочь!
И тут она затараторила так быстро и эмоционально, что Маневич едва успевал переводить. А я, как понял, о чем речь, так вообще выпал в осадок. Нет, я знал конечно, что наши партизаны-гарибальдийцы не только подрывают поезда – тут пока с этим приходится осторожно, чтобы гражданские итальянцы под раздачу не попали, только если информация есть про немецкий военный груз – но и останавливают на перегоне, и вытаскивают из числа пассажиров немцев, если таковые есть, а также итальянских служивых, и, было пару раз, по наводке, местных предателей, фашистских функционеров – сам в таком участие принимал. Но чтобы о том стало известно в Риме, да еще какой-то девчонке, на севере не бывавшей? Или она все же агент СД?
– …очень аккуратные, даже вежливые. Раньше рельсы подрывали перед поездом, теперь же, чтобы лишнего вреда не причинять, просто бревно кладут на пути, и машинист уже знает, что надо остановиться. Тогда они идут по вагонам и немцев хватают и расстреливают там, у насыпи. А у военных могут лишь оружие отобрать, а могут тоже с собой увести – вы, сеньор, в мундире, это очень плохо! Но никого не грабят, хотя полиция и говорит, что это лишь бандиты. Или, я слышала, что это русские – но кто-то среди них и знакомых узнавал.
Да, с бревнами тоже история была. Как в очередной раз наши поезд остановили, дня за три до того, как мы в Рим отправились – меня там не было, но рассказали, – так к нашим тогда целая делегация: «Товарищи партизаны, а нельзя ли путь без нужды не ломать, ведь людям, а не немцам, тоже ехать надо – вы просто знак выставляйте, поезд и остановится». Мы, в принципе, тоже не против – взрывчатки у нас хоть и не дефицит, но и не изобилие, на немецкие воинские эшелоны не жалко, а на обычные поезда тратить зачем? Так и валили на пути камень или бревно, поезд остановится, идем по вагонам, проверка билетов, немцам въезд воспрещен! И участвовали в этом не только наши диверсы, но и, для поднятия боевого духа, бойцы нашей Третьей Гарибальдийской, и даже были случаи – местные «дикие» партизаны, кто сами по себе, но с нашими связь имели. И это именно наш почерк – Первая и Вторая Гарибальдийские, к востоку от нас, насколько мне было известно, поезда лишь взрывали, тоже стараясь гражданских итальянцев не трогать. Вообще, условия работы тут были, в сравнении с тем, что у нас, просто рай – немцы лишь в гарнизонах на станциях, ну еще иногда бронедрезины в патруле, а вся постоянная охрана и оборона железнодорожных путей – это итальянцы, и опыта не имевшие, и усердия не проявляющие.
Однако меня больше беспокоит, когда в Риме начнется? Если немцы одновременно и по всей Италии свой орднунг начнут наводить? Хотя если даже Роммель не в курсе, то есть вероятность, что последствия у фрицев не продуманы, в надежде, что итальянцы проглотят, нет немедленного плана все и везде брать под контроль. А значит, проскочим!
Проскочили. Утром, у Милана, видели эшелон навстречу, на платформах стояли «пантеры», из вагонов выглядывали немецкие солдаты. Еще один эшелон, что-то под брезентом. Немецкие перевозки от Ниццы до Капоретто были в разы интенсивнее, чем вдоль «сапога» с севера на юг. Надеюсь, что эти эшелоны попадутся диверсантам из Первой и Второй. И предвижу, что с наступлением часа икс придется массово ставить на дорогах МЗД, «минные поля». Ждет вас, фрицы, веселая жизнь – лучше сразу вешайтесь!
Не доезжая Турина, поезд остановили. Значит, наша телеграмма дошла. Вот в вагоне и знакомые фигуры в камуфляже, с автоматами ППС – Влад за старшего, меня узнал, идет ко мне. Ну все, мужики, на выход, конечная станция для нас!
И тут синьорина Лючия вскакивает, загораживает нас, как наседка цыплят, и кричит так, что слышно наверное, у паровоза. Понимаю лишь отдельные слова: «вы за народ?», «они двух немцев убили», «неправильно». Все прочие в ауте, даже Маневич и отец Серджио, а в вагоне вокруг начинается нездоровое шевеление и ропот. Что за черт?
Затем святой отец встает и тоже толкает речь. Народ успокаивается, синьорина тоже – но когда мы встаем, вцепляется мне в руку. Ладно, пошли тоже, разберемся и с тобой, чья ты птичка и на кого работаешь.
Выгружаемся с барахлом. Паровоз дает гудок, и вагоны мимо нас уплывают вдаль. Птичка-Лючия смотрит с удивлением, как я с нашими здороваюсь за руку – и командир группы подошел, тоже мне знаком, Олег Ярыгин, взводный из диверс-роты, раньше у Федорова был, и из его ребят, и даже из приданного взвода поддержки я всех наших, русских, знаю, а они меня. Улыбаюсь птичке – да, советский я, и теперь дома, а вот ты зря осталась, ехала бы своим путем! И по-русски, чтобы не поняла, просвещаю наших, что это за барышня к нам прицепом, и какие у меня подозрения на ее счет.
– А она кричала: «Если вы его, то есть тебя, хотите расстрелять, то и меня с ним тоже», – отвечает Влад. – Уважаю, однако! Ладно, проследим, чтобы без глупостей.
Впрочем, мы не звери, чтобы святого отца, Маневича, а теперь еще и даму двадцать километров до расположения пехом тащить – думаю, что и транспорт за кустами заготовлен. И тут наша барышня, взглянув на одного из наших бойцов, из местных, бросается к нему на шею, и дальше следует бурное объяснение. Это что еще за итальянский сериал?!
Сериал и оказался. Стали разбираться, выяснилось, что этот наш партизан и есть брат этой самой Лючии, и что именно он ее и вызвал сюда, отправив письмо из ближайшей деревни. Искренне полагая, что наша партизанская зона, «дойчефрай», и есть самое безопасное место для приличной девушки девятнадцати лет. Там в деревне какая-то их то ли тетушка, то ли бабушка, и можно было там жить – если не возьмут в бригаду, куда уж точно немцы не доберутся. Ладно, домой придем, озадачу особый отдел, чтобы разобрались, это хитрая игра с агентурной сетью или в самом деле итальянские страсти бушуют. Мне до того уже дела нет – поскольку барышня-галчонок, как я сказал, совершенно не в моем вкусе. И думаю, других забот сейчас будет полно!
Я оказался прав. Только добрались до расположения – нас уже новостями встречают! Штурм Ватикана слушали в прямом эфире, радисты динамик на поляну вынесли – лица у бойцов видеть надо, бунт ведь будет натуральный, если в бой не поведем! В штабе беготня, ор и обстановка контролируемого дурдома – ну это чисто по-русски, готовились, а все равно, как жареный петух клюнул, так оказалось, что внезапно. Ждем приказа с Большой земли, что нам делать дальше. А по большому счету, что мы можем? Спускаться с гор, выходить из леса на равнину – так немцы нас там танками раздавят. А на своей территории ни одного немца и так уже не осталось.
И тут святой отец оказался очень кстати. Я думал, будет он на контрах с нашим комиссаром и политруками – нет, такую речь толкнул перед строем! Мне после пересказали: что ваши командиры немцев ненавидят не меньше вас, но гораздо больше сведущи в военном деле, а потому слушайте их, как Господа нашего, в том, что касается битвы с черным воинством Адольфа Гитлера, продавшего душу дьяволу. И что месть – это такое блюдо, которое лучше кушается холодным.
Четыре дня было почти как по-прежнему. Вот только на железку ходили чаще, и уже не диверс-группами, а ротами, а однажды даже целым батальоном. МЗД пока не ставили, зато опробовали радиомины – очень удобно, не надо провод тянуть. И, спустив эшелон под откос, теперь обстреливали его из пулеметов и минометов, если предполагалось наличие живой силы, и в завершение брали штурмом, вскрывали вагоны, что ценное брали с собой, прочее поджигали или ломали. И у немцев явно не хватало сил пресечь наши безобразия – все, на что они оказались способны, это пускать вдоль дорог усиленные патрули, да выставлять караулы у мостов и тоннелей. Ну что нам после Полесья десяток тыловых фрицев? А числа с двадцать шестого – двадцать седьмого начались настоящие дела!
Наши прорвали немецкий фронт. И немцы отступали. Шли на запад, колоннами, не надеясь на железные дороги (может быть, южнее и ехали по ним, а у нас движение эшелонов почти прекратилось). Что может группа партизан против танкового или мотопехотного батальона? Многое – если не становиться открыто на пути!
Мы ведь знали многое. Опыт Афгана и Чечни перетек в методички, которыми учили здесь Осназ. И Кравченко был гением минной войны, в иной истории у Федорова он сумел с ноля создать и обучить диверсионный батальон – он был еще и отличным наставником и организатором. И рядом были мы, которые могли что-то подсказать, разъяснить. Эффект вышел убойный – для немцев.
Мы не трогали тоннели и большие мосты – они нужны будут нашим, на пути к французской границе. Но мостики через речки и овраги длиной до пятнадцати метров нам было дозволено не жалеть – в составе наших армий уже был на вооружении аналог танкового моста ТММ, на шасси Т-54. А еще есть водопропускные трубы, и обочины, на которые в этом времени еще не обращали внимание, и склоны, с которых можно вызвать обвал. Камнеметы, с зарядом булыжников поверх взрывчатки. Одновременный подрыв вдоль дороги нескольких зарядов, соединенных детонирующим шнуром. И конечно, обманки – явные следы раскопа на дороге, зарытые ржавые железки, на которые реагирует миноискатель, разбросанные по песку крошки тола, вызывающие тревогу у натасканных на взрывчатку собак. И системы неизвлекаемости – после горького опыта, немецкие саперы предпочитали подрывать обнаруженные мины, а не пытаться их обезвредить – пренебрегая тем, что после придется расчищать завал, заравнивать яму на дороге или восстанавливать мостик через овраг. Колонны едва ползли, потому что впереди шли саперы, обследуя не только полотно, но и обочины. Нередко с ближайшего холма раздавались выстрелы снайперов, и саперы падали мертвыми. Бывало, что колонна попадала и под минометный обстрел – до чего же технический народ итальянцы, уже в это время фермеры-единоличники обрабатывают свои участки с помощью тракторов и самоходных шасси с навесным инструментом, а уж автомобили-пикапы есть у каждого – и нетрудно разместить в кузове 82-миллиметровый миномет с достаточным запасом мин, и выставить на закрытой позиции целую батарею, а если повезет, то и заранее пристрелять цель. И в завершение на остановившуюся колонну налетали наши бомбардировщики. Взаимодействие партизан с авиацией, чему мало уделялось внимания в иной истории, здесь приносило свои плоды. Конечно, уничтожить врага полностью не удавалось – но такая задача и не стояла, требовалось лишь максимально замедлить его движение! Да, мы не могли отдалиться от предгорий, и у немцев оставались маршруты южнее, вдоль побережья – но их было недостаточно для такой массы войск. А наши наступали, висели у фрицев на плечах!
Двадцать шестого февраля нашими была взята Падуя. Двадцать седьмого – Верона. Двадцать восьмого – Брешия и Парма, бои шли на подступах к Болонье и Милану. Немцы откатывались к Генуе, и дальше, или на запад, к Альпам – или же от Болоньи к Флоренции и на юг. Сегодня капитулировала группировка, окруженная на полуострове Истрия. И Первая Гарибальдийская бригада, бывшая восточнее всех, соединилась с нашими и оказала им помощь в зачистке территории к северу от Бергамо и до швейцарской границы. Скоро Италия будет наша вся – мы побеждаем!

Прощай, Лучия, грустить не надо,
О белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао!
Я на рассвете уйду с отрядом
Гарибальдийских партизан…

Да простит меня автор этой песни, в иной истории сочиненной предположительно летом сорок четвертого, имя которого так и осталось неизвестным! Тем более что первоначальный (итальянский) вариант звучал совсем по-иному – я же знаю ее в том виде, в каком исполняли Муслим Магомаев и Дин Рид. Эта песня, которую я и Валька изобразили под гитару в нашем кругу уже после возвращения из Рима, буквально за два дня стала чем-то вроде гимна Третьей Гарибальдийской – а после, наверное, будет и всех трех наших Коммунистических Гарибальдийских бригад.
И ладно, что меня сочли автором. Но эта Лючия с чего-то решила, что песню я посвятил ей! После того как святой отец поклялся, что и она и ее брат – не подставы, он не только сам исповедывал обоих, но и поговорил с кем надо, установив достоверно, что они оба, по крайней мере, те, за кого себя выдают, а не засланные герр и фройляйн, и наши особисты подтвердили – так эта бисова девчонка умудрилась вытребовать себе место в нашей роте диверсов, не бойцом, конечно, а на кухню. Но ходит на все утренние тренировки и пробежки, когда я командую, даже пытается что-то изображать по русбою, а еще считает своей персональной обязанностью кормить, обстирывать, обшивать и лично меня, а заодно Вальку и Скунса. Хотя уже многие в бригаде на нее заглядываются – «та самая, про которую поют».
Галчонок, ну не в моем ты вкусе! Найдешь еще ты своего итальянца. Была бы ты рослее, фигуристее, светловолосая и синеглазая… Хотя здесь, в Италии, такие тоже встречаются, и на юге, со времен норманнов, Сицилией владевших, и на севере – наверное, кровь лангобардов. Завтра я уйду, куда позовет меня приказ, может быть, вообще на другой край континента. За последние полгода было – Висла, Нарвик, Будапешт, Зеелов и здесь. Ну вот, уже в штаб вызывают – что на этот раз сделать надо и где?
«Я на рассвете уйду с отрядом – и позабудешь ты меня!»

Рим, 1 марта 1944 года 
Все в руках Господа Нашего. И если он не вмешивается, значит, все происходит по Его плану, которого людям знать не дано!
Папа Пий XII произносил эти слова-молитву, стараясь не замечать, что происходит вокруг. Одиночная камера в подвале, без всяких удобств – что ж, и в давние времена в жизни пап такое случалось, но это были грешники, замаравшие высокий сан неподобающими поступками, или слабые в вере. И если Господь посылает и Церкви, и лично ему испытание, надо постараться выдержать его с честью, а что еще остается?
Его выдернули на допрос утром. Или в ту же ночь, как привезли – в камере не было окон, лишь электрический свет. Навстречу по коридору эсэсовцы тащили человека в мундире его, Папской гвардии – бессознательное тело, оставляя по полу кровавый след. Папу привели в допросную, пол и стены в матовом кафеле, видны следы крови. Кроме следователя был переводчик и еще двое рослых эсэсманов, держащие в руках куски резинового шланга. Папа подумал, какие все же немцы варвары и мужланы – в инквизиции с давних времен было принято сначала увещевать допрашиваемого словесно, и лишь при отказе пытать, ведь искалечить человека – это грех, и хотя ради благой цели Бог простит, но лучше все же избежать этого, если есть возможность.
– Имя?
– Вам оно известно, – тут Папа хотел по привычке добавить «сын мой», но сдержался. Много чести!
– Отвечать! – пролаял немец. – Иначе вас будут бить до тех пор, пока не прекратите паясничать! Отвечать на вопросы правдиво, четко и быстро. Имя?
Вопросы сыпались градом. Что Папа может сказать по поводу своей антигерманской деятельности? Укрывательство евреев от германского правосудия, организация вооруженного сопротивления немецким военным властям, подстрекательство к бунту, вступление в связь с враждебными рейху державами, призывы к беспорядкам среди граждан рейха и даже военнослужащих германской армии. Странно, но Папа почувствовал облегчение, и даже свое превосходство. Ведь все, что ставил ему в вину этот надутый индюк в немецком мундире, входило в прямые обязанности Папы как наместника Божьего на земле! А значит, все обвинения сейчас были не против него, человека, Эудженио Пичелли, носящего сейчас титул Папы именем Святого Престола – а против самой христианской веры! И Бог точно не оставит его своей милостью – а если придется принять смерть, что ж, посмотрим, есть ли на самом деле райские врата?
Немец орал и даже бранился. Но отчего-то не приказывал солдатам бить. И продолжал донимать своими глупыми вопросами. Вам нужны тайны, и деньги Святого Престола? Глупцы – ведь Папы уже века жили в соседстве с алчными правителями, и не один из королей, наверное, подумывал, не поступить ли с Церковью, как французский король Филипп Красивый с тамплиерами, – вот только и он после прожил очень недолго, а на Францию обрушилась Столетняя война! И не было в Риме людей, излишне доверчивых и наивных, не искушенных в европейских интригах и прочих тайнах парижских и мадридских дворов. А меры предосторожности, если среди королей найдется алчный идиот, были давно уже отработаны. Тем более когда слухи о возможном святотатстве были еще месяц назад. Можете копаться в книжной пыли Ватиканской библиотеки – вся действительно важная информация разбита на части и спрятана очень далеко. И даже я не знаю, где – а людей, кто этим занимался, нет сейчас в Риме и вообще в Италии! И конечно, к этой информации относится все о финансовых источниках и движении денег Церкви. Вы не получите от меня ничего, даже если бы я и хотел вам сообщить все нужные сведения. Лишь какие-то обрывки, для вас совершенно бесполезные.
– Позаботиться о своей собственной судьбе вы можете? – спросил немец. – Если, согласно догмату, Папа непогрешим, то все им сказанное – это слова от лица Бога, ну если только сам Христос не явится и не опровергнет. Завтра вы заявите, что скорбите о чудовищном недоразумении, случившемся между Святым Престолом и германской армией. Что всему виной подрывные еврейские элементы, проникшие в Папскую гвардию и даже в ряды священства Ватикана. Когда же солдаты рейха пытались изъять подлинных врагов Христа и Веры, то эти агенты Сиона и Москвы начали стрелять, что вызвало ответный огонь. Вы, ваше святейшество, заявите, что именно германская армия сейчас является подлинно Христовым воинством, защищающим наш цивилизованный мир от вторжения диких орд русских безбожников-большевиков. Можете сослаться на явление вам хоть самого Господа, сказавшего это. И добавьте о факте вашего добровольного перехода под защиту германских военных властей. После чего вы можете вернуться в свой дворец в Ватикане – или, до завершения ремонта там, в любой другой в Риме, по вашему выбору. Конечно, под охраной германской армии, которой вы единственно доверяете заботу о безопасности вашей персоны. Вы сожалеете о пролитой крови, но призываете итальянцев и весь христианский мир сплотить ряды против русской угрозы. К нашей взаимной выгоде – полагаю, что согласиться с нашими условиями и вернуться к своему прежнему почетному положению лично для вас куда привлекательнее, чем подвергнуться физическому воздействию в этой камере, после чего ваш труп похоронят в безымянной могиле, а то и вовсе бросят бродячим псам. Отчего вы смеетесь?!
– Вашей глупости! – ответил Пий. – Вы верите, что все можно вернуть назад? После того, как весь мир слышал мое воззвание? После того, как вы залили Рим кровью? И разрушили десятки, если не сотни, святых мест, убивая священников, монахов, прихожан? Думаете, это забудут и простят? И сочтут вас святым воинством – после совершения вами дьявольских обрядов? Здесь, в Италии, достаточно многие прошли русский фронт и знают, что русские уже не безбожники, что священники их веры, иной, чем наша, но безусловно христианской, напутствуют перед боем русских солдат. Вы думаете, что если я скажу, что черное – это белое, день – это ночь, а солнце – это луна, кто-нибудь поверит?
А-а-а!! Когда бьют резиновым шлангом, это очень больно! Папа рухнул на кафельный пол, на бок, сильно ударившись локтем, подкованный сапог врезался в живот, шланг снова опустился на плечо.
– Довольно, – сказал следователь, – пока. Ваше святейшество, будьте благоразумны. Ваше дело – сказать то, что мы укажем. А сколько из услышавших поверят, будет видно. Вы все равно согласитесь, после того как вас будут подвергать очень болезненным процедурам – отказываясь сейчас, вы всего лишь причиняете вред своему здоровью.
Солдаты вздернули Папу на ноги, усадили на скамью, привинченную к полу. Появился немец в белом халате, с чемоданчиком – открыл, разложил на столике блестящие инструменты. Но согласиться значило бы самому снять с себя святой венец – тысячи лет назад христианские мученики шли на арену со львами за меньшее! Господи, прими душу слуги твоего!
Ударов больше не было. Пий XII приоткрыл глаза и увидел, что немцы вытянулись по стойке смирно. В допросную вошел еще один немец, очевидно, главный – хотя он был в штатском. И следователь, и солдаты, и врач по одному его приказу поспешно вышли вон, остался лишь переводчик.
– Приношу извинения за глупое усердие своих подчиненных, – сказал немец, садясь в кресло следователя. – Вы заботитесь о душах всех нас перед Богом, ну а я должен думать о безопасности моего государства. И мой долг всего лишь получить от вас ответ на пару вопросов. По возможности, без насилия, если, конечно, вы будете благоразумны. Мы не звери, ваше святейшество, просто работа у нас такая. Я предпочел бы договориться по-хорошему – поскольку лично для меня смотреть на процесс удовольствия не доставляет.
– Будьте вы прокляты, – ответил Папа. – Впрочем, вы все прокляты уже. Вас ничто не спасет – и ваш рейх, и вашего фюрера тоже.
– С вашей помощью, ваше святейшество? Смеете обвинять нас в нарушении конкордата, а сами организуете заговор против фюрера с целью его убийства. Согласитесь, что одно это уже давало нам право на любые действия в ответ!
– Я не понимаю, о чем вы говорите. Да, ваша политика, особенно по отношению к евреям, часто подвергалась критике среди наших иерархов – в частных беседах. Но никаких действий Святой Престол не организовывал. Хотя не могу исключить, что отдельные люди нашей веры могли решиться. Причем после вашего нападения вероятность этого сильно возросла.
– Мы еще вернемся к этой теме, ваше святейшество. И боже вас спаси, если вы мне солгали. Не трудитесь клясться хоть всеми святыми сразу – мы оба хорошо понимаем, что такое политическая целесообразность. Вопрос второй – за день до штурма у вас был посланник от русских. Что они от вас хотят и о чем вы договорились?
Ложь – это грех. Но если во спасение, да еще тем, кто презрев Бога, служит всеобщему врагу?
– Раздел власти и влияния, – ответил Пий XII. – Сталин обещает Церкви сохранение всех ее прав и собственности, в обмен на лояльность. И когда русские займут Италию, а сомневаться в этом сегодня может лишь глупец, то они оставят Церковь в прежнем состоянии, при условии признания ею власти коммунистов.
– И каков был ваш ответ, ваше святейшество?
– А какой он мог быть, по-вашему? – ответил Папа. – Или вы думаете, что русские, захватив эту страну, при нашем отказе, поступили бы со Святым Престолом иначе, чем вы?
Немец молча нажал кнопку. Солдаты увели арестованного, а группенфюрер Рудински еще минуту сидел, размышляя. Сказанное Папой казалось весьма правдоподобным, о чем еще со Святым Престолом мог договариваться советский эмиссар? Но вот таким ли был ответ Папы?
Святоша прав – в ближайшие годы, если не десятилетия, и Европа, и Латинская Америка будут для немцев очень неуютным местом! И Москва, даже если это первое время окажется подвал на Лубянке, станет куда безопаснее Берлина – уж в СССР католики не достанут, особенно если русские окажутся заинтересованы в сохранении его, Рудински, жизни и здоровья. Но тогда будет в высшей мере глупо им мешать, да еще в таком деле – если заподозрят в двойной игре, то никакие заверения в собственной ценности, связи и архивы не спасут!
Но отчего же русские еще тогда, при встрече, не настояли на безопасности Папы? Значит, не были уверены в исходе переговоров! И могли считать, что при отказе, новый Папа будет сговорчивее? Так принял Папа русское предложение или нет? И ведь не проверить – та встреча точно была без свидетелей, а тем более документов! «Казнить нельзя помиловать» – где поставить запятую? Если Папа согласился, то он категорически нужен русским живым – а если отказался, то наоборот. И ведь не узнать никак – сам же назначил встречу в Берлине! Попробовать выйти на русских здесь – нет, и голову можно запросто потерять, и большой риск засветиться. А если через армейцев, по их каналам? Нет, через оговоренную квартиру в Берлине будет быстрее. Значит, так тому и быть!
Ну а Папу – запихнуть в такое место, где он будет в недосягаемости и безопасности. Хотя бы на остров Санто-Стефано, где, по иронии судьбы, сидел этот Конрад Кертнер, русский посол в Ватикан! Пока у партизан нет флота. И в предвидении, что первый приказ от русских будет: обеспечить Папе свободу или снять эту фигуру с доски. Что ж, так и будет – достаточно одного кодового сигнала, чтобы приказ здесь был исполнен.
Ситуация анекдотичная – он, группенфюрер СС, особо доверенное лицо рейхсфюрера, ждет указаний от русской разведки? Но когда рушатся империи и меняется мировой порядок, возможно и не такое. А после завершения этой войны в Европе изменений будет побольше, чем после падения Рима полторы тысячи лет назад.

Капитан Юрий Смоленцев, Брюс. Северная Италия, 6 марта 1944 года 
Наши скоро Берлин будут брать, а мы тут в Италии застряли!
Я уже по-итальянски научился понимать, спасибо Лючии! Когда я в расположении – ходит за мной хвостом и болтает непрерывно. Причем если поначалу я ни бельмеса не разбирал ее речь, а она по-русски аналогично – то теперь мы общаемся на каком-то суржике или «пиджине», смеси русских и итальянских слов и грамматических форм. А грамотности меня учит Маневич, по вечерам – после того, как я продолжаю натаскивать его рукопашке, теперь один раз в день, а не два.
Зачем мне итальянский? А что делать, если теперь наша Третья Гарибальдийская (четыре полнокровных батальона плюс пятый запасной, резерв и «учебка», плюс разведывательная и диверсионная роты, еще тылы, и даже автохозяйство, три десятка машин разных марок) входит в состав армии Итальянской народной республики, с Временным революционным правительством в Венеции, куда первого марта торжественно въехал товарищ Пальмиро Тольятти? Кроме наших Красных бригад армия включает добровольческий горнострелковый корпус, две дивизии, которые товарищ Тольятти сформировал на советской территории из итальянских военнопленных, проявивших сознательность, и еще несколько дивизий регулярной королевской армии проходят переформирование, готовясь на фронт.
Я наконец понял итальянцев. Они не более религиозны, чем мы, в обыденной жизни – просто вера входит в их систему базовых ценностей, и человек без веры в их понимании, примерно как для нас «лицо нетрадиционной сексуальной ориентации», вроде как и неполноценный, положиться на него нельзя. Ну а таковые лица, желающие и нормальных людей подмять по своему образу и подобию, – примерно так в глазах итальянцев выглядят немцы, устроившие ватиканский погром. И жить по их правилам, жить даже просто с ними рядом – ну никак нельзя!
Первого марта наши взяли Милан. Третьего – Турин и Геную. Немцы, не сумев протиснуться к Альпам, откатывались уже на юг. Наша встреча с наступающей Советской армией произошла просто и буднично, спасибо штабам – заранее озаботились: место встречи, опознавательные, обстановка на карте, командиры наших передовых подразделений знали уже, что мы здесь – так что обошлось без недоразумений. И конечно, мы сберегали нашим тылы и фланги, очищали территорию от фашистских недобитков. Тут ведь, в противовес нашим, «красным», были и «черные» бригады – банды фашистских ублюдков вроде «эскадронов смерти», противопартизанских карателей, набранные из люпменов, отморозков, не верящих ни в бога ни в черта. В знакомой нам реальности все они были полностью уничтожены, в отличие от всяких там «Галичин». Ох и добр же был товарищ Сталин, отвешивая пойманным бандеровцам всего-то червонец на Колыме, чтобы после они маршировали на парадах ветеранов СС, итальянцы со своими предателями обошлись куда как справедливее! Но они были каратели, а мы спецназ – против нас им не хватало умения воевать на местности, тактической подготовки, да и опыт у них был куда меньше, чем у немецких егерей.
Наши идут на запад, к альпийским перевалам. И на юг, к Флоренции. А мы посреди застряли, в Генуе – городе, который Данте восславил, что «в аду генуэзец на генцуэзце сидит». В те времена говорили, что истинный генуэзец ради гроша прибыли родного отца или брата в рабство продаст и еще будет этим хвалиться, вот где протестантская мораль родилась – и я в это охотно верю, судя по недавнему совсем фарсу с Итальянской социальной республикой, она же Туринская. При чем тут Турин, непонятно, доподлинно установлено, что все действующие лица в Генуе сидели – наверное, «чтоб никто не догадался».
Кравченко предположил, что это все авантюра англичан – варшавский сценарий решили повторить, мы войдем, а у них уже «законное правительство» готово: «Спасибо, рашен, вы хорошо поработали, а теперь домой!» При поддержке генералов и Папы шанс был абсолютно реальный. Вот только настроения в армии были откровенно левыми, а Церковь в тот момент была более склонна к союзу с нами – сужу по нашему святому отцу, который отлично ладит и с Кравченко, и с Маневичем, и совершенно не препятствует ни боевой, ни политической подготовке личного состава. В итоге, «генуэзских туринцев» даже на мучеников не хватило, когда их сгребли немцы – и, на удивление, не расстреляли, а назавтра главой «соцреспублики» был объявлен Муссолини! И кончилась «законная власть» – кто помнит, как народ в Риме и всей Италии праздновал свержение дуче, тот меня поймет – а «правительство» было обречено теперь на роль канцелярии при немецком генерал-губернаторе Достлере!
Единственной боевой единицей, поднявшей флаг ИСР на целые сутки, был крейсер «Алжир», стоявший в Генуе, что любопытно – француз, а не итальянец! Этим-то что надо – уж точно уши британского УСО видны! Или правда, что крейсер, с экипажем в девятьсот человек, захватили пятеро итальянских офицеров, поднявшихся на мостик – как нам рассказывали после? Но странно, что немцы, назавтра корабль отбив, вроде бы никого из экипажа не расстреливали, уж об этом они, для устрашения, всегда широко объявляют! И ушел «Алжир» в Тулон, сразу, как только все завершилось – может, и вся эта республика не английской, а немецкой провокацией была? Уж не наш ли знакомец герр Рудински работает?
В Генуе, всемирно известные верфи «Ансальдо», где строилась большая часть итальянского флота и сейчас стоят линкоры «Рома» и «Имперо» (оба достались нам в целости, немцы взорвать ничего не успели) и авианосец «Аквила». А наша Третья Гарибальдийская расположилась частью там, частью в Специи. Красные флаги над боевыми кораблями, красные ленточки и повязки у матросов – ну прямо Кронштадт семнадцатого года! Разговор есть, что нас собираются переформировывать в морскую пехоту – для будущих десантов на Корсику, Сардинию, Сицилию, Мальту. Но что очень любопытно мне: точно знаю, что прибывает вся наша рота, подводный спецназ СФ. Значит, по прямому профилю предстоит работать, встретиться под водой с людьми Боргезе? В Специи как раз «Чезаре» стоит, который в иной истории «Новороссийск». Знаю, что был этот подводный князь откровенной сволочью – в его «соединении МАС» идеологией был самый черный фашизм. Скорцени у меня в списке уже есть, теперь и Боргезе упокоить? Да ведь и у немцев «соединение К», их подводный спецназ, уже есть!
А вот опыт наш – вряд ли. Так что мы, как пионеры, всегда готовы!
Лючия, галчонок, ну не в моем ты вкусе (хотя этого я тебе не скажу). Просто будет завтра приказ возвращаться – и не увидишь ты меня больше. Ну а что было между нами тогда – так моральный кодекс бойца советского спецназа монашества не включает. Да и черта с два мне разрешат на иностранке жениться. И не приживешься ты у нас, цветок теплолюбивый – знаешь, какие морозы там зимой? Нет, белые медведи по улицам не ходят, а вот снег есть, и много. И кухня у нас непривычная.
Ну не плачь! Я же пока еще здесь.

Берлин, Принц-Альбрехтштрассе, кабинет рейхсфюрера СС, 6 марта 1944 года 
– Ну здравствуй, Руди! Прочел твой доклад. Ты понимаешь, что если бы ты не был моим другом, то я приказал бы немедленно арестовать тебя за пораженческие настроения?
– Я всего лишь назвал вещи своими именами, Генрих. Или ты предпочел бы сказки о том, как все хорошо, когда русские ломились бы уже в твою дверь? Ватикан был даже не преступлением, а ошибкой. Боюсь, что последней – совершить еще одну мы просто не успеем.
– Жаль Карла. Кто ж знал, что эти трусливые итальянцы ради своего Папы способны на такое? Мы явно их недооценили.
– К чертям итальянцев! Самое страшное, Генрих, что мы сами убили свой последний шанс. На то, что удастся заключить мир, пусть даже капитуляцией, как в ту войну – но перемирие будет объявлено на рубежах, где стоит наша армия, у нас останется своя территория. Шанс был дохлый – но теперь нет и его. Никто не будет с нами разговаривать, пока не сотрут в порошок, и лишь после объявят выжившим свои условия. Даже бежать некуда – для Аргентины, Бразилии, Уругвая мы теперь враги. А наш ефрейтор, узнав про то, лишь сказал: «Отлично, у малодушных отныне нет соблазна изменить – остается или победить, или умереть».
– Надеюсь, что ты понимаешь, Руди, мы солдаты и обязаны исполнять свой долг. Пока жив наш фюрер.
– Я это понимаю, Генрих. Очень хорошо понимаю.
– Как тебе удалось так легко провернуть дело в Генуе?
– Психология, Генрих. Люди всегда с большой охотой верят тому, во что им хочется верить. А уж любой политик желает, чтобы его считали сильным и влиятельным. Этим, кто объявили себя «правительством», было настоящим бальзамом на душу услышать, что в их распоряжении тяжелый крейсер. После того, как ни одна дивизия, ни один корабль даже не двинулись в ответ на их приказы, вопреки всем обещаниям командиров.
– Однако же ты рисковал, Руди. Самовольно поднять на военном корабле Еврорейха неизвестно чей флаг – это серьезное преступление. Не завершись твоя авантюра успехом… И вывод боевой единицы, пусть даже временный, из состава флота…
– Генрих, ты отлично знаешь, что еще после убийства нашего «берсерка» Тиле с французских кораблей выгружен весь боезапас, кроме зенитного. Снаряды главной и противоминной артиллерии, торпеды, даже стрелковое оружие экипажа – все это хранится на берегу под нашим караулом, так что назвать французов полноценными боевыми единицами никак нельзя. И у меня физически не было времени на долгую игру – результат был нужен немедленно. В то же время я не мог привлечь кого-то из итальянцев – велик был риск утечки информации. Ну а французы в Генуе были чужие. И так уже пришлось разыграть «захват корабля группой патриотичных итальянских офицеров», среди которых, если честно, не было ни одного итальянца. Ну, а тряпку на мачте можно было стерпеть одни-двое суток. Глупцы поверили и попробовали связаться – дальше было дело техники. И в завершение – предложение всей компании: или подвергнуться суду военного времени по обвинению в государственной измене, или полное и искреннее сотрудничество. Впрочем, наиболее интересных я изъял – протоколы их допроса в папке, приложенной к докладу.
– Прочел. И думаю, не поторопился ли ты? Если британцы так жаждут влезть в Италию – пусть бы их люди вступили с русскими в конфликт?
– К сожалению, таких указаний я не получал. И теперь уже не переиграть.
– Ладно, старый друг. Сейчас я хочу поручить тебе еще одно дело. Генуя показала, что оно тебе вполне по силам.
– Что на этот раз?
– Еще один заговор с целью убийства нашего обожаемого фюрера.
– Кто? Есть улики?
– А вот это, дорогой Руди, ты мне и предъявишь. Предупреждаю, что положение очень опасное – вдруг заговорщикам удастся осуществить свое гнусное дело? Что ж, тогда нам останется лишь отомстить, чтобы никто не ушел от возмездия. Предполагаю, что все мерзавцы из верхушки армии – эти генералы спят и видят, как после берут власть и расправляются с неугодными им. Ты хорошо меня понял?
– Один вопрос, Генрих. Месяц назад, в этом же кабинете ты говорил мне противоположное. Что мы никоим образом не заинтересованы в…
– Это было до Ватикана, Руди. Кто ж знал, что на нас ополчится весь мир? И теперь наш лично шанс спастись – лишь если кое-кто умрет.
– Критический срок исполнения?
– Чем раньше, тем лучше. Пока Германия еще не стерта с географической карты. А это неизбежно случится, когда русский каток двинется с Одера дальше.
– Станут ли русские с нами разговаривать? И что мы можем им предложить – кроме того, что они могут взять сами?
– А это уже не твоя забота, Руди. Ты только сделай свое дело – и поверь, что Германия тебя не забудет!
«Не забудет, – подумал Гиммлер, когда за Рудински закрылась дверь, – войдет твое имя в анналы истории, только вот в каком качестве? Ты уж прости, старый приятель, но в таком деле свидетелей оставаться не должно!
И с чего ты решил, что мы будем договариваться с русскими? Британцы с янки очень не хотели бы отдавать Сталину Европу, но любое соглашение с фюрером для них – это потеря лица! Что ж, в этом вопросе мы охотно пойдем навстречу. Что выберут англосаксы, если мы предложим им альтернативу: или наша односторонняя капитуляция перед ними, или русские орды первыми войдут в Париж? И что останется Сталину, когда на Одере встанут уже британские томми?
А ты, Руди, не обессудь. Ты был настоящим другом и очень ценным инструментом. И я никогда не стал бы, при ином раскладе… но уж очень крупная игра идет, так что прости».
Гиммлер не был бы так спокоен, если бы узнал, о чем в эту минуту думает группенфюрер Рудински: «Считаешь меня всего лишь исправным служакой, Генрих? Что ж, служакам тоже хочется жить. И в твоем плане не учтена одна важная деталь – мой контакт с русскими. А потому, возмездия не будет! Вопрос лишь технический: русские настаивают, чтобы ефрейтор был передан им живым».

Вместо эпилога. Берлин, рейхсканцелярия, 7 марта 1944 года 
– Мерзавцы! Трусы! Мне не нужны ваши оправдания! Мне нужна лишь победа! Отчего русские еще не сброшены в Одер? Манштейн, вы дурак или предатель? Я дал вам все самое лучшее, что еще осталось у Германии! Если верить вашим докладам, то вы успели уже дважды уничтожить всю русскую армию, так с кем вы там воюете, черт побери? А вас, Гудериан, я назначил начальником ОКХ в надежде, что ваш полководческий опыт принесет нам успех – как вы можете даже задумываться о возможности сдать русским Берлин?! Что это – глупость или измена?
– Мой фюрер, если русские начнут наступление такой же силой, как на Висле, мы их не удержим. Наш единственный шанс – это навязать маневренное сражение на своей территории, когда у противника будут растянуты коммуникации и мы будем локально сильнее. Но для этого нужно большее пространство, чем пятьдесят километров от Зеелова до Берлина. Причем Берлин должен будет превратиться в осажденную крепость, даже в полном окружении связывающую значительные силы русских. И когда славянские варвары будут измотаны, мы нанесем решающий массированный контрудар. Здесь приведены все обоснования и расчеты. Стоя в обороне, мы неминуемо проиграем – русские показали, что они хорошо умеют взламывать самые сильные рубежи.
– А Зеелов показал, что они научились и искусству подвижной войны. Вы утверждаете, что ваш план принесет успех? Хорошо – но тогда я останусь здесь! И вы все, вместе со мной – если, по вашим утверждениям, «крепость Берлин» неприступна!
– Мой фюрер, мы как верные солдаты Германии подчинимся любому вашему приказу. Но смею заметить, что управлять всеми вооруженными силами рейха из окружения невозможно! Также и вы гораздо лучше воодушевите германский народ к сопротивлению русскому нашествию, находясь, например, во Франкфурте-на-Майне!
– Что ж, я подумаю. А чем вам не нравятся Штутгарт, или Бонн?
– Мой фюрер, Бавария находится под угрозой русского вторжения! А северо-западные земли подвергаются наиболее интенсивным американским бомбардировкам. Полагаю, что даже временная столица Германии должна быть равноудалена от этих опасностей.
– Вы понимаете, что если ошибетесь, то смертный приговор вам подписывать буду уже не я, а русские?
– Мой фюрер, Варшава в тридцать девятом держалась в осаде двадцать дней. Поскольку германская армия гораздо боеспособнее каких-то поляков, то смело можно рассчитывать, что Берлин продержится три месяца. При условии что будут в достатке боеприпасы и продовольствие – об этом надо подумать уже сейчас! И хотел бы заметить, что если мы хотим встретить русское наступление полностью готовыми, с точки зрения управления войсками, то начать передислокацию высших учреждений и штабов надо уже завтра!
– Мы сильны, как никогда, запомните это! Когда Германия стоит у последней черты и нет дороги назад. У нас еще хватает солдат – можно снизить призывной возраст еще на год, пятнадцатилетние вполне пригодны для службы в ПВО, а шестнадцатилетние для фронта! И прекратить разброд и шатания – после римских событий все католики должны будут принести мне особую присягу, определившись, кого они считают выше – своего бога или меня! Наши враги еще узнают истинно германскую ярость, будут ползать у наших ног, моля о пощаде! Кого вы считаете достойным – на должность коменданта осажденной «крепости Берлин»?
После генералов Гитлер принял Шпеера, рейсхминистра вооружений. Тот, не говоря ни слова, положил на стол докладную записку, основанную лишь на анализе экономического положения Германии. Фюрер кинул взгляд на первое предложение документа и бросил министру одно лишь слово:
– Вон!
Доклад начинался со слов: «Война проиграна». Настроение испортилось окончательно – любой, вызванный для беседы наедине, обязательно желает сказать что-то крайне неприятное!
Серое низкое небо сочилось дождем. Что было хорошо – меньше вероятность бомбежки. Хотя Берлин, имея мощное ПВО, пострадал гораздо меньше, чем многие германские города – два дня назад несколько сот американских бомбардировщиков сравняли с землей Дуйсбург. Возле рейхсканцелярии стояли восемь «маусов» – после зееловских боев, Гудериан, сохранивший должность генерал-инспектора панцерваффе, решительно воспротивился производству «этих бесполезных монстров», настояв отдать ресурсы и производственные мощности даже не «пантерам», а «юбер-мардерам» – мощная пушка 88/71 на шасси от чеха-38, без башни, совершенно открыто, так что расчет при стрельбе располагался даже не на машине, а на земле рядом. Эти машины, в массе идущие на вооружение фольксштурма взамен многоствольных реактивных «пианино», по замыслу Гудериана, должны были иметь успех даже против новых Т-54 с десятисантиметровой пушкой – конечно, при условии своего численного превосходства. Смешно, но на эту идею конструкторов рейха натолкнул французский безбашенный танк – который лягушатники так и не сумели довести, все эти прицелы и привода, идеально работающие на полигоне, требовали едва ли не ежедневной выверки во фронтовых условиях, плохо переносили даже пыль, не говоря уже о пулях и осколках. Пришлось заменить автоматику живыми солдатами. Потери среди экипажей будут ужасающие, но и русским придется платить настоящую цену!
Спал фюрер очень плохо, хотя личный врач, как положено, дал снотворное – так повелось с тех пор, как дела на русском фронте пошли под откос. Гитлеру снился победный, ликующий Берлин, парад войск у Бранденбургских ворот в годовщину победы. И бронзовые полководцы и короли смотрят на своих потомков из Аллеи Побед! Вот только что это за статуя там, на холме в Трептов-парке?
Что?! Это русский Солдат-Победитель? И войска, идущие парадным маршем по берлинским улицам и площадям, – русские? Хотя в конце, за победителями, плетется и жалкий строй какой-то фольксармее? И народ ликует – берлинцы, мерзавцы, предатели германской расы! Отчего вы не умерли все, во славу Германии, на развалинах Берлина!
Картинка сменилась. Москва, Красная площадь, и тоже парад, колонны войск, огромные танки с непривычно длинными пушками, многоколесные бронемашины, какие-то трубы на тягачах. Самолеты в небе, похожие на наконечники стрел – реактивные? Русский вождь вступает с трибуны – а после он сам, во главе своих генералов, возлагает венок к огню, «в память всех павших на той войне». Значит, не зря умирали германские солдаты, сильно убавив русское поголовье! Но неужели нигде в мире нет парада во славу меня и моего дела?!
Московская улица. Идут с десяток человек, грязного и неопрятного вида, неровной шеренгой, держат сине-желтую тряпку. И вразнобой кричат: «Слава Украине, героям слава!» А при чем тут Германия? А, на одном из этих надето что-то отдаленно похожее на мундир солдата вермахта. И: «Галичина, вперед!»
Появляются русские полицаи. Кто-то из сине-желтых (у каждого есть в одежде что-то этих цветов) пытается бежать, его догоняют, валят лицом в асфальт, бьют ногами под ребра. Того, кто в мундире, бьют поддых, затем по шее, и с руганью тащат в полицейский фургон. Остальных туда же, выломав руки за спину, лишь женщину, толстую визжающую блондинку, волокут за ноги, как мешок. Плюют на желто-синюю тряпку, демонстративно вытирают об нее сапоги. Не знают орднунга – в рейхе задержанных быстро упаковали бы, не отвлекаясь на эмоции, а били уже в гестапо, потом. И тряпку бы взяли, как вещественное доказательство – хотя один из полицаев возвращается, брезгливо берет за край и волочет к фургону. Полицейские уезжают, собравшаяся на тротуаре толпа расходится. И это все?!
Наутро Гитлер был взбешен так, что никто не решался лишний раз попасть ему на глаза. Двести батальонов берлинского фольксштурма проходят обучение – мало! Каждый берлинец, в возрасте от пятнадцати до семидесяти лет, должен взять в руки оружие, если русские попробуют войти в его дом! А что у нас с «оружием возмездия» – ракеты Фау-1 уже прошли испытания? Если германская раса не сумела покорить даже диких славян, она не имеет права на существование! И если нам придется сойти со сцены, мы так хлопнем дверью, что в ужасе вздрогнет весь мир! Что у нас с химическими боеприпасами? Мы нанесем по русским и британцам массированный воздушный, ракетный и артиллерийский удар! Что значит – нет достаточного количества химических авиабомб и боеголовок ракет? Срочно изготовить! Мы завалим Лондон нашими Фау с зарином! И я приказываю нанести самый мощный бомбовый удар по Москве, Ленинграду, Киеву, Будапешту, да хоть по Стокгольму! Если у самолетов не хватит бензина долететь до Москвы и вернуться, пусть летят в один конец, германский воин должен быть готов к смерти ради своей страны! Все химические запасы, что есть в германских арсеналах, должны быть выпущены на головы врагов! Я приказываю нанести этот удар возмездия в день моего рождения, двадцатого апреля! Всякий, кто будет саботировать этот приказ, – изменник, подлежащий казни вместе со всей семьей!
Да, по Стокгольму тоже! Думаете, я не знаю, что многие… даже иные из присутствующих здесь уже запасли шведско-еврейские паспорта? Так вот, сбежать не удастся никому! Если я намерен до конца выполнить свой долг перед Германией – то я не потерплю, что кто-то попробует уклониться! А что будет после – да сжалится над нами небо!
В завершение Гитлер особым приказом даровал категорию «почетного арийца», то есть, по сути, причисление к высшей арийской расе, всему личному составу дивизии СС «Галичина». Эта дивизия, уже разбитая русскими под Варшавой, но восстановленная и пополненная до штата, входила сейчас в гарнизон Берлина.

Врата победы

Благодарю за помощь:
Сергеева Станислава Сергеевича, Павлова Сергея, Лебедева Юрия, Бондаренко Александра Александровича, Николаева Михаила Павловича, Толстого Владислава Игоревича, Бурматнова Романа, Сухорукова Андрея и читателей форумов ЛитОстровок и Самиздат под никами Тунгус, StG, BVA, Old_Kaa, DustyFox, НФе, omikron и других – без советов которых, очень может быть, не было бы книги. И конечно же, Бориса Александровича Царегородцева, задавшего основную идею сюжета и героев романа. 
Также благодарю и посвящаю эту книгу своей жене Татьяне и дочери Наталье, которые не только терпимо относились к моему занятию, но и помогали чем могли. 

Лазарев Михаил Петрович Время поначалу не определено. И место тоже 
На подводной лодке командир – первый после Бога.
Из чего следует – он обязан быть всеведущим, и не только в части того, что на борту (это обязанность старпома), но и всего вовне, что может иметь отношение к его кораблю. Даже когда корабль стоит у стенки в родной базе. А значит, даже выспаться нормально удается не всегда.
Ну вот, опять в дверь собственной командирской каюты стучат. Вестовой – командиру срочно прибыть в ЦП. Значит, случилось то, с чем вахтенный офицер разобраться никак не может. Ну что там еще? Что?! «Тайфун»?!Кто не понял – это приказ на Армагеддон. Боевая тревога, ракетная атака. Без предварительного слова «учебная» – о таком из штаба дивизии заранее бы предупредили.
Где-то в подсознании мелькнуло – какая, нах, ракетная атака в базе? Мы же не ПЛАРБ, а «Воронеж», подводный крейсер 949-го проекта, и нашими «гранитами» супостата лишь за пару сотен миль достать можно. Стоп, какой «Воронеж», его ведь в прошлом году списали, разрезали на иголки, по договору… А год сейчас какой, мля? В голове полный дурдом, не помню ничего, будто неделю не спавши – только собрался, и вот… Собираюсь, одеваюсь как на автопилоте, выскакиваю из каюты – в центральный идти недалеко, но успеваю заметить, что всё серьезно. На атомарине нет такого базара, как на надводных кораблях, воет ревун, топот сотен ног – у нас на «Владимире Мономахе» экипаж едва за сотню, это для таких-то размеров! Неужели началось?
Память проясняется будто кусками – как изображение на фотобумаге при проявлении (сейчас никто уже такого не помнит, фото исключительно цифровые – а я вот застал еще, батя увлекался в свободное время). Какой год, все еще пауза – но обстановка в мире сейчас, как в воспетом монархистами «мирном тринадцатом», тысяча девятьсот! Вот только в роли мальчика для битья – мы, Россия. Поскольку никому не дозволено идти против воли Черного Властелина, сидящего в Белом Сарае. Тьфу, какой черный, у амеров же сейчас баба президент, с какой-то собачьей фамилией, вроде видел ее в телеящике, наглая и тупая! А у нас сейчас правит – да что с головой, раздвоение какое-то, словно еще не проснулся – бородатую рожу с первой полосы газеты помню, а фамилию очередного «всенародно избранного» вспомнить не могу?
– Сами такого выбрали, – говорил вчера Сан Саныч в кают-компании, – всем ведь надо было выбирать: или как прежде, «креативное общество», офисные бездельники на кредитах, в отпуск на Канары, или всем этих охранникам, манагерам, мерченджайзерам, собачьим парикмахерам, хозяйкам салонов красоты и прочей кодле снова на заводы, в НИИ и КБ, как в советское время, и пахать, как в сталинские пятилетки, и про всякие пармезаны и Хургаду забыть навсегда. Помните тот телеопрос в прямом эфире – какая-то мадам плачется: «Я владелица ресторана, ко мне приличные люди ходят, мне стыдно их кормить не телятиной из Пьемонта, а продукцией фермера Сидорова из колхоза „Красные говнюки“!» А после еще кто-то в камеру слюной брызжет: «Я недвижимость купил в Испании, в кои веки хотелось с семьей как белые люди пожить, кто мне теперь это возместит?» Может быть, наш всенародно избранный и не сволочь вовсе, а просто ничего и не может иного? Как в девяносто первом – если бы все не орали: «Так жить нельзя!» и «сто сортов колбасы», ничего бы у Бори-козла не вышло?
Вваливаюсь в ЦП, готов принять доклады. И вместо уставного первыми словами слышу: наш договор подписал со штатовцами. Это песец. Приплыли.
– Достоверность проверили?
– Так точно, – рапортует вахтенный. – Пока вы спали, с берега сказали, по всем телеканалам прошло. Вас будить не хотели.
– Да не этого, а «Тайфуна»! – ору я. – Связь со штабом дивизии, срочно! Есть у них подтверждение приказа?
Песец. Как там распиналась эта псина в ООН (разошлось уже по всему миру и Интернету), «в мире должен быть только один хозяин, чтобы поддерживать порядок. И Бог предназначил эту роль для США, как для сильнейшей державы. Оттого мы не можем допустить существования любой значительной военной и экономической силы, неподконтрольной Америке». А дальше много слов, что «мы обещаем быть хорошим, добрым хозяином», «обещаем, что уровень жизни наций, доверившихся нам, будет со временем столь же высок, как у нас», еще что-то про свободу и демократию и в завершение – «вы все должны понять, что в кризис надо затянуть пояса и прежде всего спасать Америку, как локомотив цивилизации, даже ценой временных собственных убытков». А потому, а потому…
Я этого договора не видел. Но даже если половина того, что пишут и говорят, правда, то это конец России как самостоятельной державы. Первым делом роспуск армии и флота, оставят лишь «полицейские силы» – ну зачем вам, русские, это наследие тоталитарного прошлого? Огромные расходы, которые могли бы быть направлены на потребление, ваше потребление. Искалеченные судьбы, жизнь и здоровье молодых людей. Угроза для вас же самих – а если будет авария с вашим ядерным оружием на вашей территории? И вообще, против кого вы собираетесь воевать – не против нас же, светоча мировой цивилизации? Это просто смешно!
Затем раскулачивание «воров-олигархов». Дело хорошее, даже на мой взгляд – вот только заберет все «мировое сообщество», с передачей эффективным собственникам и ликвидацией устаревших заводов и фабрик. Что это такое, хорошо помним по девяностым – был завод, стал бизнес-центр или автостоянка. И вообще, в России экономически оправдано существование не больше двадцати миллионов человек – кто на Западе это сказал? А остальных куда – тоже было сказано: «станет актуальной задача утилизации экономически избыточного населения». Спросите у их индейцев, как это было проделано полтораста лет назад.
Ну и конечно толерантность. Защита прав этих самых, нетрадиционной ориентации, с введением квот для них в органах власти. И введение ювенальной юстиции, когда к каждой семье с детьми будет прикреплен «защитник» детских интересов, единолично решающий, следует ли изъять ребенка от родителей и передать в приют. И прочее, и прочее. Весь мир должен быть приведен к образу и подобию Америки – или уничтожен! Это даже не ордынское иго, это что-то похуже. Ведь даже татаро-монголы дань брали – но своих порядков и обычаев русским не навязывали!
В штабе дивизии все-таки берут трубку. Дежурный бекает и мекает, и наконец могу понять, что «Тайфун» пришел с резервного пульта, из Москвы. А наш всенародно избранный достоверно все там подписал! И уже успел выступить с обращением к нации: выполнять все принятые им для России условия, слушаться представителей Объединенных Наций! А особо, по спецсвязи, передал, что никакого боевого приказа он не отдавал, и что все, кто пытается воспользоваться смутой в этот момент, это изменники и заговорщики. Связаться с Москвой не удается, там что-то непонятное, вроде даже разборки со стрельбой, но точных сведений нет. Штаб предлагает пока ничего не предпринимать, до прояснения обстановки.
Но коды на запуск – прошли! И мы теперь можем отстреляться! Как и другие корабли дивизии.
Кто-то предлагает включить телевизор в кают-компании как источник новостей. И попадаем по нашему, Первому каналу, на прямой эфир этой американской псины и нашего бородатого! Хотя он молча сидит рядом, а псина толкает речь. Обращенную, можно сказать, персонально к нам – «к тем, кто не желает установления на Земле вечного мира и хочет развязать пожар войны». К тем, кто в Москве призывает к неподчинению законной власти и оказанию сопротивления. А особенно к тем, у кого в руках ядерное оружие (ага, значит, не успели они всё взять под контроль!). «Вы ничего не добьетесь, вы лишь станете самыми ужасными преступниками. Убьете миллионы невинных людей!» Тут на экране кадры – сытые веселые американцы, мужчины и женщины, на пляже Лос-Анджелеса, среди небоскребов Нью-Йорка, в каком-то Диснейленде, картины их природы, и снова вид беззаботной толпы. «Вы хотите убить их всех? Вы проиграли, русские, – ваш президент согласился с нашими условиями и велел вам покориться! Всех виновных в пролитии крови будет ждать Гаагский трибунал!»
Проиграли? Сейчас посмотрим. Иду в ЦП.
– Командир, может, не надо? – говорит Петрович. – Кто знает, отчего наш там решил согласиться? Может быть, как Ильич с немцами в Бресте.
Я отрицательно качаю головой. Мог бы еще согласиться – если бы не речь Псины по-нашему Первому каналу. Мы, русские, можем простить правителю строгость, даже жестокость. Так заведено исторически – в нашем климате одиночки не выживали, только «обществом», у которого должен быть Глава. Но мы никогда не прощаем Главе – предательства.
– Убран верхний вахтенный с пирса. Замечаний нет.
– Задраен верхний рубочный люк.
– Поднят перископ и осмотрены подходы к пирсу. Замечаний нет.
– Крен ноль, дифферент ноль. Барометрическое давление в норме.
– Есть нормальные условия старта.
Ну, всё! Пусть после награждают, осуждают, отдают под трибунал. Делай, что должно – и будь, что будет.
Первая – пошла!

И стук в дверь. И голос рассыльного:
– Михаил Петрович, вы просили разбудить в шесть!
Япона мать! Приснится же такое! Как из истории – какому-то французу, как его долбануло по шее упавшим балдахином кровати, и за доли секунды до пробуждения он увидел красочный и долгий сон, как его, в их революцию, везут по парижским улицам и казнят на гильотине. Хотя подобные сны стали в этом времени сниться подозрительно часто, и не мне одному. Наш корабельный доктор, капитан-лейтенант медицинской службы Святослав Князев, он же Князь Святослав, совместно с мехом, инженер-капитаном первого ранга Серегой Сирым, признанным в команде генератором идей, пришли к выводу, что наш мозг работает как резонатор, сохранивший настройки еще того, родного нам мира. И во время сна возникает эффект, как в каком-то романе Стругацких – «если в дальнем космосе оставить радио на автонастройке, то обязательно поймаешь волну, повторяющую непонятную фразу на неведомом языке».
Мы, атомная подводная лодка Северного флота «Воронеж», вышли в поход в 2012 году. В Средиземное море, где мы и находимся сейчас, у Лазурного берега, глубина сто метров и свыше тысячи под килем. Вот только год сейчас – тысяча девятьсот сорок четвертый! А мы попали сюда в июле сорок второго, и за это время, в том числе и по нашей вине, случилось очень много интересного. История очень сильно перевела стрелку – и удавшийся нашим «Большой Сатурн» вместо «Малого», в итоге уничтожена не одна армия Паулюса, а все южное крыло немецкого фронта, две группы армий! И триста тонн урановой руды, так и не доехавшей из Бельгийского Конго в США для проекта «Манхеттен». И советский атомный проект, начавшийся на три года раньше, причем первые успехи, опережающие американцев, уже налицо! И Еврорейх против нас – объединение под рукой Гитлера всей Европы, включая Францию и Испанию. Второй, успешный, бросок немцев к Суэцу и в Ирак – навстречу японцам, ворвавшимся в Индию! Рейд немецкого авиаударного соединения, авианосца «Цеппелин» и линкора «Шарнхорст» в Атлантику, морские битвы в Индийском океане, у берегов Норвегии, у Гибралтара. И наш фронт на Одере, в сорок четвертом – столько лет Европа пугалась «русского парового катка», так получи сейчас! Ну а мы, отправив на дно весь немецкий Арктический флот, сейчас помогаем итальянским товарищам, ведь в этой версии истории в Италию вошли наши, а не англо-американцы.
Вот только была версия у научных светил совместно с Серегой Сирым (а впрочем, какие они светила – тот же Курчатов, кто год назад сидел у пульта управления нашим атомным «котлом», еще не старый, едва сороковник исполнился), что при нашем провале, по неизвестной пока причине – то ли игры «зеленых человечков», то ли наши потомки из века тридцатого с пространственно-временым континуумом неудачно экспериментировали, то ли редчайшая природная аномалия налицо, – произошло не только расщепление реальности в параллельные миры, но и мы сами стали «параллельными», в двух экземплярах. То есть там, в 2012-м, ничего не произошло – и наш «Воронеж» благополучно вернулся из похода, и я служу там дальше, вот, новую лодку в командирство получил. А так как все «контуры» меня здесь и меня там по определению имеют одинаковую рабочую частоту, то…
Ой, мама дорогая, это ж выходит, что там какая-то бородатая морда опять Россию продает? Или все же это был сон, игра воображения, в которой реальное, и впрямь услышанное «из параллели», может смешаться с домышленным в любой пропорции и в самой причудливой форме? Вот не помню я эту рожу – были у амеров Олбрайт и Хиллари Клинтон с претензиями на высшую роль, но эта Псина не они, и больно морда тупая. А нашего всенародно избранного из сна я вообще вспомнить не могу – борода вроде была, а лицо расплывается. А еще мне интересно, разговор Сирого с академиком Александровым слышал, они спорили, а могут ли параллельные миры друг на друга влиять, и как. То есть если у нас тут СССР будет в порядке, там тоже все пойдет лучше, или напротив, возникнет откат? Хотя предпочитаю о столь заумных вещах не думать, пока определенного ничего нет. Наш этот мир, раз мы сюда попали, и точка! А кто попробует против Советского Союза козни строить – тому руки оторвем! Товарищу Сталину – многие лета!
Нет, я не фанатик-сталинист. Просто по уму считаю, что если стоит задача, чтобы в девяносто первом и раньше никакой перестройки, то Сталин Иосиф Виссарионович на данный момент самая подходящая фигура – ну нет другой на игровой доске в 1944 году! Кто думает иначе, тот может ждать пришельцев с Марса, вот прилетят такие, белые и пушистые, и все разрулят, чтобы никого не обидеть. А Сталин все ж был – за державу, власть для него была лишь инструмент. Доподлинно известно, что оставил после себя он лишь койку с солдатской шинелью – а не счета в швейцарских банках и не залежи драгоценностей в личном сейфе. И думаю, что, наше будущее узнав, он теперь расшибется, но все возможное сделает, чтобы прежних ошибок избежать.
И здесь уже образовался целый круг допущенных к Тайне. Которая в бумагах именуется кодовым словом «Рассвет». И если по политической части мы лишь информацию передали, а как новый курс выбрать, это вождю виднее, по технике тоже, тут уже осназ и гвардейская пехота с АК местного изготовления бегает, – то по части флотской я материалы готовил, самому наркому Кузнецову. И результаты – о них после скажу. Только думаю, что наш послевоенный флот будет похож на самого себя иной истории не больше, чем Советская Армия тут и там.
И так и не женился я в 2012-м. А это очень важно – знать, что где-то тебя ждут. Фото у меня в каюте – Аня, Анна Петровна моя, кадр с «Алых парусов», как провожали нас в сентябре сорок третьего, стояли на берегу, когда мы в море уходили – и наш Дима Мамаев успел на видео снять, после в кают-компании смотрели. В нашей истории партизанка Лазарева Анна Петровна (хотя фамилия тогда у нее другая была) героически погибла в Белоруссии в июне сорок четвертого, трех недель не дожив до прихода наших. В этой – хрен я ее на фронт отпущу, да и никто не пустит одну из хранительниц нашей Тайны!
Сегодня 6 марта сорок четвертого года. И мы в Средиземке – дошли наконец!
Это только у Жюль Верна капитану Немо захотелось – и переместился с Северного полюса до Южного! Интересно, а как бы «Наутилус» штатное техобслуживание проходил? Мех наш, Серега Сирый, весь поход спит вполглаза, и пока ничего в БЧ-5 не поломалось, три раза тьфу! Никто и никогда атомарины с такой интенсивностью не эксплуатировал, наш процент нахождения в море от общего времени, как сюда попали, хоть в книгу Гиннеса пиши. Ну так война – самая страшная в истории, и надеюсь, что последняя. И оттого, как мы сейчас поднапряжемся, зависит послевоенный мир для СССР, и что будет после, году в 1991-м этой реальности. Так что выдержим как-нибудь.
Атлантику прошли без приключений, как в мирное время. В 2012-м было бы даже трудней – ловила бы нас штатовская ПЛО за Фарерским рубежом, потревожь мы датчики СОСУС, стационарной гидроакустической системы, протянутой поперек океана. И висели бы в воздухе «орионы» со сверхчувствительной аппаратурой, и занимали бы позиции лодки-охотники, самый страшный наш враг, и прочесывали бы море по квадратам корабельные поисковые отряды. И если бы обнаружили, то стрелять бы не стали, пока войны нет, но затерроризировали бы, запрессовали до упора.
Надеюсь, что в этой истории будет куда легче. Поскольку Северная Норвегия наша – и уходить мы оттуда не собираемся. Вместо вражеского бастиона на пути в океан, позволяющего отслеживать нас прямо от баз, – наша передовая позиция. Очень удобная – потому что тогда Фарерский рубеж оказывается в радиусе действия наших истребителей, так что «орионам» резко поплохеет, и ударную авиацию можно хорошо прикрыть, так что и корабельные дозоры выбьют – пока мы владеем Нарвиком и Буде, у нас в океан не щель приоткрытая, а распахнутая дверь. Все это было в моем докладе на имя Кузнецова, – но и Сталин читал, потому что задавал мне вопросы по его содержанию. Один лишь минус – население там не совсем дружественное. И проанглийски настроенное, с налаженными связями с СИС и УСО. Но эта проблема решаема – ох, боюсь, что придется тогда норвежцам осваивать побережье Таймыра! Мы не звери – просто когда спорят державы, малым народам отводится роль пешек в чужой игре.
Американцы и здесь считают Атлантику своей. Пока мы шли, то не менее десятка раз обнаруживали акустикой их противолодочные группы – каждая в составе авианосца-эскортника и трех-четырех старых эсминцев, фрегатов или корветов. Каждый патруль держит свой район, готовый по наводке самолетов берегового командования прибыть в указанную точку за несколько часов, максимум за сутки. И начинается охота, когда у дизельных лодок этой войны шансов нет – если не одолеют в бою, обнаружив и забросав бомбами, то возьмут измором, когда у субмарины кончится воздух и заряд батарей, патрулю спешить некуда, в отличие от охранения эскадры или конвоя, он может ждать хоть неделю, своей палубной авиацией держа радиус, за который лодка незамеченной выйти не сможет. Именно так союзники сломали хребет немецким «волчьим стаям», когда под конец войны число потопленных лодок превысило число погибших транспортов. Эту тактику они рассчитывали применить и против СССР, уже в войне холодной. Пока у нас не было атомарин.
Но ключевым тут было то, что лодку обнаруживали на поверхности радаром с самолета. И у дизелюхи уже не было шансов выйти из района до прибытия кораблей, шнорхель решал проблему лишь отчасти. Даже наши «613-е», как и прототип, «двадцать первые», могли остаться успешными лишь до тех пор, пока американцы не перестроили свою прежнюю, великолепно отработанную, доатомную тактику под новые параметры, увеличенные радиус поиска и скорость цели. В будущей же войне дизельные лодки в зоне господства противника на поверхности и в воздухе обречены – и могут действовать лишь на ограниченных морских театрах, у своих берегов, где наша авиация и корабли мешают работать вражеским силам ПЛО. Что тоже нужно и важно – чтобы не отвлекать на эту работу атомарины.
– Вы, товарищ Лазарев, для нашего флота прямо как президент Вильсон, который в двадцатом подписал Вашингтонское соглашение, уничтожил больше линкоров, чем до того все адмиралы мира, вместе взятые, – усмехнулся Сталин, читая тогда мой доклад. – Выходит, что без атомных подлодок, ракетных кораблей и авианосцев, флота дальнего действия у СССР нет? Поскольку сравниться с Америкой мы никак не сможем. А морские задачи предвидятся грандиозные году так к шестидесятому: общий кризис капитализма – Куба, крушение колониальной системы.
Очень надеюсь, что в немилость не попаду. Поскольку товарищ Сталин все ж человек адекватный и с опытом применения флота в локальных войнах после сорок пятого года ознакомился. Правда, вопрос, а какие морские войны там были? Пожалуй, что лишь Фолкленды можно таковой посчитать, и то с натяжкой.
Так вот, нас персонально в океане сейчас обнаружить не могли. Ну если только мы сами сдуру не сунемся вплотную к кораблю и на не слишком большой глубине. А если учесть, что мы слышим корабли с дистанции на порядок большей, чем они нас, а скорость у нас как минимум не ниже – то уклониться в открытом море проблемы не составляет. Небольшие проблемы были, когда требовалось выходить на связь – это в наше время можно было с глубины выпустить кабель с радиобуем и выстрелить сжатый пакет на спутник и принять с него послание, – но здесь до мирного космоса еще лет пятнадцать, а до берега УКВ не достанет, так что приходилось ночью всплывать на перископную и, подняв антенну, вести передачу на коротких волнах. И судя по тому, что дважды после на поверхности начиналось нездоровое шевеление, слышали нас не только те, кто надо. Впрочем, наш сигнал был похож на передачи с немецких лодок – в конце войны они тоже использовали и сжатие сообщения в секундный импульс, – а расшифровать «цифру», обработанную компьютером, в этом времени в принципе невозможно.
Так и шли, мирно, никого не трогая. Менялись вахты, акустики слушали море, Сирый гонял своих механиков и трюмных, даже у «румынов», как называют на лодках торпедистов, находилось дело. У нас в аппаратах две фирменные, из 2012 года, «шестьдесят пятые», на самого крупного зверя, еще в БК поровну электроторпед с акустикой и парогазовых на кильватерный след, обычного калибра «53». И впервые приняли на борт четырех «японок» – так личный состав успел прозвать кислородные крупнокалиберные, аналог японских «длинных копий», но с самонаведением, при дальности хода в десять миль. Буров, командир БЧ-3, поначалу смотрел на них с большим подозрением – поскольку кислородные торпеды хоть и имеют на голову лучшие характеристики, но также склонны к взрыву при пуске, с этим британцы намучились перед войной, так на вооружение и не приняли. Японский же секрет был в том, что сначала торпеда работала на воздухе, и лишь после переключалась на кислород – так у нас такая же система. Причем защита в несколько ступеней: и мембрана на резервуаре, разрываемая лишь после пуска через какое-то время, и клапаны открывающиеся-закрывающиеся лишь по прохождении минимальной дистанции, так что старт безопасный, на воздухе, и лишь после идет плавный переход на кислород. Но Буров не успокоился даже после отстрела торпедами на полигоне, пока самолично не поруководил сборкой-разборкой-проверкой механизмов. И в походе часто проверяет, нет ли утечки кислорода.
Стрелять пока не по кому. По пути дважды обнаруживали немецкие лодки, можно было бы поохотиться, сократив дистанцию для торпедной стрельбы, но вмешалась жаба. Боекомплект у нас всего двадцать восемь штук, считая шесть крупнокалиберных, и пополнение под вопросом, хотя сказано было, что возможно, удастся там, на Средиземке, и организовать. Но эти «атлантические» фрицы нашей миссии уж точно не мешали, лишь тратить на них торпеды – так что живите пока, пусть американцы с вами разбираются сами. Сигнатуры записали – ничего интересного, стандартные немецкие «семерки», судя по курсу, из французских баз.
К Гибралтару подошли 5 марта. Форсировать пролив решили в ночь на шестое, исходя из обстановки. География такова: здесь между Африкой и Европой проходит разлом, почти точно с запада на восток, с глубинами до трехсот, а напротив мыса Леона – это здесь крайняя точка африканского материка – максимально тысяча сто. Зато у западных подходов, северо-западнее Танжера, отмель всего на пятьдесят пять. И такой перепад глубин всего на протяжении сорока миль, и ширина глубоководного желоба меньше четырех миль, к северу и к югу шельф, глубины резко уменьшаются. То есть придется периодически подсвечивать сонаром – и если услышат, приятного будет мало. Хотя чьего-то уверенного господства в тех водах нет. Немецкие лодки Средиземноморской флотилии выходят через пролив в Атлантику, а им навстречу лезут британцы, в этой реальности нет у Англии баз в Гибралтаре, на Мальте, в Александрии – ближняя в Касабланке, и то не полноценная база, а передовой опорный пункт, якорная стоянка – ремонтные мощности и запасы там очень ограничены – и потому британские субмарины обычно выходят из Англии и тоже идут через пролив. Северный берег испанский, кроме Гибралтара, где засели немцы, на юге положение интереснее, там фронт по горам Хаус, от Фердигуа до Тетуана, к западу американцы, к востоку итальянцы с немцами, военно-морская база у испанцев в Сеуте. Однако на суше тут все пока сводилось к боям местного значения, перепихалочки-потягушечки за безымянный холм да стычки патрулей – а вот на море серьезнее, американцы пытаются перехватывать немецкие лодки на западных подходах, но и в Средиземку, наверное, их самолеты залетают, ну а немцам логично развернуть рубеж ПЛО от Гибралтара до Сеуты. Хотя вроде бы Испания рассобачилась с Еврорейхом, да и флота у нее уже нет. Зато у немцев на Средиземке, согласно разведданным, помимо линкора «Шарнхорст» и крейсера «Зейдлиц» в наличии четыре больших миноносца «тип Т», два десятка тральщиков-восьмисоттонников и большое количество мобилизованных гражданских судов, приспособленных для ПЛО. У французов в настоящий момент в строю линкор «Страсбург», шесть крейсеров, тридцать эсминцев, около сотни малых кораблей и катеров ПЛО, включая переоборудованные траулеры и буксиры. Данные по итальянскому флоту противоречивы, в иной реальности немцы после свержения Муссолини успели захватить часть кораблей и ввели в строй, уже со своими экипажами – здесь же есть сведения, что какие-то корабли перешли под немецкий контроль в Южной Италии и на Сицилии, вот только вряд ли они уже боеспособны. Ну и уже упомянутая 29-я (Средиземноморская) флотилия подводных лодок – около тридцати единиц, базы в Тулоне, Марселе, Мальорке – вполне может привлекаться и к противолодочным задачам, подкарауливая англичан у восточного выхода из пролива.
Больше всего я опасался мин, которые вполне могли быть выставлены здесь, на мелководных участках. Потому мы ползли на трехстах метрах, периодически «пингуя» локатором. На поверхности было тихо, лишь пройдя больше половины пролива, мы услышали справа шум винтов малых кораблей. Но мы уже были почти на меридиане мыса Леона, глубины под килем резко пошли вниз, можно было дать большой ход и проскочить вперед, оставляя противника за кормой, работы чужих локаторов мы не слышали, но по скорости предположили, что это были французские миноносцы типа «Ла Мелпомен». Еще сто шестьдесят миль, десять часов хода до меридиана Альмерии, где испанский и африканский берега резко расходятся в стороны. И вот – мы в Средиземном море!
Первым делом выйти на связь, доложиться командованию – поскольку мы сейчас не «морской волк», как были когда-то в самом начале, вольный охотник сам за себя, а боевая единица советского ВМФ и должны быть учтены в планах. Принять сводку по текущей оперативной обстановке, получить приказ на конкретную боевую задачу. Хотя можно предположить, так как наши взяли Геную, отрезав всю группировку немцев на итальянском «сапоге», что снабжение, пополнение, эвакуация очередного «котла» для фрицев возможна лишь по морю. Как в иной истории на Балтике в январе сорок пятого, когда Маринеско отличился.
Шестьдесят восемь зачетных и еще шестнадцать неофициальных побед на нашем счету. Доведем до трехзначной цифры?
В Ставку Верховного Главнокомандующего – из штаба 4-го Украинского фронта. Зам. начальника Генерального штаба Антонову, 8 марта 1944 г. 
В долине реки По достигнут полный успех, как в смысле продвижения войск фронта, так и в смысле политической готовности итальянских товарищей к полномасштабному включению в войну на стороне СССР. Однако выход на территорию Франции представляется преждевременным, что обусловлено как недостатком войск, годных к действию в условиях Альп, так и общей нехваткой сил. Четвертый УФ вынужден осуществлять прикрытие Северной Италии от возможных действий неразбитого и даже получившего подкрепления противника. В настоящий момент диспозиция такова.
Оборону города Имперо как ключевого пункта северо-западной Италии, осуществляет 5-й гвардейский кавкорпус, прикрываясь массивом Тенда к северо-западу, при инженерном обеспечении позиции силами 4-й гвардейской горно-инженерной бригады. Приданные 5-му гвардейскому КК три танковых полка и самоходный артполк объединены в бронированный резерв (около 100 боевых машин), оборона спешенных кавалеристов построена в две линии, прикрыта минными заграждениями и истребительно-противотанковыми батареями.
Ввиду невозможности, по условиям ландшафта, организовать севернее непрерывную линию обороны и учитывая отсутствие специализированных горных или альпинистских частей в этом районе у противника, 127-й ГСК обеспечивает прикрытие тремя бригадами перевалов Сен-Мишель, Тенда и Маддалена. Перевалы Мон-сени и Малый Сен-Бернар, примыкающие к зоне вечных снегов, прикрыты соответственно 104-м и 101-м альпийскими отрядами РГК, а также приданными им батальонами из состава 6-й Гвардейской ВДД. Предполагается, что в дальнейшем эти части и подразделения будут сменены альпийскими стрелками добровольческого корпуса де Голля.
Прикрытие долины По в районе Турина осуществляет 35-й Гвардейский МСК 27-й армии.
Пятьдесят седьмая армия осуществляет прикрытие от возможных действий противника из так называемой Альпийской крепости, то есть с Севера.
Двадцать седьмая армия основными силами осуществляет прикрытие стыка 3-го и 4-го УФ от действий противника с запада.
Организовано патрулирование швейцарской границы силами 4-й Гарибальдийской бригады в сопровождении пограничников из войск охраны тыла 4-го УФ.
На собственно Апеннинском полуострове обстановка характеризуется полным успехом первой фазы операции «Суворов-2». Девятая Гвардейская армия выдвинулась до линии Римини – Перуджа и Перуджа – Гроссето (Римини контролирует противник, Перуджу – 2-й Гвардейский МК 9-й Гвардейской армии, Гроссето – также противник, силами достаточно боеспособного танкового корпуса «Фельдхеррнхалле», приравниваемого по уровню обеспечения и снабжения к войскам СС).
Активизиция действий фронта предполагается с развертыванием 18-й армии, передаваемой из резерва Ставки против Гроссето, что высвободит 6-ю Гвардейскую ТА и позволит нам возобновить активные действия. Планируем переход в наступление не позднее конца апреля – начала мая.
Ввиду широких карательных действий как итало-немецких военных подразделений, так и банд фашистского режима против партизан и мирного населения, прошу разрешения оказывать итальянцам помощь в виде поставок оружия и предметов снабжения для выявленных партизанских групп и групп самообороны. Кроме того, направлять на помощь в критических случаях наших бойцов из состава 6-й Гвардейской ВДД и 7-й бригады морской пехоты ЧФ, при обязательном включении в такие группы радистов и не менее двух офицеров, практически знающих итальянский язык. Высадку осуществлять парашютным или посадочным способом или, по возможности, морем.

Командующий 4-м УФ Толбухин. Начальник штаба 4-го УФ Бирюзов. Член Военного Совета Мехлис. 
Басистый Николай Ефремович Из кн.: Море и берег. М., 1960 (альт-ист) 
Новый, 1944 год мне довелось встретить, командуя эскадрой кораблей Черноморского флота.
Вся советская земля была очищена от врага. Флот вернулся домой – в Севастополь, Одессу, Измаил. Наши войска освобождали Польшу, Словакию, Югославию – и Черноморский флот тоже осваивал новые базы: Констанцу, Варну, Царьград. Но не было боев по причине отсутствия противника – Черное море стало нашим внутренним морем. Однако оружие надлежит держать в исправности, особенно во время войны, и оттого сохранение боеспособности флота стало в это время нашей главнейшей задачей. Корабли имели большой износ механизмов – за истекший год без нормального базирования. Поти – это якорная стоянка, а не база, там практически нет ремонтных мощностей. Заводы в Николаеве, Херсоне, Одессе и Севастополе пострадали за время оккупации и не могли справиться с требуемым объемом работ за столь короткое время. В доках стояли крейсер «Молотов» и лидер «Харьков». Последний получил тяжелые повреждения от двух прямых попаданий авиабомб в бою с немецким конвоем 12 августа 1943 года, корабль тогда едва удалось спасти и дотянуть на буксире до базы. Ремонт все еще не был завершен.
В эскадру, базирующуюся на Царьград, входили самые новые и наиболее боеспособные корабли флота: крейсер «Ворошилов», эсминцы «Сообразительный», «Способный», «Бодрый», «Бойкий», «Беспощадный» – в наилучшем техническом состоянии, успевшие пройти текущий ремонт, в ходе которого получили новые радио– и гидролокаторы, причем советского образца, не уступающие ленд-лизовским. Также было усилено зенитное вооружение – вместо 37-мм автоматов были установлены американские «бофорсы» с новыми приборами управления стрельбой и эрликоны вместо крупнокалиберных пулеметов. Теперь «Ворошилов» имел двадцать два 40-мм ствола (две счетверенных установки на месте снятой катапульты и семь спаренных) и шестнадцать 20-мм, эсминцы от семи до двенадцати 40-мм до десятка эрликонов. На «Способном» пришлось снять кормовой торпедный аппарат, чтобы заменить на счетверенную установку. Две спарки стояли на мостике позади первой трубы, четыре одиночных размещались попарно по бортам, у рубки и напротив второй трубы. К сожалению, закупленной техники не хватило на старые корабли: линкор «Парижская Коммуна», крейсера «Красный Крым», «Красный Кавказ» получили по два-три спаренных «бофорса», а эсминцы типа «новик» – только двадцатимиллиметровки. Впрочем, «старички» дореволюционной постройки рассматривались не более чем оборонительные силы Царьградской военно-морской базы. Отмечу, что состояние флота было на контроле Наркомата ВМФ и Главного штаба – у нас было ощущение, что очень скоро Родина потребует от нас выполнения боевой задачи. И мы старались не подвести!
Конечно, мы интересовались ходом войны на других морских театрах. Особенно больших успехов добился наш Северный флот, что удивительно – самый слабый из наших предвоенных флотов. Но мы полагали, что это вызвано местными особенностями: североморцы имели выход в океан, а Германия могла задействовать там главные силы своего флота; ЧФ же всю войну имел главной задачей поддержку приморского фланга наших войск, а не противодействие морскому противнику, здесь почти отсутствующему. Практически все потери в кораблях, довольно тяжелые, мы понесли от немецкой авиации и мин.
Первого марта в Севастополь прилетел сам главком флота Николай Герасимович Кузнецов. На закрытом совещании присутствовали комфлота Владимирский, недавно назначенный командующим Главной базой флота контр-адмирал Холостяков и я. Тогда мы впервые узнали, что нам предстоит совершить – операция «Ушаков», планы которой давно уже разрабатывались штабом флота, была лишь первым этапом. Наши войска шли по Италии, еще не были взяты Генуя и Специя, – а советское командование уже собиралось принять в свое подчинение итальянский флот! Вице-адмирал Владимирский должен быть готов вылететь в Италию, Холостяков же, назначаемый замом комфлота, оставался на его месте в Севастополе. Эскадра под моим командованием, после занятия островов Эгейского моря, прорывалась в Геную. К этому времени в Средиземном море уже должна действовать подводная лодка К-25.
Так я впервые официально узнал о легенде советского флота. Раньше до нас доходили лишь обрывочные слухи, передаваемые сослуживцами под большим секретом, и столь невероятные, что в них трудно было поверить. Впрочем, Николай Герасимович, сообщая нам информацию, необходимую для организации взаимодействия, тоже не был многословен:
– Представьте себе «Пионер» из романа Адамова, – сказал он, – подлодку, способную идти на глубине со скоростью эсминца неограниченно долго. Ей не нужно вообще всплывать на поверхность – вот только убойного излучателя у нее нет, обычные торпеды. Потому, возможно, одной из задач вашей эскадры, Николай Ефремович, будет передача на нее в море боекомплекта взамен израсходованного – не хватает еще к этой тайне Советского Союза итальянцев подпускать! Героический корабль – на счету у него за семь десятков потопленных, включая линкор «Тирпиц», крейсера «Эйген» и «Хиппер», ну а «Адмирал Шеер», как вы знаете, сам флаг спустил. Вот в этой папке опыт североморцев, взаимодействие сверхлодки с кораблями. Поскольку она еще может стрелять торпедами по вражеским лодкам на глубине и слышит их намного дальше, чем они ее, в итоге имеем как истребителя субмарин, так и вашу «длинную руку» против надводного противника, будь там хоть «Ришелье», хоть «Страсбург». Причем это – эскадренная боевая единица, может идти с вами в одном ордере, поддерживая связь. Для нее страшны лишь мелководье, мины и авиация, это корабль для открытого океана, двадцать тысяч тонн водоизмещением. Постройка второго такого «пионера» обойдется советской казне как целый флот, – но К-25 и стоит одна целого флота. А потому запомните, погибнуть она не должна – ценность ее для СССР больше, чем всей вашей эскадры.
Я спросил про командира этого замечательного корабля. Казалось невероятным, что его доверят кому попало – ну а я, начинавший службу еще в царском флоте матросом на эсминце «Жаркий», пройдя с советским флотом всю его историю с восемнадцатого года, знал практически всех выдающихся людей. Если не был знаком лично, то обязательно слышал бы имя. Лазарев Михаил Петрович, контр-адмирал, дважды Герой – невероятно, но он был мне совершенно неизвестен, уж это бы запомнилось, полный тезка того, кто Антарктиду открыл. Мне говорили даже, по большому секрету, что североморской «моржихой» командует американец – уж больно янки ненавидит, едва ли не сильнее фрицев, наверное они ему наступили на какую-то мозоль, и уж точно он общался с ними плотно и вблизи!
– Он наш, советский человек, родился в Питере, – ответил Николай Герасимович, – но предупреждаю: история постройки этого корабля и биографии членов его экипажа есть государственная тайна СССР, а потому при встрече с товарищем Лазаревым не стоит задавать ему такие вопросы – ему запрещено на них отвечать.
Неужели наш разведчик-нелегал? Советский капитан Немо, внедренный к американцам, или откопавший там открытие сумасшедшего профессора, как в романе фантаста Беляева? И что там сказал Ленин – за деньги капиталисты продадут нам даже веревку, на которой мы их повесим? Удалось тайно построить такой корабль и перегнать в СССР? Точно, его не могли соорудить ни на одном из наших заводов – подводная лодка в двадцать тысяч тонн, я бы и про проект такой обязательно знал! Вот только отчего в американском флоте таких лодок нет?
– Товарищи, это сейчас совершенно не важно. Для вас существенно, что такой корабль у нас есть, вот с этими характеристиками. И Родина, и товарищ Сталин ждут, что вы сумеете, совместно с К-25, решить все поставленные задачи. Пройдемся еще раз по нашему плану: пункт первый – вывести эскадру в Средиземное море.
Проливы были у нас – но за Дарданеллами лежало Эгейское море, мелководное, с многочисленными островками и крайне изрезанной береговой линией, и все эти позиции были очень хорошо укреплены противником, оборудовавшим большое количество баз, аэродромов, береговых и зенитных батарей. В то же время у нас за Проливами была лишь передовая база в болгарском Дедеагаче, бывшем греческом Александруполисе – очень плохо оснащенная, едва обеспевающая действия отряда кораблей. Особенности театра напоминали норвежские фиорды и балтийские шхеры – уже с ноября флот начал получать пополнение в легких силах. Очень удачными, универсальными кораблями оказались малые баржи ленинградской и молотовской постройки – вместо десанта, на них могло быть в условиях базы установлено усиленное вооружение и прочее оборудование, позволяющее использовать корабли как артиллерийские катера, плавбатареи ПВО, тральщики, минные заградители, охотники за подлодками; они не только собирались в Николаеве из готовых секций, но и перебрасывались уже построенными по внутренним водным путям и железной дороге; из их недостатков отмечу лишь малую скорость и отсутствие брони. Ценным приобретением для флота были и шхерные мониторы, морские бронекатера, отлично показавшие себя при штурме укрепленных береговых позиций. Также мы располагали несколькими десятками «водолетающих» катеров, опыт боевого применения которых после дал путевку в жизнь многочисленному семейству их потомков, ставших визитной карточкой советского ВМФ во многих странах – однако те КВП первых образцов имели существенные ограничения и были скорее высадочными средствами с борта десантных кораблей (как и использовали их наши союзники в Гавре, а позже на Тихом океане), чем полноценными мореходными кораблями, дальность их хода была приемлема для Выборгского залива, но не для Эгейского моря. Наконец, удачной оказалась идея переоборудовать часть торпедных катеров, не имеющих здесь целей (поскольку у противника были в основном малые суда) в ракетоносцы, под 82-мм и 132-мм снаряды «катюш».
Поначалу наступление на этом фронте вели в основном болгарские войска, при поддержке нашей авиации и некоторых ударных частей. Были освобождены уже упомянутый Дедеагач – вместе с прилегающей территорией возвращенный Болгарии как отторгнутый от нее несправедливым Версальским договором, – а также Салоники, к началу января бои шли в центральной Греции у города Лариса. Было решено помочь болгарским товарищам, и в Грецию была переброшена Отдельная Приморская армия под командованием генерал-полковника Ивана Ефимовича Петрова, которого я отлично знал еще с сорок первого года по обороне Одессы, затем Севастополя. Также мне был знаком и генерал-лейтенант Иван Лукич Хижняк, Георгиевский кавалер еще империалистической войны, Кавказского фронта – доброволец РККА и большевик с 1917 года, получивший за все время службы Родине одиннадцать ранений, последнее в битве за Кавказ, и по возвращении из госпиталя принявший пост командира 11-го мотострелкового корпуса. Приходилось мне встречаться и с генерал-лейтенантом Проваловым Константином Ивановичем, организатором и первым командиром с августа 1941 года 383-й Донбасской Добровольческой шахтерской дивизии, также участником битвы за Кавказ и освобождения Крыма, теперь командующим 16-м стрелковым корпусом (не носившим наименования «горный», но все дивизии, входившие в его состав, имели опыт войны в Кавказских горах). Еще в состав Отдельной Приморской в этой битве входил 3-й горнострелковый корпус под командой генерал-лейтенанта Александра Яковлевича Веденина, а также 318-я гсд и 89-я сд в качестве армейского резерва. Ввод в бой этих опытных, хорошо оснащенных и вооруженных войск под умелым командованием, уверенно действующих в условиях горно-приморского театра, сразу переломил обстановку в нашу пользу. К концу января фронт был уже под городом Фивы, у врага оставались в континентальной Греции лишь Аттика и Пелопоннес. В то же время и позиция Турции изменилась после предъявленного ей ультиматума – согласно достигнутому соглашению, СССР с 1 марта получил возможность разместить свои войска, и прежде всего авиабазы, на турецкой территории на срок до завершения боевых действий. Что резко изменило ситуацию нам во благо, так как все Эгейское море, Додеканесские острова и даже Крит оказались в радиусе действия нашей авиации. В Греции нам противостояла Десятая немецкая армия, включающая два корпуса, всего восемь дивизий и отдельные части, как, например, 20-й полицейский полк СС и 2-й полк береговой артиллерии. В ее зону ответственности входил и остров Корфу. Острова Эгейского моря обороняли войска, подчиняющиеся так называемой генеральной комендатуре Левант со штабом на Крите – одна крепостная дивизия там же и пять бригад, в каждой от четырех до семи батальонов: две на о. Эвбея, одна на Родосе, одна на Хиосе, одна на островах Кикладского архипелага. Итальянские войска были сведены в Четвертую армию в составе всего трех дивизий: 6-я пд на о. Самос, 24-я пд на Пелопоннесе, 33-я пд на о. Кефалония. Я перечисляю столь подробно сухопутные части противника, поскольку задачей флота здесь были не морские сражения, а занятие островов, обороняемых хорошо укрепившимися гарнизонами, включая тяжелые береговые батареи. Но без этого нечего было и надеяться на выход флота в Средиземное море.
Благоприятным для нас было то, что после событий в Ватикане итальянцы смотрели на немцев как на врагов. А провозглашенная в Венеции Итальянская Народная Республика, объявившая о разрыве союза с Германией, была признана большинством итальянских солдат и офицеров законной властью. Потому итальянские гарнизоны, как правило, сдавались без боя, а нередко и заявляли о своем желании повернуть оружие против немцев. Причем уступая немцам в численности сухопутных войск, итальянцы имели подавляющий перевес в военно-морских силах, Германия не имела в греческих водах никакого флота, за исключением нескольких быстроходных десантных барж и катеров. Также мы имели неожиданного союзника в лице греческих партизан ЭЛАС, располагающих своей флотилией – хотя это были малые рыбачьи суда с самым легким вооружением, знание театра и боевой дух делали греческих товарищей достаточно грозной силой.
В исторических трудах, посвященных операции «Ушаков», я не раз встречал упоминание о применении советских воздушно-десантных войск. Могу засвидетельствовать, что собственно парашютных десантов не было – наличествовали лишь эпизоды, когда турецкие и итальянские аэродромы занимались посадочным способом, транспортные самолеты подходили и садились под прикрытием истребителей, с объявлением по радио, что при оказании сопротивления последует авиаудар. Хотя в качестве десанта наиболее часто использовались части 1-й гвардейской воздушно-десантной дивизии генерал-майора Соболева (переформирована из 4-го вд корпуса, отличившегося еще под Москвой), – но были случаи, когда с приземлившихся «Дугласов» высаживалась и морская пехота, и даже обычные стрелковые подразделения. Вторым эшелоном следовал батальон аэродромного обслуживания, затем садился авиаполк – такая тактика позволила уже со 2 марта авиации приступить к боевой работе.
До 5 марта эскадра стояла в готовности в Царьграде. В то же время крейсера «Красный Кавказ» и «Красный Крым» в сопровождении эсминцев «Незаможник» и «Петровский» привлекались к обстрелу немецких позиций на островах Лемнос, Лесбос и Хиос. И если первые два были заняты быстро – как оказалось, гарнизоны там были малочисленны – то на Хиосе 969-я немецкая крепостная бригада оказала ожесточенное сопротивление. Но лишенные флота, а значит, и возможности маневрировать силами, немцы не могли противиться нашим концентрированным ударам. Седьмого марта в руках немцев оставался лишь Крит и отдельные острова Киклад, шли бои на Эвбее. Восьмого марта были взяты Афины, были высажены десанты на Пелопоннес, на южный берег Коринфского залива.
Я держал флаг на крейсере «Ворошилов». Шестого марта эскадра прошла Дарданеллы, следом за нами выдвинулись и «старички»: линкор «Парижская Коммуна», крейсера «Красный Кавказ» и «Красный Крым». Восьмого марта практически все боеспособные корабли Черноморского флота собрались на рейде турецкого порта Измир. Сходил на берег, решать вопросы с турецкими властями, впечатление неприятное – внешне любезны и даже услужливы, но о том, что не спросишь не зная, промолчат. Видно, что лишь наша сила сдерживает их от того, чтобы ударить нам в спину – как ждали они, чтобы напасть на наше Закавказье, когда немцы возьмут Сталинград. И в разговоре упорно называют Царьград Стамбулом – значит, не смирились и надеются вернуть! К тому же так и не выдали нам немецких военнослужащих, бежавших на турецкую территорию после разгрома в Крыму. Товарищи из консульства предупредили, что Измир кишит агентами абвера и гестапо, так что возможны любые провокации – пришлось высадить на берег два батальона морской пехоты для обеспечения порядка и передвигаться в сопровождении взвода охраны. Но никаких происшествий не последовало. А город показался мне похожим на окраины дореволюционной Одессы – теснота, грязь, антисанитария – звериное лицо капитализма!
Одиннадцатого марта начался завершающий этап операции «Ушаков» – десант на Крит. Поскольку немцы не ответили на наше предложение капитуляции, то при поддержке авиации и огня кораблей был высажен десант в составе 5-й гвардейской, 6-й и 7-й бригад морской пехоты ЧФ (бывшие до переформирования 83-я, 89-я, 62-я морские стрелковые бригады), а также 3-й и 6-й гвардейские полки и другие подразделения уже упомянутой 1-й гвардейской воздушно-десантной дивизии (и здесь не в качестве парашютистов, а с моря). Замечу, что немцы, несмотря на то что поражение Германии было уже очевидно, поначалу сопротивлялись упорно, хотя 133-я крепостная дивизия была укомплектована в основном резервистами старших возрастов. Но лишь один из девяти ее батальонов был моторизован, а потому немцы были обречены сражаться в пассивной обороне, мы же могли маневрировать силами не только по суше, но и вдоль берега на кораблях. Уже 13 марта началась массовая сдача немцев в плен. Восемнадцатый полк СС, отказавшийся капитулировать несмотря ни на что, был полностью уничтожен. Пятнадцатого марта Крит был освобожден.
Мы понимали, что в эти дни закладываются основы послевоенного мира, где СССР должен занимать позицию, принадлежащую ему по праву. Свидетельством тому было установление народовластия по советскому образцу на освобожденных Красной Армией территориях. Авторитет СССР был высок как никогда, и вполне естественно, что новоявленная власть в тех странах ориентировалась на советский образец и во внутриполитическом устройстве, и в поддержке целей внешней политики Советского Союза. Средиземное море, еще полгода назад бывшее «фашистским озером», стало наполовину нашим – в восточной его части не было силы, способной нам противостоять. Теперь нашей задачей было установить советское господство и в западной его части. Этого не смог обеспечить Черноморский флот семь лет назад, чтобы помочь истекающей кровью республиканской Испании. Но мы теперь стали гораздо сильнее!
Шестнадцатого марта «Ворошилов» и новые эсминцы, пополнив боекомплект и приняв полный запас топлива, направились на запад. Мы уже знали из оперативных сводок, что творила К-25 в западной части Средиземного моря – и надеялись, что немцам сейчас очень сильно не до нас. Так что сможем необнаруженными подойти к «каблуку» итальянского «сапога» с востока.

Иненю (Исмет-паша), президент Турции 10 марта 1944 года 
О, аллах, за что ты отвернулся от Турции? Неужели тебя настолько разгневал мой предшественник, великий Ататюрк, что ты мстишь всему народу? Лишаешь разума тех, на кого рассердился – шайтан попутал ввязаться в эту войну на стороне Германии! Англия была настолько слаба, что казалось, она никак не может защитить свою собственность – да у нее и сейчас нет сил самой вернуть Ирак и Аравию! Но это страшно, когда рядом оказывается кто-то сильнее тебя! Мало того что русские отняли у нас Проливы и Армению! Теперь еще и ультиматум, что нейтралитет Турции никак не сочетается с наличием на территории под ее контролем немецких и итальянских войск – и «СССР не потерпит вражеского присутствия возле своих границ»: или мы разоружаем этих злосчастных немцев и выдаем русским в качестве военнопленных, или не мешаем русским сделать это самим! Также от нас требовалось – вот наглость! – предоставить на турецкой территории аэродромы и военно-морские базы и разрешить русским военный транзит – до окончания боевых действий в Европе!
Что будет, если мы откажемся? Русские войска под командованием генерала Баграмяна уже открыто проводят маневры возле наших границ! А что творится в Северном Ираке – объявлено, что взбунтовались курды, а на деле воюют русские рейдовые отряды, при поддержке авиации, с немцами, охраняющими нефтепромыслы и нефтепроводы – ну а курды при русских, как и мы при немцах, не более чем прислужники и проводники! А возле границы какой-то вождь Барзани вообще основал свое «государство», собрал настоящую армию, с русским оружием и русскими советниками, и не желает признавать ничьей власти, кроме своей собственной, ну и, разумеется, русских!
Да, я уступил. А что делать, Аллах запрещает самоубийство – воевать со Сталиным один на один. Мне докладывают, что русские занимают наши аэродромы, даже не спрашивая разрешения, а лишь уведомляя! А два дня назад русский флот фактически захватил Измир, высадив на берег десант, взявший город и порт под полный контроль – с чего-то решив, что немцы готовят там восстание! Нет, никто не грабил, не разбойничал, русские были даже вежливы – но какое унижение не чувствовать себя хозяином даже в собственной стране!
Остается лишь надеяться, что оставив Германию без нефти, русские успокоятся и позволят несчастной Турции удержать хоть что-то. Хотя с Ираком, по крайней мере Северным, придется распрощаться – русский посол уже интересовался, как бы мы отнеслись к воссозданию независимого курдского государства. Территории для которого должны уступить Иран, Ирак, мы и, что невероятно, даже СССР! Хотя даже так русские ничего не теряют – ясно, кто будет хозяином в новосозданном Курдистане! И кто помешает – даже Тегеран пока молчит, а впрочем, что он может сделать, разделенный на зоны оккупации! Да, Англия заявила протест, но у нее хватает других проблем!
Мало того, Черчилль требует, чтобы, заглаживая свою вину за поддержку рейха и агрессию в Ираке, Турция вернула Британии Суэц! Обороняемый целым германским корпусом, три дивизии на подготовленных позициях. Плюс немецкие войска в Палестине, в Ливане, эквивалентные, по данным разведки, еще двум корпусам! Этого хватит, чтобы перемолоть всю турецкую армию – тем более что в наших лучших дивизиях вся техника немецкая и не будет работать без поставок запчастей и грамотного обслуживания. Немцы милостливо соглашаются поддерживать в боеспособном состоянии переданные нам танки «панцер три», истребители «мессершмит» и бомбардировщики «хейнкель» – объяви мы Германии войну, через месяц все это станет грудами железа!
Слава аллаху, русские отнеслись к этому требованию англичан с абсолютным равнодушием, никак не поддержав. Значит, не все еще потеряно!
О, аллах, как плохо в этом мире быть слабым!

Оберст Долль, командующий егерской мотокавалерийской дивизией «Саладин» (бывший Калмыцкий добровольческий кавалерийский корпус вермахта). Ирак, март 1944 года 
Нас осталось мало. Четыреста человек – тех, кто начинали со мной путь в сталинградских степях. После была Югославия, Франция, Египет. Гордое имя «Саладин» мы получили в Каире, когда волей фельдмаршала Роммеля наш кавалерийский полк был пополнен людьми, техникой и развернут в дивизию, чтобы противостоять британским ЛРДГ. Люди – отчаянные сорвиголовы из бедуинских кланов, кому было тесно в замшелом мирке племени и рода. Таким когда-то был молодой Темучин. Две, три тысячи арабов мусульман – и несколько сот моих калмыков, верящих в Будду. Но мы были единым целым, скрепленным кровью сражений, пусть и не всегда удачных. И мы согнули всех этих сынов пустыни под свои мерки. Помогло и то, что верховный муфтий, аль-Хусейни, в своей речи, призвавшей арабов к священному джихаду против еврейской расы, объявил Адольфа Гитлера потомком Пророка Магомеда – и значит, все его солдаты – это воины истинной веры. «Арабы! Вставайте, как один, и боритесь за ваши священные права. Убивайте евреев, где вы только их ни найдете. Это угодно Богу, истории и религии. Это спасет вашу честь». Показательно, что в дивизии «Саладин» почти не было дезертирства, ставшего бичом и проклятием Арабского Легиона. А служить у нас для арабов почиталось за высшую честь.
Еще в наш состав входили немцы, для усиления и огневой поддержки – батальон тяжелых бронеавтомобилей «пума», мотопехотный батальон и дивизион легких гаубиц. Причем было много уроженцев германской Юго-Западной Африки и Танганьики – хотя в основном эти «африканцы» входили в состав 337-й рейхсгренадерской дивизии и отдельного 643-го мотобатальона СС. Но отношения у нас с ними были ровными, но не близкими. Я поймал себя на том, что мне, немцу, мои калмыки кажутся более своими, чем этнические германцы. Может быть, я слишком много прожил вдали от цивилизации, в туземном окружении?
В Аравии было легко. Мы резвились там вместе с ребятами из «Бранденбург-Пустыни». Мы оставляли от кочевий лишь пепел и трупы. Арабы совсем никакие солдаты – я говорю про диких бедуинов, а не про тех, кто прошел нашу муштру, – они могут налететь внезапно, и даже неплохо владеют оружием, но совсем не знают, что такое стойкость и дисциплина! Приходилось лишь понервничать в операции «Желтый дождь» – тогда мы поначалу лишь окружали арабов и следили, чтобы никто не убежал. Затем прилетали самолеты, и было страшно думать, что нас могут спутать с истребляемыми дикарями. После надо было, надев противогазы и резиновые костюмы – представьте, каково это в сорокаградусную жару! – войти в зону поражения, убедиться, что не осталось живых, и сфотографировать там все и взять пробы – дважды с нами были какие-то умники из Берлина, остальные разы нам приходилось заниматься этим самим. Мы доходили на юге почти до Йемена, до гор – теперь парни из «Бранденбурга» воюют там одни, а нас перебросили на север, в Ирак.
Мы охраняли нефтепромыслы. После потери Румынии именно отсюда рейх брал нефть – кровь для войны. Мы патрулировали трубопроводы, по которым перекачивалась нефть, и охраняли конвои, по нескольку десятков тяжелых грузовиков с бочками в кузове, – но партизаны нападали все равно, хотя после каждого случая мы расстреливали заложников из местных, кого удавалось поймать. Бандиты были отлично вооружены, имея не только стрелковое оружие, но и минометы, передвигались не только верхом, но и на автомобилях. Были случаи, когда они применяли в набеге броневики и легкие танки, что совсем невероятно. Мы пытались применять против них ту же тактику, что под Сталинградом – глубокие рейды, маневренная война. Но вблизи границы на помощь курдским бандитам появлялась русская авиация. Когда на нашу сотню всадников и пару автомобилей посреди пустыни вдруг налетают Ил-2 – это страшно! Мы огрызались, нередко наносили врагу ощутимые потери, но и дивизия «Саладин» таяла, как снег под весенним солнцем. Эти курды кроме оружия имели еще и неплохую подготовку, они достаточно умело закладывали мины на дорогах и под трубопроводы, возле нефтяных вышек приходилось держать сильную охрану. Пленные сказали, что их обучали русские инструктора из числа партизан – и еще кроме курдов тут есть русский осназ. Несколько раз наши патрули бесследно пропадали в пустыне. Было нападение на конвой, когда ценные немецкие специалисты, инженеры и техники, были частью похищены, частью перебиты. А на нефтепромыслах случались взрывы и пожары, и виновных было не найти.
Но мы держались. Все же это была привычная нам война. Все изменилось 11 марта, когда русские перешли в массированное наступление от иранской границы на Мосул, Кирхук. И дикие курды, жаждущие нашей крови, шли в авангарде – озверев от взаимной жестокости нескольких месяцев пустынной войны, они не брали в плен солдат «Саладина».

Лазарев Михаил Петрович. Подводная лодка К-25. Средиземное море, март 1944 года 
Боевая тревога! Не завидую тем, кто только с вахты сменился, мечтал поспать. Но – война.
Цель одиночная, идет курсом норд, со скоростью восемь-десять узлов. Подводная лодка на позиции? Нет, чуть позже акустика показала не только шум винта, но и характерный стук паровой машины. Обстановка позволяет – можно сблизиться, рассмотреть.
Мы между Сицилией и Сардинией, на входе в Тирренское море. Согласно оперативной сводке, немцы, уже отрезанные в Италии от своих по суше, ведут интенсивные перевозки из Ливорно и Неаполя в порты Южной Франции – эвакуируют свои войска, а в Италию везут подкрепления, снаряды, топливо, пытаясь остановить у Флоренции наступающие армии Четвертого Украинского фронта. В Генуе и Специи было восстание, и итальянский флот в тех базах поднял красные флаги, как только наши приблизились и готовы были штурмовать. Потому нам приказано не атаковать боевые корабли итальянцев, а еще японцев, пока считающихся нейтралами – по данным разведки, японский конвой вышел из Марселя в первых числах марта, но сейчас он должен бы уже пройти мимо Сицилии, так что его мы не встретим. Нет данных, что происходит во французском флоте, так что пока считаем его боеготовым и враждебным – и по идее, к перевозкам из Италии вполне мог быть привлечен и французский тоннаж. Как и итальянский, под немецким контролем – ведь теперь взбунтовавшимся есть куда уходить. Что для нас означает: любой корабль между Италией и Францией, идущий на запад или на восток – враг. Ну, а сейчас кого мы встретили?
Всплываем под перископ в двух милях от цели. Наблюдаем пароход, тысячи на полторы, ползущий на север, сильно дымя. Флаг вроде бы итальянский, вооружения не видно.
– Одну торпеду? – спрашивает Петрович. – Две на такого – это мотовство. Не промахнемся.
– И одну много, – отвечаю, подумав. – Куда он идет, ясно: мимо Сицилии с запада и в тот же Неаполь. А откуда? Там, на юге – острова Пантеллерия, или уже Тунис. Если бы он шел из Бенгази или еще восточнее, то здесь бы не оказался, прямо к носку «сапога» с юго-востока подходил бы. А с Алжира его курс был бы не север, а восток-северо-восток. Отсюда делаю вывод: перед нами местный почтарь-каботажник, вез снабжение в дальние гарнизоны, а теперь назад идет и, скорее всего, пустой – видишь, как сидит высоко? Стратегического груза на его борту точно нет. А боезапас у нас не бесконечный – и база далеко. Так что пусть живет.
Отбой – пусть люди отдохнут. Отпускаем пароходик миль на восемь и идем за ним, раз уж по пути. Через семь часов, почти две вахты, доклад акустика – контакт, пеленг 290, курс на пересечение. Еще через час цель резко увеличила скорость и, похоже, отвернула вправо на перехват – не нас, конечно, а парохода. Опознана – подводная лодка под дизелем! Также прибавляем скорость и выдвигаемся вперед, теперь мы почти на левом траверзе у итальянцев, милях в четырех – вмешиваться мы пока не намерены, но лучше взглянуть, что происходит. По сигнатуре – вторая цель незнакома, но компьютер выдает семидесятипроцентное сходство с «Си Лайон», британцем, которого мы потопили еще в августе сорок второго.
– Тип S, третья модификация, – говорит Сан Саныч. – Британские лодки «Шарк» («Акула»), примерно соответствуют немецкой «семерке». «Си лайон» была из второй серии, в первой всего четыре штуки было, и три погибли еще в сороковом, а вот третья строилась массово, полсотни единиц! В отличие от предыдущей, дизеля чуть мощнее и размер крупнее, на сто десять тонн – так что сигнал другой, хотя и похож.
– Ну вот мы и сэкономили торпеду, – отвечаю, – не дойдет итальянец до дома.
Или все же дойдет? Рано британец отвернул – ему бы дольше идти на северо-восток, а он сразу к востоку взял – по планшету, пожалуй, пароходик у него перед носом проскочит, вне дистанции пуска торпед. Это если «акула», как положено, погрузится вне видимости с цели. У нее самый полный ход, четырнадцать узлов на поверхности и девять на пределе под водой. Нет, не успеет!
Что у британских моряков не отнять, так это драчливости! Рванул наперехват поверху – ну вот, слышны звуки орудийной стрельбы. На «шарках» стояло одно четырехдюймовое орудие, для такого пароходика вполне хватит! Итальянец удирает, но скоро теряет ход, наверное снаряд в машину попал. Стрельба наверху продолжается еще минут десять – да что тут у немцев за бардак, ведь на пароходе радист должен был в эфир орать: «Нас расстреливает подлодка!», а до Неаполя едва сто миль осталось, сейчас кто-то появится на выручку, а британцу еще из района выходить! И ведь он, скотина, нам всю дичь распугает, все немецкие суда получат приказ пока в море не выходить! Хотя если стратегически мыслить, это тот же результат, перевозки у немцев будут прекращены.
Англичанин уходит на юго-запад. Мы – на север, и скоро теряем с ним контакт. И лишь через час слышим далеко позади шум винтов и взрывы глубинок – явились, наконец, сторожа! Хорошо, если кого-то подобрать успели. Скоро сумерки уже!
В двадцати милях к востоку остров Капри, на котором двадцать лет назад писатель Горький здоровье поправлял. За ним Сорренто, Эх, в давней прошлой жизни мы с Ирэн под песню танцевали: «Поздний вечер в Сорренто, до свиданья Италия». У Ирки мечта была Италию увидеть, а за шведа замуж вышла. Ну, может, когда-нибудь ей и повезет с ним в отпуск съездить в Неаполь. А мне точно за рубеж не светит до конца жизни здесь – если не считать, что если ближе подойти, берег хорошо в перископ разглядеть можно, но лучше не стоит лезть на малую глубину. И есть, кому ждать меня дома – вот ведь, с Ирэн у нас все было со страхом: «Только бы не было детей, пока мы не готовы», – ну а Аня-Анечка моя в ту последнюю ночь до утра почти мне заснуть не дала, хорошо, в самолете отключился, – а она говорит, сына от тебя хочу, а лучше двоих! И давай еще, для верности – и ведь не будет у меня никого, пока ты не вернешься. Вот интересно, женщина мужика изнасиловать может? Ты только жди – как вернемся, так, наверное, надолго на берегу застрянем. Сирый авторитетно заявил, что на этот поход нашего ресурса хватит, а после он лично уже не ручается, корпус и арматуру проверили, а если в реакторе теплообменник потечет, то ведь никак в этом времени будет не отремонтировать, пока не научимся такие энергоустановки строить. Так что наш поход на Тихий океан под большим вопросом!
– Цель, пеленг 80! Сильно шумящая. Военный корабль!
Ну, вот и добыча! Кто это может быть? По сводке, немцы все в Тулоне и Гибралтаре. Французы также своих портов не покидали – впрочем, разведка и ошибаться может, спутников еще нет. Итальянец – так вряд ли он мог в море выйти без немцев на борту, должны же фрицы опасаться, чтобы в Геную не сбежал? Курс к нам на сближение – поглядим сейчас!
Акустики обнаруживают еще одну цель. Охранение, или это отряд кораблей? Отходим мористее и к северу – если противник идет в Марсель, то как раз пройдет мимо нас, ну а если свернет к югу, мы легко догоним. Но нет, предположили правильно, вот они ложатся на курс северо-запад, дистанция двадцать пять кабельтовых, поднимаем перископ, секунда – и вниз, видеорегистратору достаточно. Изучаем кадры с увеличением на экране.
Не военный – пассажир. Тысяч на пятнадцать, идет двадцатиузловым. Но точно не госпитальное – крестов и белой окраски нет, зато зенитки на палубе наблюдаются. В охранении миноносец, то ли тип «Спика», то ли «Циклон». Разница существенная – если первый был артиллерийско-торпедным кораблем, неполноценным порождением какого-то предвоенного договора, по которому задавались квоты на суммарный тоннаж легких сил, вот итальянцы и построили несколько десятков таких уродцев – внешне кораблики были даже красивы, но вооружены откровенно слабо и на замену полноценных эсминцев не тянули – то второй был переделкой в эскортник, с усиленным ПВО и ПЛО. И экипаж там, вполне возможно, уже немецкий – в иной истории после свержения Муссолини немцы захватили больше десятка таких корабликов, часть прямо на верфи, и ввели в строй под своим флагом.
Наверху уже темнеет. Мы идем параллельным курсом с нашей будущей дичью. Они там пытаются изображать что-то похожее на противолодочный зигзаг на скорости больше двадцати узлов – да, против того же англичанина у них были отличные шансы! Но нам их виляния глубоко безразличны.
– Бурый! Перезаряди «шестьдесят пятые» на «японок». Вот и случай подернулся.
Надо было раньше это сделать! Привык, что фирменные торпеды из двадцать первого века, последний остаток прежней роскоши, одна-две смертельны даже для линкора, так и ждут в наших аппаратах, когда попадется «Шарнхорст»! Но надо испытать и местные изделия. Поскольку касаемо них была интересная задумка: приспособить для пуска крупнокалиберных торпед наши ракетные шахты! Стрелять, конечно, придется лишь со стопа, иначе торпеда не выйдет под таким углом – но насколько увеличится боекомплект! Однако для того надлежало испытать по реальной цели самих «японок», никакой полигон боя не заменит. Воплощенный кошмар моряков этой войны – японские «длинные копья» с самонаведением на кильватер! Вот сейчас и оценим, что наши умники слепили. Две «японки» по транспорту, две «пятьдесят третьих» по миноносцу, чтоб не мешался, и еще две наготове, если новая техника откажется работать. Жаба, ну что же ты со мной делаешь? Впрочем, в начале похода, пока БК полный, это еще терпимо.
Обгоняем цели еще и сближаемся на глубине полсотни. Погрешность определения дистанции – приемлемо. Данные для стрельбы готовы. Пуск с дистанции двадцать кабельтовых. Миноносец в последний момент явно услышал – не нас, торпеды, задергался, но было поздно. Взрыв по пеленгу цели один! И еще! Взрыв по пеленгу цели два. А где вторая «японка»?
Одна из крупнокалиберных пропала в море бесследно. Зато в транспорт влепилась одна из предназначенных для миноносца. И «циклон» тоже получил свое – для кораблика в шестьсот тонн попадание даже одной торпеды смертельно. Транспорт еще держится, – но вот-вот будет готов, корма уже под водой, насколько в перископ можно разобрать. Ракетами в темное небо пуляют, и красными, и осветительными – е-мое, там же полно народа! Толпа на палубах черной массой копошится, загруженный войсковой транспорт повезло поймать! Немчура – кто еще из Италии будет драпать в таком количестве? Шлюпок на воде не разглядеть, – но с таким креном точно уже не получится у вас, фрицы, оставшиеся спустить! А вода, хоть и не север, но все же холодная, долго не поплаваете!
Успели ли они радио дать? Впрочем, тут и без того через полсуток будет базар-вокзал. Считаем, на таком транспорте, если переход короткий, не через океан, по максимуму вполне могут вместиться пять-шесть тысяч человек. Выживет из них в идеальном случае половина, это если сигнал бедствия послали и помощь уже идет. Но катера такую ораву с воды не поднимут, а кто-то большой туда, где только что была атака подлодки, не сунется. Ну вот, нет транспорта – ушел под воду!
Итого семьдесят официальных побед на счету. Торпед лишь жалко, целых четыре в минус. И Бурому снова доклад писать, с указанием всех условий, включая магнитное склонение места и приблизительную температуру воды. А дома будет разбор полета, что со второй «японкой» случилось – взрыватель не сработал или система наведения не захватила цель, или банально промахнулись!
Курс 210, глубина сто – выходим из района атаки. А фрицам – счастливого купания!
– Цель, пеленг 200. Подводная лодка под дизелем. Англичанин!
Тот самый или однотипный? Теоретически по сигнатуре и корабли одной серии можно различить, но это если совсем близко подойти, нам это сейчас не надо. Бежит, судя по курсу и скорости, как раз в тот район, где мы только что немецкий «титаник» потопили – вот как сейчас под раздачу попадет! Ну, это его проблемы! Расходимся на контркурсах необнаруженными, затем поворачиваем на восток, к итальянскому побережью. Может, нам снова что-то перепадет?
А ведь Восьмое марта сегодня! И дома должны прочесть поздравления нашим женщинам, заранее записанные в аудиофайлы. Мы же, убедившись, что акустика показывает вокруг тишину, всплываем на перископную, выпускаем антенну и выстреливаем в эфир сжатый и зашифрованный компьютером пакет информации. Что должно быть лучшим известием дома – что мы живы, здоровы, все у нас в порядке. Немецкий слухач, если он и сидит сейчас на этой волне, уловит лишь писк, длительностью меньше секунды. И даже если у него наготове магнитофон и нашу передачу сумеют записать и прокрутить замедленно – не возьмет аппаратура этих времен «цифру» на частотной модуляции, ну а про компьютерный шифр я уже сказал. Ждем еще с полминуты, пока придет такой же сжатый ответ. И на глубину, где нас никто не достанет и не засечет.
Ночь прошла спокойно. Лишь с севера дважды доносилось – то ли фрицы море глубинными бомбами перепахивают, то ли британца обнаружили и гоняют. Утром обнаружили конвой курсом от Неаполя – три транспорта кильватерной колонной, вокруг крутится шесть штук мелочи, один миноносец, остальные, похоже, вооруженные траулеры. Выбираем позицию спереди слева, от берега нам противопоказана, не дай бог прижмут к малым глубинам. И полный залп: две оставшиеся «японки» и четыре «53-58СН» с распределением целей – все три торгаша и миноносец. Четыре взрыва, правда в этот раз два более сильных – значит, обе «японки» дошли. Принимаю доклады с ГАКа, смотрю на планшет. Судя по пеленгу, попало двум транспортам, миноносцу, и один из тральцов перехватил торпеду на себя – неудачно повернул, и ГСН захватила его кильватерный след! Значит, будем добивать – пока командую маневр уклонения, отходим в открытое море куда быстрее, чем эти черепашки, бывшие рыбаки, доберутся до места, откуда мы стреляли. Транспорт повернул и драпает назад, сопровождамый двумя тральщиками, а трое уцелевших крутятся между нами и удирающим фрицем, глушат бомбами рыбу. В принципе, тактика правильная – будь на нашем месте даже послевоенная дизелюха, ей никак было бы не достать, не догнать убегающую цель – узлов четырнадцать, и еще корабли охранения на пути!
А мы разгоняемся до тридцати узлов, обходим по широкой дуге. И где-то через час уже ждем добычу впереди по ее курсу. Цель идет по прямой, с постоянной скоростью, тральцы за кормой, отстали – то ли ждут опасности оттуда, то ли просто не могут догнать. Условия, как на полигоне – две торпеды, через положенное время два взрыва. Поднимаю перископ, наблюдаю тонущий транспорт. И уход в море, прежде чем нас успевают перехватить.
Итого, за первые сутки шесть потопленных. Войсковой транспорт, как мы узнали позже, назывался «Сатурния», перевозил личный состав 96-й немецкой пехотной дивизии. Из шести с лишним тысяч фрицев на борту спаслось лишь тысяча с небольшим, так что число жертв «Титаника» мы четырежды перекрыли. Еще три транспорта, с тылами, техникой и имуществом 14-го танкового корпуса, как установила разведка – инесколько сот утопших фрицев. Миноносцы ТА-24 и ТА-27, бывшие итальянские, тип «Ариэтте». Неплохо для начала!
В пассиве – минус десять торпед. Это при том, что весь наш боекомплект – двадцать восемь. Когда мы только сюда провалились в сорок втором, у нас еще был неистрачен «Пакет» – комплекс противоторпедной защиты, торпеды-малютки которого очень хорошо били и по немецким субмаринам. В «урановом» походе к берегам Африки мы все же были защитником, а не охотником – по «Айове» стреляли лишь одной торпедой по винтам, всего же на двенадцать целей только-только хватило. А на севере база была под боком – отстрелялись, перезарядились. Такими темпами еще пара боев – и будем пустыми. Хотя нам было сказано, что торпеды могут доставить и передать нам на борт. Вот только принимать их в море, на волне – работа адова, один раз у нас такое здесь было, год назад, причем в Баренцевом море, с плавбазы – как повезло, что погода была тихая, для севера совсем нетипично! Да и нет на эскадре, с которой мы позже должны выйти на рандеву, оборудования для перегрузки торпед: на эсминце даже в свои же аппараты перезарядить запасные «рыбки», хранящиеся на палубе, – это огромная проблема.
Ладно, о том позже будем думать. Даже оставшийся боекомплект – больше, чем был на С-13 Маринеско в том знаменитом походе. А немцам из Италии деться некуда, кроме как по морю, мимо нас. Так что они еще поплавают!

Из речи Геббельса по Берлинскому радио, 9 марта 1944 г. 
В этот час величайшей опасности я обращаюсь к германскому народу, чтобы донести до него три непреложные истины.
Первое. Если немецкая армия не сумеет остановить и уничтожить угрозу с востока, не один рейх, но и вся Европа будет захвачена русским большевизмом. Это будет означать ликвидацию всей нашей интеллигенции и всего нашего руководства, а наших рабочих погонят на принудительные работы в сибирскую тундру. Русские орды обрушат на Европу террор, массовый голод и полную анархию. Русские – это такой народ, которому чужд орднунг. Зато для них характерно циничное удовлетворение, когда они ввергают мир в хаос и разрушают древние культуры. Двухтысячелетняя западная цивилизация в опасности – и сегодня эта опасность близка, как никогда!
Второе. Тысячелетний рейх в состоянии справиться с этой опасностью! При условии, что мы будем в полную силу использовать наш военный потенциал у себя дома и в той значительной части Европы, которую мы контролируем. И пусть наши враги утверждают, будто наши методы ведения тотальной войны напоминают большевизм! Вопрос здесь не в методе, а в цели – не в том, хороши ли наши методы или плохи, а в том, насколько они успешны! Да, мы не намерены сейчас поддерживать высокий, почти как в мирное время, уровень жизни для определённого класса, и тем самым подвергать опасности нашу военную экономику – пришло время всем затянуть пояса! Настало время заставить лодырей работать. Усердные граждане вправе ожидать, что если они работают по десять, двенадцать, четырнадцать часов в день, лодырь не будет стоять рядом с ними и считать их глупцами. Все увеселительные заведения должны быть закрыты до победного окончания войны – я представить себе не могу, чтобы у честно работающих немцев ещё оставались силы на развлечения! Производство потребительских товаров должно быть свернуто до самой необходимой меры, мы скорее походим несколько лет в изношенной одежде, нежели допустим, чтобы наш народ носил лохмотья столетиями! Также мы должны воздерживаться от ненужных поездок – пусть железная дорога служит для перевозки военных товаров, также как и людей, занимающихся военными делами. Еще я считаю, что немецкие женщины должны по возможности заменить мужчин в военной экономике. И спрашиваю у женщин, имеющих прислугу, действительно ли она им необходима: заботиться о доме и детях можно и самим, освободив прислугу для более полезных дел.
Третье. В этой священной борьбе мы должны быть беспощадными – помня, что со всех сторон нас окружают или враги, или изменники, мечтающие отсидеться за нашими спинами, а при случае подло ударить сзади! Но если, как я уже сказал, мы ограничиваем во всем себя, то отчего мы должны терпеть праздность и неусердие других? К сожалению, мы были слишком мягки и неуместно гуманны – война же требует снять белые перчатки! Не должно быть никакой пощады не только врагам, но и сомневающимся, морально нестойким – и если врагам рейха не жалко себя, так пусть страдают и их семьи как пособники, не остановившие преступных замыслов и не донесшие о них! Мы не должны жалеть никого – потому что никто не пожалеет нас, если мы проиграем. Вчера близ Италии британская подводная лодка потопила пароход «Сатурния», на котором погибли пять тысяч раненых германских солдат, а также женщин и детей, членов семей немецких военнослужащих. Причем англичане не удовлетворились потоплением беззащитного судна, но еще и, всплыв, расстреливали спасающихся! Кто после этого смеет попрекать таких, как наш герой адмирал Тиле, непобедимый в море, но подло убитый французскими бандитами? Я со всей Германией скорблю о таком числе единовременно принявших страшную смерть – и сообщаю вам, что фюрер приказал считать весь экипаж субмарины, атаковавшей «Сатурнию», врагами лично своими и рейха! Преступники не уйдут от ответа. Но на Германию и с востока, и с запада надвигаются орды таких же, абсолютно безжалостных врагов! И если мы не победим, то умрем все – и я, и фюрер, вместе со своим народом.

Речь У. Черчилля в Парламенте, 9 марта 1944 г. (и его же мысли по поводу) 
Джентльмены, сегодня Британия стоит у опасной черты!
Раньше мы проигрывали отдельные битвы, но всегда в конечном счете побеждали в войне – расширив пределы империи, получив торговые выгоды, устранив опасного конкурента, укрепив свое влияние в мире и богатство наших подданных.
(Даже если это были чужие войны – поскольку посредничество в примирении сторон нередко оказывается не менее прибыльным, чем победа, но требует лишь чернил дипломатов, а не крови солдат.)
И даже когда нам приходилось воевать, мы предпочитали тратить не жизни своих граждан, а золото, создавая коалиции и внося раздор в ряды врагов. Если, конечно, речь шла не о распространении света цивилизации среди диких народов. Усилиями наших солдат, безвестных томми аткинсов, мы создали великую Империю, над которой не заходит солнце, несли блага просвещения несчастным индусам, неграм, китайцам.
(И очень жаль, что не облагодетельствовали русских! Они ведь, по истинной своей сути, те же негры, лишь с белой кожей. Показателен пример с их Миклухо-Маклаем, который без всякого оружия жил среди папуасов, и они его не съели! Следовательно, русские не могут считаться цивилизованными людьми и должны быть колонизированы, как индусы!)
И что стало с нашей империей сейчас? Враг, заставший нас врасплох, захватил Индию, Малайю, Ирак, Палестину, половину наших африканских колоний. Мы потеряли Гибралтар, Мальту, Суэц, Сингапур, Гонконг. Туземцы, кто еще вчера склонялись под нашей плетью, смеют дерзко смеяться нам в лицо!
(Ну, это ненадолго! Война еще не закончена, и мы можем рассчитывать на американскую помощь ради борьбы с немецко-итальянско-японским агрессором, а что при этом будут попутно усмирены бунтующие колонии, это частности. Мне вчера Харрис показывал расчеты – какого размера территорию должна умиротворять за один вылет эскадрилья тяжелых бомбардировщиков с полной химической загрузкой. Эти черномазые завтра на коленях приползут снова покориться белому господину – конечно, те из них, кто выживет, хе-хе!)
Настал день, когда плату кровью заменить нельзя ничем. Мы должны сплотиться как единый военный лагерь – чтобы вернуть империи прежнее величие, завоеванное штыками наших славных предков! Чтобы Британия после войны снова заняла достойное место под солнцем, принадлежащее ей по праву. Чтобы у наших союзников не создалось мнения об излишнем собственном вкладе в победу над Еврорейхом и преувеличенных притязаний на власть и влияние в послевоенном мире.
(Это сейчас главная угроза! Можно вышвырнуть японцев из Индии и итальянцев из Африки. Но что делать с русскими, самым наглым образом вторгшимися в нашу сферу влияния в Средиземноморье? Мало им Проливов – они еще и на Суэц нацеливаются? Мерзавец Франко в ответ на наше требование вернуть Гибралтар ответил, что ему не подчиняется немецкий гарнизон, засевший там! Так пусть предоставит в наше распоряжение другие свои базы, порты и аэродромы, как турки уступили русским! И клянусь, он получит от нас, по плану сэра Бэзила, и оккупацию, и контрибуцию – а будет упрямиться, пойдет на виселицу как военный преступник! Успеть бы войти в Средиземноморье – чтобы занять Мальту, Сицилию, Корсику с Сардинией, высадиться в южной Франции и на юге Италии раньше русских. В Грецию, наверное, не успеем уже! Войти в Европу с мягкого подбрюшья, создать против большевизма новый «санитарный кордон». Только бы успеть!)
В то же время мы требуем, чтобы и доминионы империи внесли посильный вклад в эту священную борьбу! Неужели наши соотечественники в Канаде, Австралии, Новой Зеландии, Южной Африке будут смотреть со стороны, как старая добрая Англия истекает кровью, в том числе и за их благо?
(Тем более что из Австралии и ЮАС до Суэца куда ближе. Также и на Рейне пусть лучше лягут в землю канадцы, а не жители метрополии. Простите, парни, ничего личного, – но голоса моих избирателей мне дороже. Я один смогу провести Британию сквозь рифы, к тихой гавани. И знаю, что еще сотню тысяч гробов в английские дома мне категорически не простят.)
Уже близок мир, всеобщее торжество свободы и демократии. К сожалению, большое количество отважных людей, сражавшихся с немецким фашизмом, оказалось на территории, контролируемой тоталитарной державой, не менее агрессивной, чем рейх. Верные союзническому долгу, мы не будем вмешиваться в чужие внутренние дела…
(А как хотелось бы! Но возможностей пока нет. Хотя зачем после капитуляции Германии расформировывать такой отличный инструмент, как УСО? Чем русские лучше немцев?)
…но в наших силах ограничить эту территорию, население которой будет лишено привычных нам прав и свобод. Кроме того, мы не можем принять отрицание священного принципа частной собственности. Как и лишение европейских народов права самим выбирать свой путь.
(А еще больше – ограничения торгового пространства! Как прошлая Великая война имела причиной то, что германская промышленность и торговля стали опережать нашу, вытесняя наши товары с мировых рынков – так и сейчас очевидно, что противоречие между нами и Россией может быть разрешено лишь войной! Поскольку Британия не может процветать, если не получит торгового жизненного пространства на востоке! Русский рынок должен быть открыт для нас и на наших правилах! Если Наполеону и Гитлеру почти удалось покорить русских – значит, кому-то может и повезти? Жаль, что я не увижу, наверное, этого триумфа англосаксонской расы!)
Поскольку демократия, свобода, права личности, беспрепятственная торговля – это не только основы нашего общественного строя, но и высшие ценности всего человечества. Распространение их на все мировое пространство есть то, за что стоит сражаться и умирать!
(Конечно, эти ценности лишь для белых людей. Всякие там негры, индусы, китайцы и русские сюда не входят!)

И. В. Сталин. Москва, Кремль, 10 марта 1944 года о том, что никогда не было доверено бумаге (не оставил Сталин мемуаров) 
Значит, уже началось? Хотя на Фултон из мира «Рассвета» пока не тянет. Так война, мы им еще нужны. Но уже задумываются – как там план «Немыслимое» готовили, сдавшиеся им немецкие войска не расформировывать и не разоружать. Однако же издержки демократии с парламентаризмом – что должно быть на уме, тут обязательно выскочит на язык. Называют нас «не менее агрессивными, чем рейх», мечтают уже «ограничить территорию» – а там и до «санитарного кордона» додумаются?
Но за нас то, что в этом мире союзникам явно не хватает умения воевать. Быстрота накопления военного опыта обратно пропорциональна уровню потерь – те, кто в августе сорок второго остановили Роммеля под Эль-Аламейном, здесь полегли в Египте, в Палестине, в Ираке и в Португалии. Если флот союзников заслуживает уважения, то сухопутная армия у них на уровне нас в сорок первом. Научились бы, конечно – если бы время было. А его уже у них нет!
Они только-только вскрыли плацдарм под Гавром. И в той истории шли до Парижа два месяца. Когда мы были в Белоруссии, а не на Одере. И точно так же было восстание, охватившее всю Францию, но все же резервов у рейха было побольше. С другой стороны, миллион французов, там отсидевшийся дома, участвующий в Сопротивлении и после вступивший в армию де Голля, здесь был мобилизован в войска Еврорейха и сгорел на Днепре, только пленных у нас четыреста тысяч – а были еще Гибралтар и Суэц, где немцы так же гнали своих союзников пушечным мясом. Так что мобилизационный потенциал у восстания куда меньше. Да и там, когда Леклерк брал Париж, семьдесят процентов немецкого гарнизона сражалось на внешнем фронте, а не против восставших.
И при развитии наступления англо-американцам явно не хватит одного Гавра – или будут проблемы со снабжением. Да и не смогут они наступать от Гавра до Рейна без оперативной паузы! А мы уже почти готовы – войска на Одере пополнены, отдохнули, боеприпасы подвезены, железная дорога перешита на нашу колею. Опорных пунктов в нашем тылу у немцев нет, Бреслау, Штеттин и Кенигсберг сдались. Кроме того, в Австрии взят Линц, войска Третьего Украинского выходят на австро-германскую границу, так что Гитлеру надо опасаться и за юго-восток, за Нюрнберг и Мюнхен. В Италии дела просто отлично, думаю, что товарищ Тольятти власть уже не выпустит. Хотя для завершения картины было бы неплохо, если бы немцы расстреляли короля – ну зачем он нам нужен живой?
И, в отличие от мира «Рассвета», заговор в германской верхушке просоветский. Причем что неожиданно, не только военная верхушка, но и НСДАП, и СД! Вполне разумный европейский менталитет – покориться сильному. Думаю, что здесь не будет никакой ФРГ, вся Германия станет под нашим контролем – и сами немцы это понимают. И уже от нас зависит, чтобы после в Европе не было ничего похожего на пятьдесят шестой год. Ох, только бы мне дожить! Я не могу, не имею права умирать слишком рано!
И если британцы уже начинают свои козни, почему мы должны соблюдать и их интересы? По какому праву Ближний Восток должен принадлежать им – так решили в Версале 1919 года, деля турецкое наследство! Чем Курдистан хуже Монголии и Синьцзяна, отчего там не может найтись свой «товарищ сухэ-батор» – что там говорит марксизм-ленинизм о возможности перехода к социализму прямо из раннефеодальных отношений, при условии должной помощи со стороны продвинутой социалистической державы? Ну а что вождь Мустафа Барзани не коммунист и, больше того, в иной истории заявлял о своей нейтральности, так это было уже много позже, когда СССР не мог оказать ему реальной помощи – здесь же он твердо усвоил, что неприкосновенность провозглашенной им республики Курдистан гарантируют наши штыки, и его лично завтра же повесят британцы, если мы выведем свои войска. Работы с товарищем Барзани предстоит еще много – но перспективы великолепные. А сейчас главное, что курды обеспечивают нам в Ираке крепкий и надежный тыл!
Мосул и Кирхук уже взяты «армией народного Курдистана». Хотя какие-то отряды курдов тоже были, во втором эшелоне. Войска лишь ждут приказа начать движение на Багдад. И дальше на юг, к так расписываемой потомками «главной нефтяной бочке планеты». Пока ради благой цели разоружения немецких войск, их там целая корпусная группа «Халиф», две дивизии (164-я легкая и 337-я рейхсгренадерская) с частями усиления. У нас же войска Закавказского фронта товарища Баграмяна полностью развернуты и готовы – 45-я армия генерала Тюленева прикрывает турецкую границу и Курдистан, 12-й и 13-й отдельные корпуса остаются в Иране, а 4-я армия генерал-полковника Масленникова, поддержанная 5-м гвардейским мехкорпусом, готова к броску на юг. Наше преимущество подавляющее. Правда, новейшей техники мало, но и все старье, Т-26 и БТ, заменили на Т-34 и Т-34-85, у немцев там тоже «тигров» нет. И товарищ «Фахед» Юсеф Сальман, глава Иракской компартии, все указания получил и помощь проверенными кадрами – компартия там, откровенно говоря, слабенькая, больше на секту похожа, но это ж Восток, там кто силен, тот и прав, «шах должен быть один». Пару лет мы дружественную Иракскую Социалистическую Республику поддержим, чтоб никто не смел обидеть, а дальше, надеюсь, народная власть укрепится до уровня нашей Средней Азии.
Черчилль, конечно, на визг изойдет. Плевать – реально сделать ничего не сможет! Лишь воду мутить на шиитском юге, где у британцев традиционно крепкие позиции. Потом придется, возможно, воевать почти сразу после войны… но это будет потом. Мы не демократы, не говорим на публику, а сразу делаем. Ты хочешь с нами «непрямую» войну – так получи ее от нас, сейчас!
Ну а повод найти – ничего нет легче! Например, зверства немецких наймитов из «Саладина» неделю назад, когда были сожжены и вырезаны две курдские деревни. А это территория республики Курдистан, которую СССР вполне официально признает завтра, а по факту признал уже полгода назад! И мы дали слово товарищу Барзани, что его территорию будем защищать, как свою собственную. И весь мир знает, что бесчинств над мирным населением мы очень не любим!
Кстати, надо напомнить господину Иненю, что Советский Союз обеспокоен жестокостями турецких войск против христианского населения и разрушением христианских святынь в Палестине. И если эти безобразия не прекратятся, то Советская армия готова взять святые места под защиту.
(Сталин усмехнулся, вспомнив свою первоначальную мысль – назвать иракскую операцию «Буря в пустыне». Но уже существует традиция использовать имена русских полководцев. Так что пусть будет – «Скобелев».)

Где-то в Ираке. Март 1944 года 
Грязные псы! Дети свиньи и шакала!
Андерс поймал себя на том, что уже и ругается по-арабски. О, Матерь Божия, это временно, пока я принужден быть среди этих человекообразных! Ленивые и трусливые скоты, умеющие лишь грабить! В Палестине это еще было терпимо – очищать территорию от евреев, делать ее «юденфрай», – хотя и там иногда случалось всякое. Здесь, куда 1-ю дивизию Арабского легиона СС перебросили месяц назад, тоже поначалу было ничего, гарнизонами стоять и поддерживать порядок, о аллах, тьфу, Матка Божья, не погнали в пустыню гоняться за бедуинами и не послали на север, где и немцы от набегов курдов волками воют, а впрочем, эти «курды», как Андерс слышал, часто по-русски говорят, поймать бы и поспрашивать – ну а вдруг они тебя поймают? Ведь ходят слухи, что Польшу Сталин хочет целиком забрать себе, а значит, все ее уроженцы, воюющие за рейх, попадают под русский закон об изменниках, которых или вовсе в плен не берут, или загоняют в Сибирь на двадцать лет – это если очень повезет! А курды, так те вообще дикари… так что хорошо служить под Багдадом! Где самый частый и реальный противник – это свои же дезертиры, из Легиона, собравшиеся в шайки и грабящие все, до чего могут дотянуться. Уже и немцев это достало вконец!
Но теперь против не трусливые арабские бандиты, а страшные русские! Генерал Цойберцвейг, командующий группой «Халиф», очевидно, не питал иллюзий относительно боеспособности Арабского Легиона – но не оказалось под рукой другой вооруженной силы! А на бумаге все выглядит прилично – укомплектованная по штату дивизия, даже артиллерию подкинули, трофейные английские пушки, взятые в Александрии, с немецкими расчетами, – единственное подразделение, на которое можно положиться! Потому что арабы – это ленивые скоты.
Если все в руках Аллаха, то зачем стараться, копать окопы по жаре, когда можно вкушать крохи удовольствия? Где эти мерзавцы достают курительную дурь? Валяются в тени, где попало – вместо того чтобы оборудовать линию обороны! И кричи не кричи – в лучшем случае начнут шевелиться, как сонные мухи, и тотчас вернутся к нирване, когда отойдешь. Лишь валяются, жрут и гадят. У полевой кухни всегда толпа, обед или не обед. Пока интендантом батальона был немец, поддерживался какой-то порядок, – но Долль забрал его в «Саладин», поставили араба, и началось… Господи, у этих тыловая служба понимается исключительно как синекура, дающая законное право воровать, – а не как действительно ответственная работа по обеспечению войск всем необходимым! Уже троих расстреляли, в последнем случае за то, что батальон не жрал целые сутки – и не меняется ничего!
Траншей как таковых нет. Единственное, что выкопали, это сортир. Тут Коран строг – прописывая, как истинному мусульманину надлежит отправлять естественные надобности, в какой позе и чем подтираться. А самое важное, сесть задом к Мекке значит оскорбить то ли Пророка, то ли самого Аллаха, сесть лицом, как на молитве, оскорбление не меньшее. Исключительно боком – вот и вырыли, как по линейке, и успели уже загадить. Приказать, что ли, чтобы засыпали и выкопали новую? Пусть хоть этим займутся, чем болтаться без дела – солдат всегда должен быть чем-то занят, ради поддержания дисциплины!
Опять черт этого принес! Господин Саддат, штурмбанфюрер СС, в такую жару он в черном суконном мундире, застегнутом на все пуговицы – чтобы чин показать как знак доверия немецких господ! А в руке не плетка, а стек. Уже орет, заметив какой-то непорядок! Хорошо хоть самого главного не усмотрел, что не окопались. Большая вооруженная толпа – это, конечно, впечатляет! Но если ее накрыть артиллерией, а затем пустить танки, выйдет лишь много-много мяса. Как было тогда под Эль-Аламейном – нет, лучше не вспоминать о том!
Свист снаряда и разрыв. Одиночный, метрах в двухстах, судя по взрыву, калибр побольше немецких ста пяти, но меньше шестидюймового. Русский, сто двадцать два! И пристрелочный – сейчас нас всех накроет!
И спрятаться негде! Разве только… И тут Саддат, который тоже сообразил, первым бросился в вонючую яму! За ним его телохранители, двое громил свирепого вида, приученные быть там, где хозяин, не рассуждая. Следом, видя такое, уже кто-то из солдат. В воздухе снова засвистело, и Андерс решился. Он приземлился на ноги, почти по колено – «Сапоги после очищу!» – пригнулся… Но сверху прямо на голову прыгнул еще кто-то – о черт, падать прямо в жижу лицом! И тут по ушам ударило грохотом, снаряды полетели подряд, стреляло не меньше дивизиона! В яму падали еще тела, и еще, придавливали тех, кто внизу… Нет, как это гнусно – захлебнуться в дерьме, вместо того чтобы умереть по-солдатски! Затем ударили русские «катюши», и началось что-то совсем ужасное: земля дрожала и прыгала, и казалось, что ничто живое не может уцелеть в этом аду – но еще несколько счастливцев прыгнули в яму. О мать божия, сейчас меня раздавят! Откуда кровь?

Когда все кончилось, Андерс сумел прорыться наверх, сквозь тела – один из русских снарядов разорвался у самой ямы, осколки и взрывная волна прошлись по тем, кто был наверху. Кто-то был еще жив, стонал – плевать! И Саддат так и не выполз, туда тебе и дорога, утоп в сортире! Наверху всюду валялись трупы, полевая кухня была опрокинута. Неужели он один остался в живых – из всего батальона, попавшего под огонь?
А с севера быстро надвигались русские танки, поднимая пыль. Уже можно было различить пехоту, сидящую на броне. И останавливать их было нечем – немецкие пушки молчали, накрытые все тем же обстрелом.

Генерал герцог Луис Маунтбеттен, вице-король Индии, командующий Британской Индийской армией. Март 1944 года 
Наше положение было крайне угрожающим. Мы контролировали долину Инда, штат Пенджаб, южный Иран, остров Цейлон и анклав в Гоа – территорию, размером превосходящую Великобританию, имея для того явно недостаточное количество войск, ненадежную связь с метрополией и слабую тыловую промышленную базу. К востоку хозяйничали японцы и повстанцы Чандры Боса, на западе в Ираке были войска ужасного Роммеля – с каким облегчением я вздохнул, когда этого лучшего германского полководца с наиболее боеспособными дивизиями убрали от нас в Португалию! Но немцы за последние два года сумели внушить к себе большое уважение как к противнику – отчего план наступления на Басру, предложенный еще в октябре, был мной, после тщательного рассмотрения, отвергнут. Да, численно, на бумаге, мы превосходили врага – но по качеству войск все было не так однозначно. И немцы имели возможность усилить свою группировку в Ираке по недоступным нам коммуникациям через Средиземное море и Сирию – мы же должны были надеяться исключительно на местные, весьма скудные ресурсы. А главное, по крайней мере до Рождества наша активность могла привести к новому появлению здесь самого Роммеля со свежими войсками – и тогда помоги нам бог удержать хотя бы прежние позиции!
Которые к тому же были весьма удобны для обороны. У Абадана закопались в землю и бетон 4-я (гуркхская) и 5-я (раджпутская) дивизии 30-го корпуса – ветераны, закаленные страшными боями от Туниса до Басры. Достигли уровня боеготовности 31-я и 44-я танковые индийские дивизии (на «шерманах», вся пехота на БТР). Всего же подчиненные мне войска состояли из трех армий: 8-й (западный рубеж, от устья Шатт-эль-араб, слияния Тигра с Евфратом, до Ахваза, где на той стороне были уже русские), 10-й (побережье от нефтеналивного порта Махшехр до Бушера) и 14-й (восточный рубеж, против японцев). Восьмая армия включала в себя три корпуса: 4-й (из метрополии), 13-й (австралийцы и новозеландцы), 30-й (индийский) – каждый в составе двух пехотных дивизий и одной бронебригады, две упомянутые танковые индийские дивизии составляли резерв. Это было меньше, чем имел наш скандалист Монти против Роммеля на Ниле в мае прошлого года – когда все кончилось нашим разгромом и отступлением до Багдада!
Потому никто не смеет порицать меня за разумную осторожность. Одно дело, это лихой рейд группы коммандос, часто и с успехом практикуемый именно на нашем фронте, и совсем другое – маневр всей армии, последствия которого при ошибке будут катастрофой! В конечном счете сохранение вверенной нам территории для британской короны – это тоже достойная цель. После Португалии казалось вполне вероятным, что немцы вспомнят и о нас – при том, что у них была налажена связь и координация с японцами, одновременное наступление с запада и востока могло кончиться для нас таким же разгромом, как для американцев Лиссабон. Мы уже знали, каким зверствам подвергли японцы в Малайе, Сингапуре, Бирме и Индии наших военнопленных, а также гражданское население, семьи британских офицеров и чиновников – и, к сожалению, не могли пока внушить желтомордым макакам то, что русские уже вбили немцам: «За военные преступления – смерть!» Попытка эвакуации была не менее опасной, чем остаться здесь – в январе была потоплена субмариной «Калькутта», бывший лайнер индийской линии, вышедший от нас в Кейптаун с четырьмя тысячами раненых и эвакуируемых, спаслось меньше пятисот человек! В то же время ни немцы, ни японцы, казалось, не проявляли активности, шли бои местного значения, иногда довольно ожесточенные, и дерзкие набеги коммандос. И мне казалось, что так будет до капитуляции немцев в Европе – после чего придется уже думать о возвращении Индии под власть британской короны.
Я знал, что после окончания войны индусам обещана независимость. Но будучи ответственными за эту территорию и индийский народ в течение полутора сотен лет, мы считали своей христианской обязанностью передать власть в руки цивилизованного, демократического общества, сохранившего к Британии самые дружеские чувства, – а никоим образом не самопровозглашенной банды крайне подозрительных личностей, террористов и бунтовщиков! Кроме того, не было уточнено, касается ли будущая независимость Пенджаба, которому было обещано вступление в империю на правах доминиона.
Все изменилось 14 марта. Русские в Ираке вдруг двинулись на юг, с провозглашенной целью «разоружения немецких войск». Казалось вполне вероятным, что они захватят весь Ирак, Кувейт, северные районы Аравии – после чего сохранение в составе империи этих территорий, про которые уже было известно, что они богаты нефтью, под большим вопросом! Русские уже выходили на Евфрат в прошлую Великую войну, и лишь их революция помешала им закрепить что-то за собой – и вот опять!
Я отдал приказ 8-й армии на выдвижение 16 марта. Двое суток форы русским были вынужденной мерой, стало очевидно, что немцы в Ираке слабы. Кроме того, русские вырвались из Проливов, взяли Крит, вели успешные бои в Греции и Италии – хотя эти факты были для Британии весьма неблагоприятны, для немцев, пожелай они бросить против меня свежие силы, создавалась бы куча проблем. В то же время все пехотные дивизии 8-й армии были, по сути, моторизованными, посаженными на грузовики, а частью и на бронетранспортеры, что позволяло надеяться на достаточно быстрое продвижение.
Силы немцев на театре насчитывали в совокупности около четырех дивизий, включая Арабский легион. И гунны оказали достаточно серьезное сопротивление – но не могли противостоять моим героическим гуркхам, которые отважно бросались на немецкие танки и доты с бутылками бензина. Конечно, потери 30-го корпуса были значительными, зато идущий следом 4-й корпус сумел легко развить успех. После чего немцы, имея фланговую угрозу в лице надвигающейся с севера русской танковой армии, начали поспешно отступать. Восемнадцатого марта была взята Басра, а уже 19-го части 4-й бронебригады у Эн-Насирии встретили наступающих русских. Слава богу, «фашоды» не получилось, между Москвой и Лондоном была достигнута договоренность. К сожалению, мы должны были смириться с посаженным в Багдаде прорусским правительством, зато сохранили контроль над Кувейтом и шиитским югом Ирака. И было обговорено, что это положение временное, до решения авторитетной послевоенной конференции.
Я принимал участие в этом процессе, поскольку вместе с Уэлвеллом ездил в Багдад в штаб русского Закавказского фронта на встречу с генералом Баграмяном. Русский командующий показался мне похожим на наших служак, выбившихся усердием из низов – боевой генерал, лишенный аристократизма и дипломатических манер, типичный командир поля боя. Впрочем, что можно ждать от прапорщика прошлой Великой войны, выходца из семьи железнодорожного рабочего? Не лишенного военных талантов – пройдя на службе путь до генеральского чина, окончившего большевистскую Академию с таким успехом, что был оставлен там преподавателем тактики. Однако же в британской армии такой человек никогда не поднялся бы на самый верх, будучи не более чем орудием для осуществления военных планов, составленных другими. Так что хотя чисто военные вопросы о разграничении театра боевых действий, установлении оперативной связи и пользования транспортными путями были решены успешно, я был разочарован – для высшего руководства здесь, где интересы наших стран смыкаются, Сталин мог бы прислать кого-то из прежней военной аристократии, с кем бы мне было гораздо комфортнее. Что до русских войск, то они показались мне в должном порядке, с хорошим снабжением – по первому впечатлению, вполне способны решать боевые задачи.
В этой поездке мне запомнился еще один эпизод. На обратном пути у одной из машин моего кортежа по недосмотру водителя перегрелся мотор, и мы вынуждены были на время остановиться, в это время русские солдаты гнали мимо колонну пленных. Вдруг один из этих несчастных, крайне грязного и оборванного вида, увидев британские мундиры и флажки на капотах, бросился ко мне, крича на вполне понятном английском языке! После было напряженное объяснение с русскими офицерами, на которых пленник смотрел с животным ужасом – я, призвав все свое красноречие, заявил, что если этот человек британский подданный, то он за все содеянное им ответит по британскому закону. Возможно, причиной была неточность перевода, – но главный из русских махнул рукой и сказал, что если он ваш и вы сами желаете его казнить, это ваше право. На том инцидент был исчерпан, и мы продолжили путь.
От нашего гостя исходил омерзительный запах, так что я не решился посадить его с собой, а отправил в одну из машин охраны. Там тоже были не в восторге, а кто-то даже предложил, с истинно британским юмором, «привязать этого типа веревкой, и пусть бежит следом», но все же место ему нашлось. Потому побеседовать с этим человеком я сумел, лишь прибыв в наше расположение и после того, как он принял ванну и сменил одежду.
Это оказался польский генерал Андерс! Истинный аристократ, общаться с которым доставляло удовольствие. История, рассказанная им, достойна приключенческого романа. Отважно сражаясь с немцами в тридцать девятом, он был взят в плен русскими, нанесшими воюющей Польше подлый удар в спину. Два года в ужасных сибирских лагерях, где всех узников, без сомнения, ждала бы смерть, – но Германия напала на Россию, и Сталину потребовалось пушечное мясо. Бедных поляков привезли на фронт, выдали им палки вместо винтовок и хотели гнать в атаку на укрепленные немецкие позиции. Но он, поставленный командовать последней армией Польши, заявил палачам из НКВД: «Лучше расстреливайте меня сейчас!» И даже русские, пораженные таким мужеством, изменили свою волю. В дальнейшем же ему, Андерсу, удалось добиться, чтобы польскую армию переправили в наш Египет. Там они героически сражались с Роммелем, но слишком неравны были силы. Немногих выживших немцы заставляли разминировать местность своими ногами – а затем, организовав Арабский легион, принуждали поляков принимать мусульманскую веру, чтобы служить там, «ведь европейцы все же лучшие солдаты, чем полудикие арабы». Он, Андерс, ни в коем случае не враг англичан, но он ненавидит русских, и в своем последнем бою вел своих людей против большевиков, желая убить их как можно больше. Но оглушенный взрывом снаряда, был взят в плен, где подвергался жутким издевательствам, как, например, его заставляли с головой нырять в выгребную яму, а назавтра должны были расстрелять. А он желает служить законному польскому правительству в Лондоне – «и не поможете ли вы, сэр, мне попасть туда как можно скорее?»
Что ж, мой индийский опыт учит, что всякого человека можно на что-то использовать. Уже очевидно, что империя и русские будут непримиримыми конкурентами после этой войны. И значит, человек, истово ненавидящий русских, да еще с военным опытом и образованием, может оказаться нам полезен!

Средиземное море, у французского побережья, 13 марта 1944 года 
Итальяшки вообразили, что война для них закончена? Или, что еще хуже, можно сменить сторону? Но Германия еще не сломлена, она лишь собирает силы для решительного удара, а все успехи русских – это не более чем судороги перед агонией! За каждый метр своего продвижения на запад азиаты платят миллионами своих жизней – и когда их пушечное мясо, нанятое британцами, закончится, рейх снова начнет победный путь на восток!
Этим обещаниям, передаваемым по берлинскому радио, даже в Германии уже мало кто верил. Но «соединение К» состояло как раз из наиболее упертых наци. Недаром в иной истории, в сорок пятом, Гитлер хотел поручить свою охрану им, не доверяя даже СС. И для личного состава немецких подводно-диверсионных частей воля фюрера была высшим законом: «Что нужно сделать? Мы выполним приказ!»
Макаронники всегда были слабым звеном в любом альянсе, куда они входили. Расплата еще придет к ним, без всякого сомнения – но сейчас важно было, даже потеряв контроль над Аппенинским полуостровом, удержать его над Средиземноморьем. А для того надо вывести из игры итальянский флот – и если макаронники сумели в сорок первом в Александрии подорвать два британских линкора, то солдатам фюрера грех не повторить этот подвиг. Прикомандированные к «соединению К» U-711, U-713, U-720, U-1102 вышли из Тулона, имея на палубах каждая по две мини-субмарины «бибер». Управлять ими, несущими по две торпеды, мог всего один человек – но в этот поход, для подстраховки, были взяты пилоты «бобров» в запас, по двое на каждого. По плану, большие лодки должны были подойти к итальянской базе в Специи на тридцать миль и выпустить диверсантов. Маленькие шеститонные «биберы», размером всего лишь с девятиметровый баркас, проскочат в защищенную бухту незамеченными, пройдут мимо бонов и сетей куда легче, чем U-47 в Скапа-Флоу. И если тогда Прин получил Рыцарский крест за потопленный «Роял Оук», то у итальяшек, достоверно установлено, прячутся в Специи два линкора типа «Чезаре» и пять крейсеров – какой дождь наград прольется на победителей сейчас? И даже если уйти не удастся, это будет хороший размен – мини-подлодку на линкор!
Вот только помирать все же не хотелось. А оттого обер-лейтенант Вильгельм Рапке, пользуясь случаем, сидел в своем «бибере» и проверял бензопровод. У этих лодок был бензиновый мотор, а не дизель – и настоящим проклятием стала утечка бензиновых паров в отсек, что грозило и отравлением пилота, и опасностью взрыва или пожара. И ничего с этим нельзя было сделать – шнорхель, подающий воздух и в кабину, и для работы мотора, был один. А фланцы на трубопроводах разбалтывались от вибрации дизелей лодки-носителя, так что надо было тщательно проверить каждую гайку. Причем доступ в «бибер» был лишь в надводном положении – так как «семерки» были обычными серийными лодками, все переоборудование которых в носители подводных диверсантов сводилось лишь к приваренным на палубе кильблокам с креплениями, отдаваемыми вручную. По команде пилот займет свое место, замки будут открыты, большая лодка погрузится, и «бибер» всплывет. Теоретически возможен был и прием на носитель, в обратном порядке, для того на палубах лодок белой краской нарисовали осевую линию, пересекающуюся поперечными чертами – ориентируясь на которые пилот «бибера» должен был на малой глубине занять позицию и, приняв балласт, посадить мини-субмарину на кильблоки. И это даже проделывалось на учениях – вот только никто не надеялся, что этим удастся заниматься днем, всего в нескольких десятках миль от вражеской базы, где только что уже подняли тревогу. А потому более вероятен был аварийный вариант, когда при встрече после с «бибера» снимают лишь пилота. Не говоря уже о том, что сама задача найти в море своего носителя была, при крайне примитивных навигационных приборах мини-подлодки, достаточно трудной. Оставалось лишь надеяться, что ста тридцати миль надводного хода хватит, чтобы дотянуть от Специи до французского берега у Ниццы, занятого немецкими войсками.
Рапке, которого жажда подвигов во славу фюрера, а также желание чинов и наград побудило подать рапорт о переводе в ряды подводных диверсантов, мог считать себя счастливчиком – потому что U-675, на которой он прежде служил вторым вахтенным офицером, погибла со всей командой у Нарвика в октябре прошлого года. Говорили, что ее сожрал русский Полярный Ужас, – что это такое, никто точно не знал, но все сходились во мнении, что встретившие его в море не возвращались назад. И исключения были редки, как, например, Генрих Краузе, служивший на U-1506, той самой, запятнавшей себя позором – Рапке был рад увидеть старого приятеля командиром U-1102, на палубе которой стоял сейчас его «бибер».
– Мой командир, корветтен-капитан Штрель, после сгинувший на U-1507, был уверен, что Ужас – это всего лишь большая подлодка, – сказал Краузе в откровенной беседе после третьей порции шнапса, – но я уверен, что это не так. Никто не может сейчас построить субмарину с такими характеристиками! Как не могли создать U-бот во времена Нельсона или карибских пиратов. Ты спросишь меня, что же это такое? «Летучий голландец» – кто сказал, что он должен быть парусником во все времена? Сегодня он с большим успехом принимает вид чудовищной подводной лодки. Хотел бы я знать, что посулил Сталин Голому Гансу, чтобы сам Морской черт согласился поступить к русским на службу! И слава богам, что этот договор, похоже, ограничивается лишь северными морями!
Сейчас Рапке уже в который раз проверял мотор своего «бибера». Хорошо еще, что его «бобренок» стоял впереди от рубки U-1102, а не над машинным отсеком, где вибрация гораздо сильнее. Макаронники все ж не англичане, так что шанс вернуться с победой, а не погибнуть во славу фюрера, достаточно велик. Ну а после есть надежда, что скоро кончится война. Мир с русскими, когда орды азиатов разобьются о несокрушимый Одерский рубеж, и здесь по Альпам тоже очень сильная позиция – пусть это не будет обещанным миром Пакс Германика, но несомненно, лучшими границами, чем в тридцать девятом, так что война, может, и не будет однозначно выиграна, но и не проиграна ведь! В тридцати милях к северу Ницца, пляжи Лазурного берега – может быть, уже этим летом приеду здесь отдыхать, ведь честные немцы заслуживают этого больше, чем французские плутократы?
Мечты были прерваны грохотом взрыва. Через несколько секунд раздался второй. Когда Рапке высунул голову из люка (а развернуться внутри «бибера» в очень тесном отсеке было непросто), у борта U-720, идущей впереди, взметнулся водяной столб, а там, где во главе ордера шла U-711, не было уже ничего, только пятно соляра и какие-то обломки на воде. И на палубе не было никого, как положено по команде «срочное погружение», лишь Краузе мелькнул на мостике, как положено командиру – уходить вниз последним. Увидев Рапке, он сделал знак рукой, как будто закрывал люк. Все правильно, вылезти из «бибера», пробежать до рубки, подняться на мостик и нырнуть в люк никак уже не успеть! Оставалось лишь надеяться, что U-1102 не погрузится слишком глубоко, чтобы корпус «бибера» мог выдержать давление. Сволочь Краузе – впрочем, сам Рапке на его месте поступил бы так же!
Лево на борт! Правильно, если враг справа, то его следует приводить за корму и отходить максимально быстро. Впрочем, если это британская лодка, о которой было предупреждение, но не здесь, а южнее, то под водой она нам ничего сделать не может. Так что ничего страшного, лишь немного переждать. Черт, условия предельно некомфортные, и холодно!
Еще два взрыва где-то справа и позади, или показалось? Затем с полчаса не происходило ничего,U-1102 ровно шла на глубине двадцать. И вдруг взрыв, будто в борт ударили молотом! Лодка стала проваливаться на глубину, Рапке подумал: это конец, – но крепления лопнули, и «бибер» освободился, едва не вылетел на поверхность. Однако это было бы опасно, вдруг враг наблюдает в перископ, лучше остаться незамеченным! Рапке запустил электромотор на «самый малый», чтобы только сохранить управление, и «бибер» завис на глубине пятнадцать, очень медленно и почти бесшумно продвигаясь вперед.
И тут Рапке, зачем-то взглянув в нижний, «посадочный» иллюминатор, испытал настоящий ужас. Солнце просвечивало толщу воды – и там, на самой видимой грани, быстро двигалось что-то большое, округлых форм, совсем не похожее на субмарину, да и больше U-бота в несколько раз. Вот оно исчезло, но Рапке был абсолютно уверен, он видел, ему не показалось! Неужели Краузе был прав – и русские выпустили в море своего черта теперь и здесь?
Он вел «бибер» очень осторожно, боясь даже дышать. И только когда солнце склонилось к закату, рискнул всплыть и запустить бензиновый движок. На север, к золотым пляжам Ниццы, чтобы остаться жить!
Рапке был единственным выжившим из двухсот сорока человек – экипажей четырех подводных лодок и сдвоенных команд восьми «биберов». Но для командования Средиземноморского флота Еврорейха это было наименьшей неприятностью в сравнении с известием – русский Полярный Ужас здесь!

Лазарев Михаил Петрович. Подводная лодка К-25. Средиземное море. Март 1944 года 
За вражьей лодкой началась охота – она от нашей гвардии услышит вой торпед.
В расшифрованном приказе было: по данным разведки, немцы и итальянцы собираются применить подводно-диверсионные силы против флота Народной Италии в Специи и Генуе. Немецкое «соединение К» прибыло в Тулон, ну а Боргезе со своей бандой пойдет от Неаполя. Мы должны были, по возможности, перехватить врага еще на переходе, вдали от цели.
Ясно, сохранить итальянские корабли для будущего Средиземноморского флота Варшавского договора, или как в этой реальности будет называться военный союз соцстран – пожалуй, даже более важно, чем потопить еще несколько транспортов, вывозящих из Италии фрицев. Как и то, отчего диверсанты – раз Генуя наша, то должны там быть и ПВО, и истребители. Сведения, скорее всего, от радиоразведки – насколько мне известно, перехват немецких передач и расшифровка их нашими компами были уже организованы на всех фронтах и флотах. Хотя не исключаю, что под конец войны кое-кто из немцев стал Штирлицем, или итальянцы осерчали на Гитлера за ватиканский погром. Впрочем, для нас это неважно – вводные приняты, надо исполнять.
После Неаполя мы не встретили ни одной достойной цели. Раз шесть засекали противолодочные патрули, успевали уклониться, пользуясь преимуществом в скорости. Слышали вдали взрывы глубинных бомб – явно не по нашу душу, так что относились спокойно. Итальянцев мы могли бы поймать и здесь, а вот чтобы перехватить немцев, нам надо подняться на север, между Корсикой и Италией, а там с итальянской стороны обширное мелководье, что не есть хорошо – и Саныч с всей БЧ-1 старается как проклятый, и с миноносцами лучше не встречаться. Но за нас играет, что мы очень тихие и для сонаров невидимые (хотя покрытие на корпусе за столько походов уже поизносилось, но все равно сигнал отражает куда слабее, чем голая сталь бортов), а у итальянцев и немцев акустика в эту войну была не очень. Хуже, если там успели выставить мины, глубины вполне позволяли. Потому придется идти, периодически подсвечивая свои локатором – тридцать миль пройдем часа за два. Справа на траверзе остров Монтекристо, про него ли писал Дюма, не знаю, по лоции описание похоже, самый южный в Тосканском архипелаге, центром которого Эльба, с которого сбежал Наполеон. А до того тут войнушки генуэзцев с турками были, с французами, а еще раньше римляне и карфагеняне ходили – читал, что уже во второй половине двадцатого века тут столько работы было морским археологам! Тьфу три раза – мы еще фрицев должны на дно отправить, но сами туда не ляжем!
Тем более мы здесь не одинокий охотник. Наше сообщение ушло на берег – и с вечера авиация должна врезать по корабельным патрулям в проливе, если они там есть. Благо фронт уже, по сводке, у Ливорно и Флоренции. Ну а мы ночью и пойдем, тихо, осторожно, никого не задевая – нет нас, мы призрак, тень в море. И останемся ею, пока не обнаружим врага. Предполагается – две или три немецкие лодки, несущие каждая по паре сверхмалых субмарин.
Пришлось немного понервничать, когда по правому борту, милях в четырех, прошли миноносцы. Нас не засекли, – но нам пришлось последний участок идти без локатора, по счислению, чтобы не выдать себя шумом. В четыре часа ночи 11 марта мыс Капо-Бьянко, северная оконечность Корсики, остался у нас за кормой по левому борту. Курс 280, запад-северо-запад, скорость четырнадцать, глубина сто – слушаем море. Убедившись, что вокруг чисто, всплываем на перископную, поднимаем антенну и отправляем сообщение, адресованное Генуэзской военно-морской базе ВМФ СССР. Неважно, что по факту это флот Народной Италии, и наших там может быть пара ответственных представителей. Надеюсь, что наши сумели уже все взять в свои руки, покрепче, чем Кузнецов в Испании семь лет назад. Пусть учитывают нас в своих планах – и нам совершенно не нужны ни потопленные союзники-итальянцы, ни тем более получить от своих. Потому ушел доклад: «Подводная лодка К-25 собирается провести противолодочный поиск в указанных квадратах, к югу и юго-западу от Генуи».
Начинается работа. Хорошо, что к северо-западу от Корсики дно резко идет вниз, глубины за два километра, есть где развернуться. Наша незаметность прямо зависит от глубины – поскольку основной звук от винтов дает кавитация, то на трехстах мы можем почти неслышно разгоняться до тридцати узлов, а на малой глубине при таком ходе шум был бы на все море. Но нежелательно лишний раз перегружать металл корпуса, тем более нам в этом времени, когда возможности по ремонту явно не те – и потому выбираем нечто среднее, сто метров и четырнадцать узлов. Что все равно намного превосходит возможности дизельной лодки, даже конца века. Наш «Палтус», он же «Варшавянка», он же «проект 877», недаром имел прозвище «черная дыра», будучи гораздо тише любой атомарины, – но и для него было проблемой, находясь в противолодочной засаде, быстро менять позицию, получив сигнал об обнаруженной цели, емкости батарей хватало на один-два броска полным девятнадцатиузловым ходом. Мы же можем идти так неограниченно долго, просматривая обширный район. И тактика у нас другая, не элемент противолодочной сети, наряду с авиацией, кораблями, другими лодками, линиями акустических буев и стационарными системами – а охотник, ответственный за весь обширный район, найти, уничтожить, доложить.
Лигурийское море – это громкое название носит залив Средиземки от Корсики до основания итальянского «сапога». Всего сто миль в поперечнике – и мы прошли его насквозь, не дойдя до Тулона, на текущий момент главной базы флота Еврорейха, каких-то сорока миль. Кроме мелочи, не представляющей для нас никакого интереса, лишь пару раз засекли что-то стоящее, похоже, транспорта, идущие в одиночку, без конвоя. Решили пока не трогать, чтобы не спугнуть главную дичь. На борту все шло обычным порядком, как на учениях, даже полчаса для сауны нашлось. Через полтора суток, днем 13 марта, акустики обнаружили нашу цель.
Четыре дизельных лодки, немецкие «семерки», идут вместе, курсом восток-северо-восток. С высокой степенью вероятности, это именно наши клиенты – флот Народной Италии пока стоит в базе, нечего делать у Генуи «волчьей стае», да и на обычную охоту разумнее идти порознь, а вот выпускать диверсов надо в одно время, чтобы атака была синхронной. Мы заходим в атаку, как на полигоне, с дистанции в полторы мили, на пару секунд поднимаем перископ, для опознания целей и уточнения дистанции. Точно, они – на палубах лодок хорошо заметны горбы перевозимых мини-субмарин! Залп – четыре электроторпеды с акустическими головками. Три взрыва – снова Бурому писать, придумывая предположения, куда делась четвертая. Две цели готовы!
Оставшиеся две идут на погружение. У нас в первом отсеке спешно перезаряжают аппараты. Одна из немецких лодок отворачивает влево, от нас, вторая же следует прежним курсом. Выбираем ее в качестве приоритетной мишени, тем более что и положение удачное, нам лишь чуть довернуть. Две торпеды в противолодочном варианте, с наведением по проводам. Да, с «двадцать первыми» у Нарвика было куда труднее, это же всего лишь «семерки», да и то, что у них на палубах, должно сильно убавить им резвости – не увернулась, попали обеими, ну это точно не лечится! Ищем вторую. Да вот же она, теперь точно не скроется, не уйдет – да, «тип XXI» еще мог бы что-то против нас изобразить, ну а «семерки» – это мишени, однозначно. Но у нас не спорт, а ратная работа – очистить море от фашистской мрази, так что получи! На этот раз попала одна, но немцу должно хватить с избытком! Цель неуправляемо идет на глубину, а под килем здесь два с половиной километра, ну вот, слышим звук разрушения корпуса, и этот готов!
Доклад акустика – еще одна цель, тихоходная, малошумящая, на субмарину не похожа. Кто-то отцепиться успел? Чисто теоретически дальности немецких «бобров» хватит в один конец – ну, если этот решит поиграть в камикадзе, придется потратить на него торпеду. А если отвернет домой, то пусть живет, твой гроб стоит дешевле, чем наша телеуправляемая торпеда почти что ручной работы. Нас он никак не достанет – у «бобра» глубина погружения двадцать, мы уже идем на шестидесяти, сейчас нырнем до сотни. Поворачивает на север-запад – ладно, живи пока!
Всплываем под перископ, посылаем доклад. Потоплены четыре немецкие подводные лодки, координаты, время. И принимаем передачу с берега. Расшифровываем, уже уйдя на сто метров вниз – вот не было печали! Утром семнадцатого мы должны встретить нашу эскадру на выходе из Мессинского пролива – и проводить до Генуи, обеспечивая ПЛО. При этом задачу найти и уничтожить теперь уже итальянских диверсов, с нас тоже никто не снимает. А торпед осталось всего десять, если считать две фирменные «65-е» из 2012 года, на особо ценную дичь.

Коммандер Дж. Слоттер, в марте 1944 года командир британской подводной лодки «Спирит». Из папки Додсона, записано в 1965 году (альт-ист) 
«Спирит» была совсем новой лодкой, поднявшей флаг в июле сорок третьего. И это был ее первый по-настоящему боевой поход. Как и мой, в качестве командира – до того я был старпомом на однотипном «Сахибе», мне повезло быть списанным с него в марте, ну а в апреле «Сахиб» не вернулся. А «Спирит» по завершении боевой подготовки в ноябре ходила к Норвегии, но тот поход по чести нельзя было считать за боевой, поскольку никакого противника мы не встретили. К тому времени у джерри на севере вовсе не осталось флота, лишь их лодки выходили с Балтики, до Бергена и в океан, мы и должны были их перехватывать, но не встретили ни одной, да и действовать там мы должны были с осторожностью, чтобы своя же авиация не приняла нас за немцев. За поход мы ни разу не видели ни одного немецкого самолета или корабля – зато несколько раз пришлось срочно погружаться от своих же патрулей, кто знает, за кого они примут нас с высоты? Эта тренировка оказалась кстати – без нее мы не выжили бы у итальянских берегов.
Ну а после был тот, средиземноморский поход. Нашей задачей было обеспечить британское военное присутствие в тех водах, ну а неофициально же мне было прямо сказано, что будет лучше, если немецкие войска, отрезанные в Италии, так там и останутся, а не встретят наших парней где-нибудь под Парижем, и если русские подольше провозятся на «сапоге», это тоже будет неплохо. Этого не говорилось – но всем уже было ясно, что победившая сторона определилась, и война идет за интересы нашей империи в будущем мире. И мы должны были внести свой посильный вклад.
Мы очень хотели топить проклятых джерри! Я не католик, – но и на мой взгляд то, что они сотворили в Риме, переходит все границы! А какой военной необходимостью был вызван расстрел королевской семьи? К тому же все смотрели тот русский фильм, про звериное лицо фашизма, и помнили, как Тиле поступал с нашими моряками – так что немцы тогда были для нас не людьми, а кем-то вроде вылезших из ада чертей! И любой их союзник заслуживал самого жестокого и беспощадного обращения – так что не следует нас попрекать расстрелом «Сатурна». Да, тот пароходик назывался «Сатурн», а транспорт, потопленный русскими, «Сатурния», эта игра слов впоследствии тоже имела значение – итальянцы отчего-то любят давать кораблям «звездные» имена. Затем мы пошли на север, и ничего не знали, что где-то рядом находится и русская подлодка. И пребывали в полном неведении, когда немцы начали охоту на нас.
Нам буквально не давали высунуться из-под воды. Тирренское море совсем маленькое, самолеты перекрывают его за пару часов. Даже ночью задерживаться на поверхности было смертельно опасно! Четыре раза в нас вцеплялись миноносцы, причем в последний раз так, что мы уже думали, конец! Мы не знали, что честь потопления «Сатурнии», когда отправились в ад пять тысяч джерри, приписали нам! И еще три груженых транспорта – в итоге, с нами очень хотели рассчитаться, делали все, чтобы отправить нас на дно. Наверное, ни на одну британскую подлодку не было сброшено столько глубинных бомб, как на нас, в том походе. И наша рация вышла из строя, мы были глухи и немы – не знали, что наше донесение о потоплении «Сатурна» было последним, принятым дома, дальше информация поступала, лишь в виде расшифрованных разведкой немецких радиограмм и домыслов аналитиков. Мы не знали, что и в Британии тогда поверили, что «Сатурния», это наша работа, и это успело попасть в газеты, «достойная месть за зверства Тиле». Отчего мы не покинули опасный район? В самом начале решили, что раз немцы так стараются, то значит, сейчас тут пройдет кто-то важный для них, ну а после уже не могли. Поскольку полноценно зарядить аккумуляторы не получалось – так, какие-то крохи, на которых после ползти весь день, в надежде, что следующей ночью повезет больше!
И вдруг всё прекратилось! Корабли-охотники куда-то пропали, а самолеты не так опасны сами по себе. И море будто вымерло – мы не знали, что немецкий штаб отдал приказ всем кораблям в западной части Средиземного моря не покидать порты до особого распоряжения! Виной тому была все та же русская К-25, но из расшифрованных немецких радиограмм это было непонятно, и в Британии решили, что это опять наша заслуга! И когда мы пришли в Касабланку – ну не пытаться же без уведомления и связи лезть в зону ПЛО близ Британских островов! – то нас встретили как героев. А русские, как известно, очень долго молчали о своих успехах, так что мы не могли сразу понять, что произошло. И король успел уже подписать указ о моем награждении Крестом Виктории – а после отменять было политически неудобно. К тому же из-за путаницы с названиями даже в иных серьезных военно-исторических трудах я встречал, что «Сатурнию» потопила наша лодка, причем я будто бы приказывал расстреливать шлюпки.
Но я все же с чистой совестью ношу высокую награду, ради уважения к морякам «Спирита», в том походе честно выполнявшим свой долг.

Капитан Юрий Смоленцев, Брюс. Специя, 15 марта 1944 года 
За буйки не заплывать! Опасно для жизни.
Там – часть акватории базы, где патрулируют катера и бросают глубинки по любой обнаруженной цели. Ну, а непосредственно у кораблей работаем мы. Под водой засаду, как на суше, не устроишь – ну, чисто теоретически, если воздушный шланг протянуть, кабель для электрообогрева и провод на телефон, и так, чтобы можно было по команде быстро от этого отцепиться – на глубине больше сорока, может быть, так и сделали. А у поверхности с катера работать куда удобнее: и не устанешь, ожидая, и быстрее попадешь на место. Катера и экипажи наши, не итальянские. Был и в иной истории такой проект в конце войны, ОД-200 и ТД-200, деревянный корпус, авиамоторы, «един в двух лицах»: и торпедник, и противолодочник – причем в габаритах железнодорожной платформы. Молодцы предки, озаботились заранее – впрочем, тут и наша информация про дела «человеколягушек» князя Боргезе была оценена должным образом, и разведка должна была что-то знать. Самое же ценное, что на этих катерах был «Тамир-9У» – первый наш действительно эффективный гидролокатор, в иной истории принятый на вооружение лишь в 1945 г. Информация из будущего сумела ускорить процесс и улучшить элементную базу, наличествовал и экран кругового обзора, привычного нам вида – и вполне надежно можно было засечь не только субмарину, но и малоразмерную цель, вроде мин заграждения или боевых пловцов. Правда, дальность в этом случае была небольшой – но для нашей задачи хватало.
Все ж у князюшки был шанс, в самые первые дни. Третья Гарибальдийская в Специю вошла одной из первых – но как бы мы могли грамотно организовать ПДСС, разве что выставить часовых, выдать каждому по ящику гранат и кидать в воду на каждый подозрительный бульк, и ведь делали и так поначалу! Затем фронт сдвинулся на юг, и на смену частям нашего 37-го гвардейского корпуса Девятой Гвардейской армии прибыли моряки-черноморцы и стали налаживать тут свой порядок, покруче немецкого орднунга. Поскольку революция – то ожидалось, что на кораблях под красными флагами будет процветать вольница, как в Кронштадте семнадцатого года, или Испании времен недавней Гражданской, – но на удивление, катастрофического падения дисциплины не произошло, хотя кое-кто из старших офицеров предпочел исчезнуть в неизвестном направлении, да и среди матросиков нашлись желающие податься до дома, до хаты. Но адмирал Владимирский, сам командующий ЧФ, уже имеющий заграничный опыт как здесь, в Италии (в тридцать девятом принимал лидер «Ташкент»), так и в Испании (в тридцать восьмом участвовал в перевозках наших военных грузов), взялся за дело решительно – очень скоро все итальянские чины усвоили, что приказы русского адмирала следует исполнять быстро и точно.
А еще с товарищем Владимирским прибыл отряд ОВРа (охраны водного района), три десятка уже упомянутых мной катеров – ну не любили итальянцы рутинную службу по уставу, с нашими черноморцами как-то спокойнее. Еще зенитно-артиллерийский полк, на усиление ПВО Генуи и Специи. Особисты и комендачи, ну куда же без них? И мы вдобавок – вот «повезло» же, Первая и Вторая Гарибальдийские на юг идут, на Рим – а мы дальше Специи ни шагу! Ходят упорные разговоры, что нас собираются бросить в десант на Сардинию, или вообще переучить на морскую пехоту Народной Италии. Это при том, что больше половины комсостава в бригаде – русские, имеют наши воинские звания и официально состоят на действительной службе в РККА!
Мы, морские диверсы, уже вроде как отдельно. Поскольку двенадцатого марта прибыли и наши, из особого батальона подводного спецназа СФ. Нас, боевых пловцов, по-прежнему рота – но к ней добавили еще роту обеспечения и роту охраны, есть еще учебка, но она осталась в месте постоянной дислокации, в Северодвинске. Знаю, что и на Балтике подобную часть сформировали, там командиром Прохватилов (еще одна реальная и легендарная личность), наш кэп с ним опытом обменивался – а вот на ЧФ не слышал, может, там просто подходящего человека не оказалось – организовать и возглавить? Так что расположились мы теперь в военном порту и находимся на довольствии у флотских.
И каждый день, меняясь посменно, мы бдим на палубах катеров, кружащихся за линией буйков как последний рубеж обороны. За буйками и дальше в море – дозоры ПЛО, в обычном порядке. Служба хреновая – потому что когда ты на взводе, а ничего не происходит, это здорово давит на психику. Но мы умеем ждать, приучены. Вот бы сюда сам князь явился, во главе своей команды!
Накаркал! «Сигнал атаки – три зеленых свистка» – это не бородатый армейский анекдот, а точное описание строенной ракеты с характерным звуком. По договоренности, это значит, что кто-то из катеров внешнего дозора обнаружил чужую лодку. Уже и взрывы доносятся – бомбят. Потопят – хорошо, а нет – придется нам работать! Кто к нам пожаловал, немцы или итальянцы? Разница в матчасти: у немцев более вероятны карликовые подлодки, на текущий день «бибер», в нашей истории в декабре сорок четвертого его сменил «зеехунд», причем оба доставлялись к цели на палубе больших U-ботов и могли совершить самостоятельный переход в несколько десятков миль. Хотя была и торпеда «негер» – вернее, две торпеды, сцепленные параллельно, одна с боеголовкой, во второй сидел пилот. У итальянцев же мини-субмарины тоже были, и совершеннее немецких, но именно из-за этого и крупнее, на лодку-носитель приниматься не могли и были, по сути, именно подлодками малого класса, а не диверсионным средством. А штатным транспортом диверсантов были «свинки», двухместные торпеды, на которых сидели верхом, а не в кабине, как у «негера» или нашей «сирены», и боеголовка делалась отделяемой, чтобы человеколягушки могли установить ее на корпусе корабля-цели и на «обезглавленной» торпеде уйти назад.
Но ориентироваться они должны были визуально, перед атакой подняв перископ или выставив голову на поверхность. Так что смотрим во все глаза и бинокли. Зная, что именно искать – и что это обязательно появится. Если только тревога не была ложной. Ночью было бы хуже, – но и гостям труднее ориентироваться, если корабли и берег затемнены. Так что прийти под вечер, как сейчас, это не авантюра – отрываться, когда шум уже поднят, будут в темноте. Утро тоже хорошо, перед рассветом, когда цели уже видны, а вахтенных больше всего клонит в сон – но здесь на юге сумерек почти нет, зато после ночи часто штиль и безветрие, вода как зеркало, не высунуться, слишком заметно! И солнце было бы с востока, с берега – а сейчас оно с моря, слепит, мешает смотреть. Так что будь я на месте немцев, тоже пришел бы в это время суток.
Ясно видел – мелькнуло в воде! Не перископ, что-то круглое – голова! Пловцу легче, можно аккуратно лишь лоб и глаза выставить, а управляя верховой «свинкой» легко промахнуться на десяток сантиметров, и вот – вся голова наружу. А где же второй, их же двое должно быть – может, меньшего роста, или пригнулся? Сейчас узнаем!
Летим туда, где заметили предмет. Доклад с локатора – что-то есть! Ну все, теперь не уйдете! Не повезло вам, лягушки – даже в конце века развернутая сеть катеров со специальными локаторами ПДСС встречалась не так часто! Но здесь мы знали и ждали – учтя, какой сволочью был князь Боргезе, убежденный фашист и немецкая подстилка – но талантлив и смел, наверняка попробует сделать с нашими то же, что с британцами в Александрии. Контакт устойчив – и не дождетесь вы от нас честной игры, война не спорт и не Голливуд. У нас, в отличие от внешних дозоров, лишь шесть малых глубинок в стеллажах на корме, это если бы «бобры» пришли – зато гранат прихватили с десяток ящиков, кидай не жалей! Только бы у них боеголовка не сдетонировала – не должна все же, ведь мины в заграждении, где интервал метров пятьдесят, не рвутся все от взрыва соседних, а там сотни кило тротила, а не десятки грамм. А человеческий организм куда более хрупок – а если еще у них аппараты с дыхательными мешками, то не завидую, баротравма легких будет обеспечена!
Ну вот, цель не движется. Я и Мазур, Валька и Скунс уже в снаряжении были – ныряем. Если вы ждете от меня сейчас впечатляющего описания рукопашной под водой, то напрасно. Кстати, она имеет свои особенности в сравнении с землей – и очень мало «ударки», так как нет опоры, и учет сопротивления среды, что не только снижает резкость, но и меняет технику, колющий удар ножом проходит заметно быстрее блока, тут проще корпусом работать на скрут. И поскольку человеку увереннее работается лицом вниз, а не на спине, то оказаться сверху – это преимущество. Есть и другие тонкости, которые мы отрабатывали, и куда больше, чем «лягушки» Боргезе, так что и в рукопашной верх был бы наш – но помните фразу что «кольт сделал всех равными», ну а нас куда более равными, ведь стрелять под водой из пистолетов и автоматов в этой эпохе умеем лишь мы! Так что пулю в корпус, если живой нам не нужен, и в руку или ногу, если требуется язык – и кстати, пули для подводной стрельбы больше на гвозди похожи, такая форма меньше скорость теряет в воде. Но эти двое готовы уже и так!
Вытягиваем тушки наверх, поднимаем на катер. Аппараты у них неудобные, больше похожи на ИДАшки подводников, чем на наши – с маской вроде противогазной и резиновым мешком, давление на вдохе с наружным выравнивает, но даже при резком ударе по мешку, не говоря уже о близком взрыве, легкие может разорвать. Вот только примитивными наших предков считать не надо – тот же Боргезе в тридцатых начинал с создания подводной пехоты, в снаряжении топали по дну, перенося груз, на расстояние в морскую милю, так что быстро до всего додумаются, опыт – дело наживное. Делают же в СССР уже вполне нормальные акваланги, по характеристикам и качеству близкие к послевоенным АВМ-5. Знаю, что и подводникам, по крайней мере на СФ, начали поступать местные аналоги ИДА-59, вот только наше спецназовское снаряжение с электронной регулировкой пока остается уникальным. И автоматы АПС тоже, пока лишь те, что мы с собой из 2012-го прихватили – хотя патроны-«гвозди» и четырехзарядные пистолеты под них делают уже здесь. Но местные товарищи сразу отметили, что «гвоздями» на воздухе стрелять плохо – и что, разное оружие для воды и берега иметь? В будущем это решалось разработкой уже в двухтысячных автомата АСМ-ДТ, который на суше мог кушать обычные патроны 5,45, затем приняли АДС, под новый подводный патрон, такого же размера, как стандартный, у нас две штуки таких было, на полевых испытаниях, предкам для копирования отдали, пока результата нет.
Пакуем итальянцев, и на берег, благо второй катер подошел, а с ним группа усиления, целый десяток наших «пираний», из местных. Ну, хоть верховую «свинку» поможете нам найти и поднять, не показывает локатор ничего. Лягухам же не завидую, если у них и впрямь разрыв легких, это барокамера нужна, а таковой на берегу нет. Что непорядок, и нам может потребоваться, если на глубине работать, всплывешь с кессонкой, не дай бог!
Возились до темноты – когда стало ясно, что можно и нам на берег, все равно под водой не увидишь ни черта. Дождались катера-сменщика, гранаты кидать по наводке с локатора и матросики справятся – и домой, в расположение. Благо, что стоим на берегу, от причала до казармы двадцать шагов. На палубе развалились, отдыхаем. Ну вот и дома – ох, е-мое!
– Синьоре Юри! Синьоре Юри!
Вот бисова девчонка! Пробивной силой, нашей Анечке не уступит! Но если Аня и постарше будет, и реально отвоевала, угробив больше полусотни немцев, и прошла хорошую школу у нашего «жандарма» товарища Кириллова, да и «административный ресурс» у нее неслабый, старлей ГБ по чину равен армейскому майору, – то Лючия на одном обаянии умудряется пролезать где угодно! Ладно, свои итальянцы, ее уже вся Третья Гарибальдийская знает, как и местные, военные и гражданские, – но как она с нашими, русскими, пребывающими при исполнении, сумела общий язык найти, ведь формально мы уже не при гарибальдийцах, хотя и их в помощь иногда привлекаем, да и я там бываю, занятия по рукопашке уже есть кому проводить, но я там вроде главного сенсея, – а числимся мы отдельной береговой ротой при ОВРе (охране водного района) Генуэзской базы ЧФ. Но эта девчонка уже и нашим всем хорошо известна, включая самого адмирала Владимирского – как ей это удалось, при том что по-русски она очень плохо говорит, мешая с итальянскими словами?
Ну не в моем ты вкусе! Типаж твой, как Одри Хепберн, которая в «Римских каникулах» играла. А мне нравятся рослые, синеглазые блондинки, как из первого батальона Паола, кажется, из Флоренции? Что вы хотите – мы не монахи, а молодые здоровые мужики, это у немцев и янки в армии положены штатные бордели, а у нас ППЖ – это реальность, и отчего бы не, если и она не против, и вообще война, может, убьют завтра, и всё? Хотя интересно, что и у нас, по Одеру помню, это заметно на убыль пошло – мир не за горами, потери не так велики, о жизни после надо думать. Эх, Паола… и что Лючия ей сказала, что она стала от меня как от черта бегать? Все равно же расстанемся – отбудем завтра в Союз, и уж там ты меня точно не найдешь!
Или же Третью Гарибальдийскую завтра под Рим перебросят. Он пока еще не взят – и думается мне, оттого, что наши стараются инфраструктуру и население щадить, не раскатывать все в щебенку артиллерией. Приказ был по Четвертому Украинскому, к местным относиться вежливо, за бесчинства сразу трибунал. Это лишь к «бригаде неро» – Черным бригадам не относится: собрал Муссолини отморозков, которые зверствуют здесь, как СС, их сами же итальянцы в плен не берут. Есть еще «аппенинские охотники» – карательные отряды из числа бывших солдат и офицеров Королевской армии, и отряды «специального антипартизанского директората» – это уже аналог нашей спецуры, действуют группами до взвода, имеют подготовку егерей. Причем Муссолини здесь – совсем как Власов был у нас, лишь орет, призывает, но власти ни над кем не имеет, даже итальянские каратели Достлеру подчиняются, усмиряют тыл так, что стон стоит и кровь рекой! А Роммель из Италии сбежать все ж успел – выскочил с частью войск по южной приморской дороге, которую мы минами перекрыть не могли. Наши Флоренцию взяли, фронт у Перуджи. Рим жалко.
И еще мне интересно – вот место нашего расположения, на берегу «линкорного» ковша, к причальной стенке хоть «Айову» ставь, глубины позволяют. И портовое хозяйство неслабое – склады, краны, подъездные пути – все, чтобы быстро загрузить снабжение хоть на линкор, хоть на бригаду крейсеров или дивизион эсминцев. А нет тут пока никого, кроме катеров ОВРа, и ни одного итальянского корыта! В штабе под большим секретом слышал, что ждем эскадру ЧФ. Вот только вчера в наш склад – именно на территории нашей роты, под нашей охраной – торпеды сгружали, приехавшие из Севастополя. Именно торпеды, а не артиллерийский боезапас! А уж когда я увидел, что именно там выгружают, и под крышу, вдали от посторонних глаз…
Помимо торпед стандартного размера, калибра «53», целый десяток «толстушек», «шестьдесят пятых»! И насколько мне известно – но это уже тайна «ОГВ», – аппараты под них есть лишь на одном корабле ВМФ СССР в текущем сорок четвертом году. Вешайтесь, фрицы – «морской волк», который тогда, в 2012-м, до Средиземки так и не добрался, вас сейчас кушать идет! Арктического флота у Германии уже нет – теперь и Средиземноморского не будет.
И нас тоже ждут великие дела – Корсика, Сардиния, Мальта, Сицилия. А может, и Мальорка, и Тулон, и Гибралтар. Вдруг здесь в историю Второй мировой войны советский подводный спецназ войдет легендой, вместо какого-то Боргезе? Что он сделал, по большому счету – двух британцев в Александрии потопил, да несколько транспортов в Гибралтаре! А у нас сейчас целей – «Шарнхорст», «Страстбург», битый «Ришелье» в Тулоне, да еще итальянцы, «Дориа» и «Дуилио» в Таратно немцами захвачены. Это мелочи не считая. Большую часть, конечно, «волк» скушает, доведет Лазарев счет до сотни потопленных, но ведь и нам что-то останется?
– Синьоре Юри!
Прыгает, машет с берега. Эх, галчонок, ну не идет женщинам камуфляж, в платье бы тебе куда красивее, чем амазонкой! И расстанемся скоро – представляю, что тут начнется, когда «Воронеж» придет: режим высшей секретности, посты солдат ГБ по всему периметру. А мы в море, и прощай! Скоро уже на сроки выслуги мирного времени перейдем – а охота мне хотя бы майора получить, сумел же наш замкомандира Гаврилов из старлеев в подполы за неполные два года войны.
«Уйду я в море в подводной лодке – и позабудешь ты меня!»

Басистый Николай Ефремович. Из кн.: Море и берег. М., 1960 (альт-ист) 
Утром 17 марта эскадра вошла в Ионическое море, между Грецией и Италией.
Русские моряки уже сражались и побеждали здесь – сто пятьдесят лет тому назад. В Царьграде перед походом экипажам показывали фильмы «Адмирал Ушаков» и «Корабли штурмуют бастионы». Товарищ Сталин сказал, что нам надо гордиться своей историей – тех, кто проливал кровь за Отечество, нам надо уважать, даже если антинародная царская политика приводила к тому, что плодами наших побед нередко пользовались чужие короли и капиталисты. В те годы Турция, как фашизм сейчас, несла порабощение славянским народам, османы, как фашисты, не считали русских за людей – и так же, как Гитлер, хотели завоевать Европу, доходили до Вены и Будапешта, – но наши, русские полки под командой Суворова сломали туркам хребет. И Средиземное море, как и наше Черное, было раньше «внутренним озером» Османской империи, турки не имели здесь соперников – но Ушаков устроил туркам на море то же, что Суворов на суше, воюя по-суворовски, «не числом, а умением», Британцы считают своего Нельсона величайшим морским тактиком, но именно Ушаков, задолго до английских побед, громил турок теми приемами, авторство которых англичане приписывают себе. А еще он, хотя и был царским адмиралом, основал здесь на Ионических островах народную республику – так же, как наша армии сейчас помогает народам Европы освободиться от гнета не только немецких фашистов, но и собственных буржуев и помещиков. Когда мы были в Измире, турки смотрели на нас со страхом – помня о русских победах, они не решились напасть на наше Закавказье, даже во время Сталинграда. Спасибо за это еще и нашим предкам, внушившим туркам уважение к России!
В этой войне действия Черноморского флота были, на морском языке, каботажем. Пусть и героическим – но каботажем, вблизи своих берегов. Теперь же нам, первыми среди всех наших сражающихся флотов, предстояло совершить дальний зарубежный поход, в Специю, на соединение с флотом Народной Италии. Мы знали, что на юге итальянского полуострова, в Таранто, стоит сильная эскадра итальянского флота, сохранившая верность Еврорейху – в составе линкоров «Дориа» и «Дуилио», трех крейсеров, нескольких десятков эсминцев и миноносцев – имелись сведения, что немцы посадили на часть кораблей свои экипажи. А по ту сторону «сапога» нас мог встретить объединенный немецко-французский флот: «Ришелье», «Страсбург», «Зейдлиц», «Алжир» – всего больше четырех десятков вымпелов, и кроме того, в составе Средиземноморской флотилии кригсмарине, французов и итальянцев числилось больше сотни субмарин. Но уже близка была наша победа в этой войне, мы стали намного сильнее, чем в сорок первом – а вот немцы были уже не те. Если судить по тому, что устроила наша единственная подводная лодка К-25, пусть и обладающая выдающимися характеристиками, но одна, против всех вражеских сил – в западной части Средиземного моря.
Наибольшую опасность для нас представляла немецкая авиация, а не корабли. Потому до меридиана Отранто нас прикрывали дальние истребители, с аэродромов на Пелопоннесе. Отмечу новый тактический прием – эсминцы «Сообразительный» и «Способный», развернувшись впереди на отдалении в двадцать миль, играли роль кораблей радиолокационного дозора, имея на борту авианаводчиков – что позволяло перехватывать немецкие разведчики до обнаружения ими эскадры, наводя на них истребительный патруль. Два «юнкерса» были сбиты, одновременно с наших баз и кораблей в Адриатическом море шел интенсивный радиообмен, должный навести немцев на мысль, что целью нашей эскадры является один из югославских портов. С наступлением темноты вечером 17 марта мы были в условленной точке, 36° северной широты, 19° восточной долготы. Истребители нас покинули – теперь мы должны были рассчитывать лишь на себя.
Еще можно было принять решение действовать по запасному варианту. Идти в Адриатику, вдоль уже освобожденных берегов, где наша авиация могла бы нас прикрыть – нас готовы были принять в портах Сплит или Дубровник. Или, в исключительном случае, повернуть назад. Но мы были нужны в Специи. И потому эскадра легла на курс 280, вест-норд-вест, увеличив ход почти до полного, даже «Ворошилов» развил тридцать узлов. По основному плану, мы должны были прорываться Мессинским проливом, это было сочтено за меньший риск, чем лишние полсуток отбивать немецкие авианалеты. Мы знали, что по берегам пролива, близ Мессины и Реджо-ди-Калабрия стоят береговые батареи, включая минимум одну 12-дюймового калибра. При ширине пролива в восемь миль, а в самом узком месте меньше двух, даже полевая артиллерия может простреливать там все прямой наводкой!
Однако же – ночь. И хваленый немецкий орднунг, трещавший по всем швам. Если итальянцы еще недавно имели достаточно стройную систему береговой обороны, полностью укомплектованную личным составом – то немцы, после Римского разбоя, не придумали ничего лучше, чем полностью переформировывать части и соединения, отбирая лояльных. Что вызвало сильные сомнения в боеготовности и боеспособности батарей – да и наверняка некомлект у них там, ведь и для немцев сейчас береговая оборона в своем, по сути, глубоком тылу имеет куда меньший приоритет, чем фронт севернее Рима. И конечно, нас тут не ждут. Не рассчитывали, что советский флот выйдет настолько далеко на запад.
Мессинский пролив, между Сицилией и Каламбрией – носком итальянского «сапога», имеет на карте вид перевернутой воронки, с юга на север, чуть больше двадцати миль в длину. Северный выход мало того что узкий, так еще и резко изгибается на восток. И сильнейшие приливные течения, водовороты и отмели, и скалы у берегов – по легенде, именно это место греки называли, «между Сциллой и Харибдой». Одно утешение – мины тут крайне маловероятны, легко посрывает с якорей и понесет непредсказуемо, в тот же Мессинский порт. А ведь жителей этой Мессины, разрушенной землетрясением, спасали русские моряки – кажется, даже памятник нашим там стоит! Теперь же там, в четырех милях южнее города, на карте обозначена двенадцатидюймовая башенная батарея, самый опасный наш противник. И еще, по обеим сторонам пролива, три или четыре шестидюймовые батареи, эти не так опасны, потому что пушки расположены в двориках открыто, а значит, вместе с расчетами, очень уязвимы для нашего ответного огня. Но башенная батарея способна выдержать даже прямое попадание линкоровского снаряда, на дистанции в три мили это верная смерть для кораблей! Но мы входили в пролив, потому что нам было сказано – в эту ночь самая опасная батарея стрелять не будет.
Много позже тех событий я прочел роман «Пушки мыса Монтесанто» – и видел фильм, снятый на Ялтинской киностудии в пятьдесят седьмом. В действительности же советский подводный спецназ не участвовал в обеспечении нашего прорыва, авторы взяли некоторые реальные обстоятельства другой операции, проведенной почти в то же время и на том же театре – освобождение тюрьмы Санто-Стефано. И заслуга героев итальянского Сопротивления, имен которых я так и не сумел узнать, в том, что батарея на горе, а не на мысе Монтесанто, не сделала по нам ни одного выстрела. Никто из них не остался в живых, немцы расстреляли всех.
Да, немцы нас не ждали! Уже в проливе нам навстречу попался дозорный катер, запросил фонарем опознавательные. Мы сначала не открывали огня, а пытались тянуть время, посылая в ответ хаотичные сигналы – авось примут за смену кода, а силуэтами «Ворошилов» и эсминцы были похожи на итальянские корабли. Одновременно была включена система радиоглушения, чтобы немцы ничего не могли передать на берег. Удалось выиграть минуты две, еще целая миля расстояния! Катер шел параллельным курсом, в трех кабельтовых, повторяя попытки с нами связаться – и наверное, его радист запрашивал базу, удивляясь, что слышит в эфире лишь треск и свист. Затем «шнелльбот» резко пошел на сближение и дал очередь из двадцатимиллиметровки прямо перед носом «Способного», ответом был огонь из бофорсов на поражение, поскольку существовала большая опасность, что немцы выпустят торпеды – зенитчики с эсминца стреляли отлично, катер вспыхнул и быстро затонул. И тут с берега протянулись лучи прожекторов.
До конца пролива оставалось шестнадцать миль. И, не считая башенной батареи, которую, как нам было обещано, можно было не принимать в расчет, на карте было отмечены еще четыре, шестидюймового калибра пушки Канэ начала века, какие были у нас на «Авроре» и «Варяге» – не в башнях, а в бетонных двориках, расчеты прикрыты лишь щитами орудий. Шестнадцать шестидюймовок против наших девяти 180-мм, двадцати 130-мм, с «Ворошилова» стреляли и зенитные «сотки». Цели были заранее распределены между кораблями, места их известны. А морякам-черноморцам за всю войну почти не случалось вести настоящий морской бой, разве что разгром крымского конвоя прошлым летом, и то нашим противником тогда были транспорты и катера, но зато с сорок первого нам приходилось часто и много поддерживать наши войска, так что опыт меткой стрельбы по берегу был богатейший. Эсминцы не линкоры, лишены брони? А как же Ушаков на деревянных кораблях выходил против турецких фортов и побеждал?
Огонь – и летели наши снаряды. Во времена Ушакова корабли сходились борт к борту и палили из пушек в упор, завершая дело абордажем. А мы стреляли в темноту, по расчету – зная, что он верный. На берегу были видны пожары, что там могло гореть? И хорошо, что у нас были радары, хотя мы не видели на них цель, как было бы, если б нашим противником были немецкие корабли – но мы видели на экране очертания берегов, и это сильно облегчало штурманам навигацию, не хватало еще сесть на мель здесь, под вражескими стволами! Мы прошли уже половину пролива, по нам почти не стреляли – лишь с левого, сицилийского берега было выпущено с десяток снарядов без всякого порядка, легли у нас далеко за кормой и в стороне. Впрочем, итальянцы никогда не были сильны в ночном бою!
И вдруг доклад с поста РЛС – обнаружена работа радара, судя по длине волны, немецкий «вюрцбург», пеленг 70. И почти сразу выстрелы с правого берега – недолет. Но судя по всплескам, это не шестидюймовки, калибр линкорный! Одного снаряда достаточно, чтобы потопить эсминец или нанести тяжелое повреждение крейсеру!
Пеленг на немецкий радар – с нас и с «Беспощадного», идущего концевым. Пересечение пеленгов – место цели на карте. «Беспощадный», «Бойкий», «Бодрый» стреляют по радару, чтобы ослепить немцев. А «Ворошилов», «Способный», «Сообразительный» бьют по засеченному месту немецкой батареи. Сорок секунд после залпа, минута – следующего еще нет. Значит, это не башенная батарея, там скорострельность была бы как на корабле, два, даже три в минуту. А пушки, открыто стоящие в двориках, даже от наших калибров не защищены!
Второй залп немцев последовал через четыре с половиной минуты. И место цели, судя по вспышкам, было дальше и в стороне от первоначального? Тогда мы сочли, что в первый раз определили с ошибкой. Снаряды легли на этот раз с перелетом, как и ожидалось – но и заметно вбок, с ошибкой по целику, что было странно, с такой дистанции визировать должны были точнее. И стреляли в этот раз лишь три орудия, а не четыре. А мы прошли уже две трети пути. Слева Мессина, город хоть и затемнен, но плохо, какие-то огни можно различить. И восемь миль до выхода из пролива!
Третий залп. Один из снарядов упал у борта «Способного», сообщают, тряхнуло сильно, но повреждений нет. И доклад с радара, «вюрцбург» наконец заткнулся – то ли наконец накрыли его, то ли немцы решили не испытывать судьбу. И что интересно, позиция батареи снова сместилась, и как по дуге – на этот раз ошибки быть не может.
– Железнодорожная батарея, – говорит капитан 1-го ранга Жуков, командир «Ворошилова», – маневрирует по «усу», удерживая нас в секторе обстрела.
Тогда – максимальная скорострельность по обнаруженному месту и чуть дальше, правей, с учетом возможного перемещения. Крупнокалиберные железнодорожные транспортеры имеют очень малый угол обстрела, по нескольку градусов от направления пути. И потому для них подбирают участки с плавным поворотом или специально прокладывают такие «усы», чтобы орудия, перемещаясь, могли менять сектор обстрела. Немцам не повезло, что они поздно нас обнаружили и изготовились к бою. Такая батарея обычно держит дальние подступы, и основная директриса стрельбы для нее должна здесь быть вдоль пролива, на юг, где немецкие одиннадцатидюймовые пушки, какие стояли у них на дредноутах прошлой войны, а сейчас переделаны в береговые, имели бы над нами подавляющее преимущество. Но мы уже вошли в пролив и имели слишком большое угловое перемещение, каждый раз выходя из сектора обстрела, так что немцы вынуждены были при каждом залпе менять позицию и пристреливаться заново. И конечно, железнодорожные пушки не защищены ничем – если их обшить броней, пути не выдержат такую тяжесть!
Мы достали их раньше! Даже ночью и издали было видно, как что-то хорошо взорвалось на правом берегу. Очевидно, наш снаряд попал в вагон-погреб с боезапасом. И батарея больше не стреляла.
Больше до выхода из пролива не случилось ничего. Можно было опасаться, что за поворотом, не просматриваемые до выхода в атаку, нас будут ждать торпедные катера. Потому «Способный» и «Сообразительный», идущие головными, были готовы к отражению этой угрозы. Но катеров мы не встретили.
Пролив остался за кормой. Мы входили в Тирренское море. В два часа ночи 18 марта эскадра обогнула остров Стромболи, легла на курс 300. В 2:10 из радиорубки доложили – получено сообщение от К-25. «Вас видим, находимся в десяти милях впереди вас, можем держать эскадренный ход двадцать восемь. ПЛО обеспечим, сейчас все чисто. Просьба не атаковать обнаруженный перископ – возле вас это будем только мы». Наши акустики не слышали ничего. Значит, эта К-25 и в самом деле не засекается с дистанции, на которой она не только видит противника, но и может по нему стрелять. Так как я прочел, она именно с этого расстоянии потопила «Эйген».
Наконец можно было снизить готовность, дав людям отдохнуть. Если авиация ночью не опасна, а субмарина не подкрадется – поскольку, как нам сообщили, К-25 уже потопила их четыре, только здесь, в Средиземке.
Перед рассветом К-25 снова вышла на связь, телефоном, по УКВ. Рекомендует изменить курс вправо, обнаружена подводная лодка. Британец, но может сдуру атаковать. Нам союзника топить, или обойдемся без этого? Мы повернули, совершая маневр уклонения. И опять акустики не слышали ничего.
Утро было очень мрачным. Весь восточный горизонт был затянут пепельно-черными тучами, имевшими в лучах восходящего солнца очень устрашающий вид. Мы тогда не знали, что 18 марта случилось извержение Везувия, и пепельные облака накрыли значительную территорию, у немецких самолетов на аэродроме близ Неаполя ломало крылья тяжестью выпавшего пепла. Погода была, в общем, летная, и мы удивлялись, что в воздухе не видно ни одного «юнкерса» – разведчика. Он появился уже ближе к полудню, когда мы были почти на широте Рима. Значит, скоро жди гостей!
Первый налет был в час дня. Около двадцати «фокке-вульфов» – будь Ю-87, было бы гораздо опаснее. Но к концу третьего года войны «штуки» почти исчезли из состава немецких эскадр пикировщиков, замененные штурмовыми версиями ФВ-190. «Фок» мог действовать гораздо успешнее на нашем фронте, но не умел пикировать, не имел штурмана-бомбардира в экипаже, и даже бомбового прицела – это был именно штурмовик, опасный против малых кораблей и катеров; теоретически он мог нести торпеду, но реально я не слышал ни об одном таком случае. Три «фоккера» были сбиты, корабли повреждений не получили, лишь на «Бодром» были легкие повреждения надстроек от пулеметного огня, один убитый, четверо раненых. Но еще через час появились «юнкерсы», это было уже серьезнее. Правда, это были не «штуки», а Ю-88, они бомбили с пологого пикирования, с большой высоты. Но и нам трудно было их достать – снятие с эсминцев 76-мм зениток в пользу бофорсов было ошибкой, очень удачный американский автомат все же был оружием ближнего боя – и если на «флетчерах» по самолетам на больших высотах мог стрелять главный калибр, то у нас достать немцев на высоте больше четырех тысяч могли лишь «сотки» крейсера. Один «юнкерс» все ж потянул к берегу, оставляя дымный хвост. Но налеты продолжались.
В 15:30 нас атаковали торпедоносцы. Тут наши зенитчики отыгрались, стреляли и стотридцатки эсминцев – четыре «юнкерса» были сбиты, остальные побросали торпеды с дальней дистанции и удрали, причем еще два уходили с дымом, но их падения мы не видели. Немцам очень не хватало хорошего пикировщика взамен устаревшей «штуки» – насколько мы были ознакомлены с опытом тихоокеанских сражений, одновременный удар пикировщиков и торпедоносцев с раздергиванием зенитного огня обороняющейся стороны по разным высотам и направлениям был там очень эффективным. И снова атаки с большой высоты, сколько бомб фрицы высыпали в море, сколько наглушили рыбы! Мы были уже севернее Рима, входили в пролив между Корсикой и Италией. Уже и наши в Генуе вышли на связь, через час нас должны были прикрыть истребители. Мы почти уже дошли!
Этот налет был не сильнее предыдущих. Три тройки Ю-88 заходили в атаку на хвост нашего ордера, опасаясь зениток «Ворошилова». И полутонная бомба взорвалась прямо у кормы «Беспощадного»! Эсминец сразу начал отставать, резко сбавил ход. Вот не было печали – расслабились под конец!
Доклад о повреждениях заставил меня выругаться. Особенностью эсминцев «проект 7» была комбинированная система набора корпуса, продольная в средней части и поперечная в оконечностях, это давало небольшую экономию веса – но стыки были слабым местом. Случалось, что корпуса трещали даже на штормовой волне, как североморский «Грозный» в декабре сорок первого. Страдали этим и итальянские корабли, бывшие прототипом для наших – два их эсминца затонули в шторм, в марте и мае сорок второго, хотя бури в Средиземном море слабее, чем в Атлантике, у нас на Севере или на Тихом океане. Немецкая бомба взорвалась в воде у борта «Беспощадного», в районе 173-го шпангоута – как раз возле «концентратора напряжений», в итоге не только разорван борт, но и треснули балки силового набора, возникла опасность, что корпус просто переломится при большой нагрузке – от еще одного близкого взрыва, не говоря уже о попадании, от большой волны, и даже если дать полный ход. Затоплены артпогреб четвертого орудия и румпельное отделение, корабль управляется машинами. И может развить не более пятнадцати узлов!
По всем правилам, имея такие повреждения в зоне господства вражеской авиации, следовало снять экипаж и затопить эсминец. Но до темноты оставалась пара часов, и база была уже близко! И командир «Беспощадного» капитан 3-го ранга Пархоменко просил разрешить ему спасти корабль.
– Вы следуйте по назначению и не думайте о нас. А мы попробуем доползти так.
Передали на берег. Там ответили, что вышлют армейские истребители с аэродрома под Перуджей. А через два часа нас сумеют прикрыть самолеты флота. Решили пока идти вместе. «Беспощадный» встал в кильватер крейсеру, «Способный» и «Сообразительный» оставались впереди, слева и справа, «Бодрый» и «Бойкий» разошлись по траверзу еще шире, этот ордер при появлении бомбардировщиков давал возможность рассыпаться в стороны, развив полный ход. Мы продолжали идти на север.
Радио с К-25 – три корабля встречным курсом, предположительно эсминцы. Наши из Генуи – или противник? Запросили берег, пришел ответ, что никаких кораблей нам навстречу флот Народной Италии не посылал. Передали ответ на К-25. Цели были уже видны на радаре, дистанция очень быстро сокращалась. Визуально были опознаны три миноносца, 600-тонного типа, нам совершенно не противники, по огневой мощи каждый вдвое слабее любого из наших эсминцев. Странно, что также обнаружив нас, они не пытались уклониться – после выяснилось, что они приняли нас за своих, совершенно не ожидая встретить здесь советские корабли. «Ворошилов» дал залп из носовых башен с дистанции в четыре мили, одновременно «Сообразительный» и «Способный» рванулись на перехват. Один из миноносцев был накрыт третьим залпом, потерял ход, стал тонуть. Второй, получив подряд несколько попаданий от эсминцев, также остановился и был расстрелян и потоплен. И лишь третий взорвался от двух торпед – К-25 была здесь. Странно, что если сверхлодка так сильна, то не потопила всех еще до контакта с нами. Пленные, подобранные «Сообразительным», позже показали, что миноносцы «Паллада», «Кассиопея» и «Сириус» флота югоитальянских фашистов вели поиск британской подлодки и не имели никаких сведений о прорыве нашей эскадры – немцы очень неохотно обмениваются информацией даже со своим союзником, явно ему не доверяя.
Но это было после – а пока радары известили нас о приближении очередной группы самолетов. Как было сговорено, «Ворошилов» дал полный ход вперед, эсминцы легли в поворот, кто был слева влево, кто был справа вправо, «Беспощадный» приотстал, но это тоже выглядело сверху, как часть общего маневра. Если бы немцы выбрали за основную цель его, все было бы кончено, так как поврежденный эсминец имел сейчас скорость и поворотливость не лучше коммерческого парохода. Но бомбежке подверглись «Сообразительный» и «Бойкий», которые успешно увернулись. И как раз в эту минуту от берега появились наши истребители, так что немцам резко поплохело. Два Ю-88 сразу упали в воду, за ними еще один, и еще – всего наши летчики доложили о шести сбитых в тот раз бомбардировщиках. И прошли над нами, прикрывая – десять Як-3. Мы понимали, как они рискуют – я слышал, что эти легкие истребители обычно базировались на передовых площадках у линии фронта и были очень сильны в бою над передовой, но не имели ни приборов для дальних полетов, ни большого запаса топлива, а тут им еще надо было возвращаться через немецкую территорию, на карте фронт глубоко вдавался на юг посреди «сапога», а немцы еще держались на побережье, заметно севернее. Но они оставались над нами, выполняя приказ – герои!
Через полчаса к ним на смену прилетела эскадрилья Як-9, из 6-го гвардейского истребительного полка ЧФ, хорошо нам знакомого – именно этот полк, до марта сорок второго 8-й истребительный, был в Севастополе до самого конца его обороны, после участвовал в боях над Таманью, Новороссийском, снова над Керчью, при освобождении Крыма – и вот перебазировался в Италию, став первой частью Черноморского флота на итальянской территории. Можно было отпускать армейцев – но как раз в это время немцы появились снова, это был последний их налет, до темноты, и потому фрицы сил уже не экономили, «юнкерсов» было не меньше трех десятков, и их сопровождали «мессера». И армейские летчики тоже приняли бой, в небе завертелся клубок из самолетов, и падали вниз горящие, волоча дымные хвосты. Но бомбового удара по нашим кораблям у немцев не получилось, «юнкерсы» спешили освободиться от бомб, чтобы удрать.
А когда все закончилось, мы подобрали с воды одиннадцать сбитых пилотов. Использовались сетки на шестах-«выстрелах», которые позволяли подхватывать человека с воды прямо на ходу эсминца, как сачком, вместе с резиновой лодкой. И если наши старались сами грести к борту корабля, то немцы, напротив, пытались уклониться, приходилось усмирять их очередью из ДШК – всего выловили четверых наших, семерых немцев. К сожалению, это были не все наши потери – восемь «Яков» в тот день не вернулись домой. Но немцы потеряли двадцать два сбитых!
Подвиг совершил Михаил Гриб, командир 3-й эскадрильи 6-го гвардейского полка. Одержав три победы, он сам был сбит – и, подобранный немецким гидросамолетом, сумел захватить его, принудив экипаж лететь в Специю. Притом что на борту летающей лодки, помимо четырех человек экипажа, находились еще двое немцев, спасенных ранее – но и все вместе они ничего не могли сделать с нашим героем, предпочтя самим сдаться в плен. В этом видна разница между русским и немецким характером – там, где немец, благоразумно прикинув шансы, предпочитает сложить оружие, наш будет драться до конца!
Дальнейший путь до Специи прошел без приключений. Если не считать доклада от К-25 о потоплении немецкой подводной лодки, попытавшейся к нам подойти.
В ночь на 19 марта эскадра, встреченная катерами ОВРа Генуэзской военно-морской базы, вошла в порт Специю, завершив переход, оставив за кормой почти тысячу морских миль. «Беспощадный» был немедленно введен в док, а мы были готовы к выполнению любой боевой задачи.

Из протокола допроса. Мессина, отдел гестапо, 19 марта 1944 года 
Я уже во всем сознался. Приказывайте меня расстрелять – что еще вам надо?
Да, я боюсь умереть, как любой человек. Но гораздо больше страшусь, что ад все же есть, и я в него попаду. В жизни я совершил достаточно грехов. Двадцать шесть лет безупречной армейской службы – Абиссиния, Испания. Ранение в битве под Теруэлем – после чего меня признали негодным к полевой службе. Хотели меня комиссовать, но я отказался. Привык к казарме, к порядку – а что я буду делать на гражданке? Да и лейтенантские погоны – это немного в моем возрасте, но все же почтение!
Да, мне, как любому итальянцу, не понравилось, что вы сделали в Риме. Но слаб человек – видел, как расстреливали на плацу тех, кто протестовал открыто. А мне тогда очень хотелось жить. И не возражал, когда мне предложили продолжить служить уже вам. Герр следователь, неужели вы не знаете, что здесь, на юге, никто не принимает Итальянскую Социальную Республику всерьез? Всем известно, что наш дуче сейчас вроде того царька, что мы когда-то посадили в оккупированной нами Абиссинии – и что все указы от его имени сочиняют Кессельринг и Достлер. А вам служат те, кто еще больше боится коммунистов – и такие, как я.
Я был на этой батарее с самого ее начала. Стал ее неотъемлемой, привычной принадлежностью. Служака, герой, ни в чем порочащем не замечен – оттого предложение мне продолжить службу было формальностью. Впрочем, если бы вы тогда стали копать – все равно не нашли бы ничего. Потому что я никогда не был ни коммунистом, ни партизаном. Я был всего лишь итальянцем. Вам, немцам, этого не понять – насколько Римская вера для нас святое. И то, что я служил вам – не значит, что я сам не считал себя иудой. Но слаб человек и слишком развращен материализмом в наше просвещенное время.
Поначалу я стал пить. Как многие мои сослуживцы. Затем я пришел к отцу Марио – хотя прежде был не слишком старательным прихожанином. Отец Марио был единственным, кто мог дать покой моей душе, на какое-то время после исповеди. Еще он умел слушать. Мы разговаривали о многом – о том, что не имеет никакого отношения к этому делу. О жизни и вообще, о всякой философии. Это не вызывало подозрений ни у кого – что может быть естественнее для итальянца?
А десять дней назад отец Марио спросил, известно ли мне о булле папы, где объявлялось, что любой, сделавший зло вам, делает шаг к спасению своей души – и чем весомее зло, тем больший шаг. А убитый за это сразу оказывается перед райскими вратами, даже если он в жизни был закоренелым грешником. Нет, тогда он ничего меня не просил – просто сообщил об этих словах папы, «ну кто мы такие, чтобы оспаривать его волю»? Я после думал над этими словами. Мне уже почти пятьдесят, что мне осталось – еще сколько-то тянуть лямку, после отставка, пенсия, и все? У меня нет семьи, родители давно умерли, один брат погиб под Тобруком, второй в русских степях, есть какие-то двоюродные, но я давно потерял с ними связь. Я умру… и вдруг попаду в ад, навечно? И никогда больше мне не представится случай спасти свою душу!
Отец Марио при следующей беседе сказал, что Богу угодно, чтобы в указанное им время батарея не могла сделать ни одного выстрела. Не надо отягощать душу грехом убийства. Если я это сумею. Это было легко – все на батарее привыкли, что я постоянно копаюсь в своем заведовании, хожу повсюду со своим ящичком инструментов, чтобы вся техника работала нормально. Прежде, при нашем добром короле, было положено каждый день проворачивать механизмы, чтобы убедиться в их исправности – теперь же это делалось хорошо если раз в неделю! И достаточно было закоротить моторы наведения орудийных башен, чтобы при пуске сгорели обмотки. Можете мне не верить, но я не знаю, кто намудрил с дальномером в КДП, и кто виноват в случившемся на других батареях. Думаю, что отец Марио беседовал не со мной одним.
Отчего я не бежал? Все в руках Божьих. Если Бог на небе есть, то в его воле сразу вознести меня в рай или решить, что содеянного мной недостаточно, и дозволить мне продолжить свой путь на земле. А если Бога нет – то и ада нет, и мне нечего страшиться. Потому расстреливайте меня – я хочу узнать, прав я или нет.
(Резолюция на документе: приказываю считать католических священников пособниками партизан, если не доказано обратное.)

Капитан Гриб Михаил Иванович, Герой Советского Союза, командир эскадрильи 6-го гвардейского истребительного полка ЧФ 
Задание было обычным – обеспечить прикрытие отряда кораблей. Чем Шестой Гвардейский не занимался уже давно – с освобождения Крыма. Повезло же после попасть не на греческий фронт, а на балканский, – считалось, что раз выйдем к морю, то будет угроза от немецкого флота, противостоять которому должна авиация, и оттого сначала аэродром под Любляной, затем Генуя – и боевая работа по сути в роли ПВО или фронтовой авиации! С одной стороны, чего греха таить, куда спокойнее и безопаснее, с другой же – пилоты теряли навыки полета над морем, особенно молодые, пришедшие в пополнение. А это было очень серьезно – недаром же в опытнейшем британском флоте с палуб летают двухместные истребители, где второй член экипажа – это не хвостовой стрелок, а штурман-наблюдатель! Ориентироваться над морем – это задача не из легких. Но абсолютно необходимая – и когда требуется найти цель в указанном квадрате, и конечно же, при возвращении домой. Особенно если стрелка бензомера у красной черты, а падать в холодное море куда опаснее, чем прыгать с парашютом над своей территорией. Не случайно по статистике наибольшие потери при одинаковом числе вылетов у торпедоносцев и топмачтовиков – гораздо выше, чем даже у армейских штурмовиков!
Вообще, прикрытие кораблей было у пилотов не слишком любимой задачей. Даже торпедоносцев прикрывать было легче. И в смысле навигации, лишь держись за хвостом прикрываемых, и по топливу, лишь туда и обратно, и по инициативе, если только немцы не успевали заранее поднять и стянуть к месту боя свои эскадрильи, что бывало не всегда. Ну и конечно, спрос за потери прикрываемых, если допустишь, было не сравнить. А сколько раз случалось, что на доклад на берег: «Топливо на исходе», – был ответ: «Жди смены, не смей уходить»? И после тянуть домой на последних каплях, подбирая выгоднейший режим для мотора и молясь, чтобы не пришлось вести бой, потому что тогда кирдык. Но это – боевая работа, которую кто-то должен делать! Что было бы, если бы солдаты на войне сами решали: «За это задание возьмусь, а это нет – страшно»? Так что встретим, прикроем и проводим – куда денешься? Легко союзникам, с палубы летать и сразу после боя на нее же. А даже сто километров до берега – это очень много, особенно если машина повреждена и баки почти пустые.
Раньше в полку были Як-9Д – «дальние», с увеличенным запасом топлива. Что было не слишком хорошо: скорость и маневренность уступали не только армейскому Як-3, но и последним вариантам «месса». В декабре прибыли Як-9У, с форсированным мотором, – это были звери, развивавшие семьсот кэмэ в час! Но дальность была «сухопутной», а не морской – эту проблему решили, подвешивая баки: считалось, что полет до цели, а если повезет, то и начало патрулирования можно вести на «дополнительном» бензине, а при вступлении в бой сбрасывать. Вот только не прозевать немцев – если замешкаешься на крейсерском режиме, да еще с грузом под брюхом, то все…
В этот раз мы опоздали. Сухопутные «Яки» 127-го полка, из 282-й дивизии, сцепились с десятком немцев. И еще одна фрицевская эскадрилья крутилась на высоте, не вступая в бой. А если тут есть их истребители – значит, сейчас и бомберы прилетят! Хорошо знаем эту немецкую тактику – не сопровождать свои бомбардировщики, как мы, а расчищать дорогу перед ними. Сейчас будет охота на охотников – баки долой, моторы на боевой режим, и тоже лезем на высоту. Вот немцы дернулись вниз, усмотрев удобный момент. Идем им на перехват. Увлеклись, гады, нас заметили на несколько секунд позднее, чем следовало бы! Так и вваливаемся в общую свалку, сначала фрицы, затем мы, у них на хвосте. А ближний маневренный бой – это ведь наш бой, ну пошла потеха!
Только мы сбили четверых. И еще армейцы до нас успели двоих, сами потеряв одного. Немцы пилотировали хорошо, но боевого духа им явно недоставало, так и стремились вырваться из схватки, и назад на высоту. Но мы не давали – чем хорош Як-3 или Як-9, он мало теряет скорость на маневре, и по пилотажным качества великолепен, прощает летчику ошибки, от которых «Лагг» или «Миг» свалились бы в штопор. А «месс», если разгонится, то утюг, и на виражах тормозится сильнее. Потому, принуждая немцев крутиться, мы не позволяли им выйти из боя, лишь восемь их сумели как-то вывернуться и удрать. Ведущий у них был приметный – белый «месс», как будто зимой воевать собрался.
Мы не преследовали. Потому что с другой совсем стороны увидели подходящие бомберы – нашу главную цель. Четыре девятки «юнкерсов». Надо было остановить их, до того как они лягут на боевой курс. Потому мое первое звено атаковало в лоб, чтобы сразу выбить ведущего – сзади к нему подобраться сложно, сквозь общий строй, а спереди он открыт, и оборонительное вооружение у бомберов большей частью направлено назад. Но время на ведение огня, доли секунды, и чуть промедлишь, столкнешься. После приходится проскакивать под строем бомбардировщиков – но истребитель, проносящийся мимо, это куда более трудная мишень для стрелков, чем заходящий в атаку, угловое перемещение очень большое, не успевают прицелиться! Попали хорошо, головной Ю-88 задергался, перевернулся и камнем пошел к земле – наверное, был не только убит пилот, но и в кабине никого живых не осталось. А его ведомые метнулись в стороны, избегая столкновения, оказавшись на пути у следующих троек! Строй нарушился – и второе и третье звенья этим воспользовались. Еще два «юнкерса» были сбиты, немцы стали поспешно освобождаться от бомб. Мы старались не столько сбить, сколько повредить, зацепить как можно большее число бомбардировщиков, заставить их до цели сбросить бомбовый груз, сорвать их атаку. Потому что знали, что никакой боевой счет не послужит нам оправданием, если немцы прорвутся к кораблям и кого-то потопят.
Опять появились «мессы». Во главе с тем, белым. Ждет удобного случая, чтобы атаковать? Так раньше ему надо было, бомберы все готовы уже, кто не сбит, тот удирает пустой, задачу мы им начисто сорвали! Семь сбитых и не меньше десятка ушло покалеченных, авось кто-то не дотянет. Вот, атакуют – разомкнуться! На скорости «месс» крутиться не может – а наши «яки» очень быстрые и верткие. Черт, одного из наших зацепили, Авдейко из второго звена! Но сами попали в удобное уже для нашей атаки положение – теперь, фрицы, держитесь! Редко такое случается, чтобы мы были в большинстве – обычно же немцы при неблагоприятном соотношении вообще не принимали боя.
Они и сейчас не хотели. Ас, вместо того чтобы драться, рванул прочь, уводя остальных. Это было тактически безграмотным, потому что высота чуть больше тысячи, недостаточно, чтобы уходить пикированием – а в горизонте мы легко их достали, скорость у «убивцев» Як-9У была больше. Сразу три «месса» рухнули вниз, остальные, поняв, что не уйдут, приняли бой, их хватило ненадолго. Ас продолжал удирать. Важная, должно быть, фигура, раз его отход прикрывают, не жалея себя?
Я погнался за ним вместе с Володей Вороновым, моим ведомым. Белый немец был хорошо виден над морем, он шел на форсаже и сначала оторвался сильно – но мы догоняли. Вот уже можно стрелять – попал очень удачно, после первой же очереди «месс» перевернулся на спину, из него вылетел пилот, раскрыл парашют. И когда я отвернул и лег на курс домой, мотор начал давать перебои. У «сто седьмых» моторов это бывало, они не любили слишком долгой работы на повышенном режиме – а мы, пересев на «убивцев», не всегда следили за временем, да еще в воздушном бою.
Я тянул на север, сколько мог. А затем все же пришлось прыгать – это надежнее, чем посадить истребитель на воду с риском потерять сознание при ударе и уйти с машиной на дно. После я узнал, что 127-й полк потерял троих в том бою и еще троих, не дотянувших до берега, и еще двое садились на вынужденную, лишь только под крылом оказалась наша земля. Як-3 все ж не годился для боя над морем, вдали от аэродрома. Приводнился благополучно, до темноты остался еще час. Воронов сделал надо мной круг и ушел домой. Оставалось ждать и надеяться, что меня найдут – в сорок четвертом у нас уже была спасательная служба, «каталины» или Бе-4 вылетали в район, где могли быть наши сбитые, находили, садились, подбирали. Меня найдут, если не сегодня же, то завтра утром.
Немцы нашли раньше. Летающая лодка «дорнье» приводнилась метрах в ста. И немец в верхней турели навел на меня стволы – рус, греби сюда. И когда я заработал веслами, стараясь скорее подойти, немцы иного и не ожидали. Уж очень это было по их, немецкому понятию – если нет выхода, значит, надо подчиниться.
У меня в кармане лежала граната Ф-1, как раз на этот последний случай. Чем погибать просто так, куда лучше захватить с собой немцев – сколько их там в экипаже, четверо, шестеро? И гидросамолет – тоже фюреру убыток. Немцы не глушили мотор – едва втянув меня внутрь, «дорнье» пошел на взлет. Во время взлета ничего сделать было нельзя, лишь держаться за что придется, немцев в грузовом отсеке было четверо, причем двое, похоже, такие же спасенные, как я. Мой ТТ из кобуры выдернули сразу, а вот карманы обшмонать не успели, когда же тощий белобрысый фриц придвинулся ко мне с этим намерением, я от души влепил ему в челюсть. И пока немцы вытаскивали свои парабеллумы, лимонка уже была у меня в руке, и кольцо сдернуто. Фриц с парабеллумом поспешно засунул его обратно и старательно показывал мне пустые ладони. Лежавший на полу белобрысый, только что лапавший кобуру, старался отползти в дальний конец кабины. А у двух сидящих напротив в глазах был откровенный ужас.
Если бы немцы вели себя по-другому, я бы просто разжал руку, и гори все огнем! Но я вдруг понял, что владею ситуацией – встал и шагнул к пилотской кабине. Никто не пытался мне помешать или выстрелить. Фрицы понимали, что раненый или убитый, я разожму руку, и граната взорвется. А для такого самолета это, с очень большой вероятностью, конец.
Пилотов было двое. И они оказались по-немецки понятливы и благоразумны, когда я сунул руку с гранатой им под нос. И вполне поняли язык жестов, сопровождаемый русским матом – повернуть на указанный курс (уж компас я узнаю на любой приборной доске, да и солнце еще не зашло), лететь на север. Сквозь рев моторов я слышал голоса в грузовом отсеке – очевидно, оставшиеся фрицы обсуждали изменения в своей судьбе, но мне на то было плевать. Мы вышли к Специи и приводнились прямо за бонами в гавани, после еще пришлось объясняться с экипажем подошедшего катера – приняли немцев, взяли самолет на буксир. А мне пальцы свело, разогнуть не могу – уже на катере матросы мне руку разжимали, чтобы гранату выкинуть за борт.
И лишь после я узнал, что один из фрицев оказался важной шишкой. Тот самый ас на белом «мессере», майор с Рыцарским крестом.

Эрих Хартман. То же место и время 
В этот день Эрих Хартман четырежды избежал смерти!
Первый раз это случилось в воздушном бою. Эрих хорошо усвоил правило, что воевать надо так, чтобы противник нес потери, а ты всегда оставался цел. А значит, надо вступать в бой лишь тогда, когда абсолютно уверен в победе – и сразу удирать, прежде чем враг ударит в ответ! Еще он был искренне убежден, после всех почестей, что он, национальный герой Германии – ее бесценное достояние, и сохранение его жизни является не только его личной, но и общегерманской ценностью! А значит, умирать должны другие, а он вытянул счастливый билет, роль вечного победителя. Благородный рыцарь с вершины горы наблюдает, как внизу гибнут презренные кнехты. И вступит в битву не раньше, чем представится случай лично убить уже измотанного, израненного врага!
«Кнехтами» сегодня была эскадрилья Рогова. Поскольку Хартман, получив за пленение папы майорский чин и Мечи к Рыцарскому кресту, казалось, вернул себе доверие начальства, утраченное после того конфуза у Гавра. И Эрих быстро научился при несогласии оборачивать дело так, что все начинало пахнуть изменой и трусостью – в чем с ним всегда был согласен кригс-комиссар. Так что этому прусскому выскочке барону предстояло долго и дорого расплачиваться за прежнее высокомерие! А он, Хартман, уж постарается, чтобы этот неудачник, все еще обер-лейтенант, так и не получил погоны гауптмана! Ну, если только тот смирит гордость и каяться придет – тогда Эрих, может быть, и подумает! Если барон жив останется – кому-то побеждать, а кому-то и умирать, обеспечивая победы!
Сейчас Рогову приходилось туго. Хотя поначалу их был полный, пополненный состав, двенадцать против десяти русских – но эти новые «Яки» были поразительно верткими и быстрыми, так что бой шел как минимум на равных. А Хартман наблюдал с высоты, во главе целой эскадрильи, играющей роль его эскорта. Однако надо бы и о своем счете подумать – ну вот, удобный момент. Хорридо!
И черт знает откуда взялась еще одна эскадрилья русских, свежая, не уставшая, с полным боекомплектом! К своему ужасу, Эрих оказался в самой гуще воздушной «собачьей свалки». Едва удалось вырваться и вывести своих – восемь из двенадцати! Русские же набросились на Рогова, в эфире были вопли и брань, первая эскадрилья погибала в неравном бою – спасшись от полного истребления лишь тем, что русские переключили внимание на подошедшие бомбардировщики. Надо было сразу уходить домой, оправдавшись, что горючее на исходе – нет, захотелось все же прибавить счет, будто нельзя было просто заявить о сбитых, кто бы проверил? Соблазнился, что на этот раз никаких неожиданностей быть не должно – внимательно оглядел небо вокруг и всем приказал смотреть. Сейчас завалим двух-трех русских, и с чистой совестью на базу!
Сбить удалось лишь одного. А выскочить самим уже не получилось – к ужасу, Хартман понял, что «Яки» быстрее, и их было больше! Ввязываться с ними в маневренный бой означало смерть – скорее удирать, русские будут бить тех, кто сзади, не меня! К чертям всех – если он, национальный герой рейха, уцелеет, то это уже будет успех Германии! В следующий раз я буду умнее – а сейчас надо спасать свою шкуру!
Спасти не удалось. Двое русских висели на хвосте, как тогда, под Орлом! И куда-то пропали все парни из эскадрильи! И никак не выходило оторваться – русские сокращали дистанцию, и Хартман с ужасом представил, как узкие азиатские глаза уже смотрят на него через прицел. Сейчас они откроют огонь, и его, Эриха Хартмана, не будет! Вот они уже стреляют – нет, не хочу умирать! И как тогда, он перевернул самолет и вылетел из кабины, высота была не больше пятисот, но парашют раскрыться успел.
А после, качаясь на волнах в надувной лодке, Хартман, помимо радости спасения, почувствовал злость и обиду. На фюрера, еще вчера бывшего для него гениальным вождем! Ведь если для истинного германского солдата война – это такая же профессия, как любая другая, то хороший вождь должен обеспечить солдату возвращение домой с победой, славой и добычей, войне положено быть выгодным делом, иначе зачем она нужна? И дураку ясно, что никаких земель и рабов на Востоке не будет, Францию бы удержать, заключив мир – если же это не удастся, то сжалься над нами небо! Хотя после той, прошлой войны, никто не истреблял германскую нацию, – но и русские тогда не были в числе победителей, что же сейчас сделают с цивилизованной Европой дикие азиаты, в руки которых Хартман попал однажды под Орлом, не хотелось и думать!
Становилось холодно, и солнце было уже низко над горизонтом. Эрих с беспокойством подумал, что его могут и не найти! И его закоченевший труп так и будет плавать в этом море до скончания веков, если его не сожрут акулы – хотя вроде бы они не водятся в Средиземном море? Рассказывали, что в числе погибших на «Сатурнии» был очень много таких, слишком поздно найденных – и несколько суток спустя вылавливали мертвые тела в спасательных жилетах! Маленькую лодку на волнах так трудно заметить – неужели он, национальный герой Германии, спасся из обреченного самолета лишь затем, чтобы замерзнуть здесь?
Судьба была к нему благосклонна, послав спасательный гидроплан. «Дорнье» сел рядом, стрелок и бортмеханик помогли Эриху забраться в люк, дали фляжку с ромом и одеяло. И Хартман снова поверил, что жизнь прекрасна. В грузовом отсеке был еще один спасенный, стрелок с «юнкерса», совсем мальчишка, как и бортмеханик летающей лодки. Они восторженными глазами смотрели на Эриха Хартмана – легенду люфтваффе. Второй член экипажа спасателя был уже седой, лет под пятьдесят, с обер-фельдфебельскими погонами, этот смотрел равнодушно, больше озабоченный тем, чтобы скорее долететь – а вдруг вернутся русские истребители?
Летающая лодка качнула крыльями, стала снижаться. Уже прилетели? «Нет, герр майор, сейчас еще кого-то подберем». Черт возьми, ну отчего еще не стемнело, когда всякие неудачники, плавающие в море, уже не видны? А если сейчас снова появятся русские «Яки»? Его, Хартмана, жизнь ценее для рейха, чем жизни всех тех, кто там, внизу! Но ведь не прикажешь этим лететь и не замечать – сошлются на устав и инструкцию, и будут правы, лишь себя в глупое положение поставишь!
– Это русский! – крикнул бортмеханик. – Будем брать?
Отличить было просто: парашют, неотцепленный от лодки (его обычно использовали как парус или плавучий якорь) был белого цвета (у немцев – цветной). Было и множество других различий, заметных вблизи – особенно для экипажа самолета-спасателя, привыкшего подбирать с воды и своих, и чужих. Врага можно было и не брать на борт – смерть от холода, голода и жажды на плоту в море была гораздо мучительнее, чем от пулемета, так что развернуть турель и дать очередь было бы не зверством, а актом милосердия. Но пленный тоже представлял некоторую ценность как источник разведданных – а потому русского втащили на борт, избавив от пистолета и планшета. Строго по инструкции полагалось, положить пленного лицом в пол, связать руки, тщательно обыскать и до приземления держать в таком положении, под присмотром вооруженного караульного. Но у седого обер-фельдфебеля было иное мнение, на пятом году второй Великой войны. Не было ни единого случая, чтобы спасенный проявлял враждебность к экипажу – поскольку в авиации не служат дураки и самоубийцы, зачем бессмысленно отягощать свою судьбу? А янки и британцы специально указывают своим не сопротивляться, а то в следующий раз спасать не будут. С русскими же экипажи 7-го спасательного отряда люфтваффе прежде не встречались. Так что – оружие у пленного отняли, люк закрыли, самолет взлетел – и никуда уже русскому не деться! И даже если у него где-то припрятан второй пистолет – стрелять внутри кабины, на болтанке, когда пуля запросто может повредить что-то важное, стал бы лишь самоубийца. Ведь даже перестреляй он весь экипаж, что бы он стал делать с управлением совершенно незнакомого самолета?
Что ж, это даже лучше, что русского не расстреляли в воде! Потому что он, Эрих Хартман, сейчас увидит, как этот недочеловек будет валяться у него в ногах, умоляя о пощаде! Подобно тому, как он, Хартман, раньше наслаждался стрельбой по выпрыгнувшим с парашютом, что позволяло загнать вглубь собственный страх, – но после это мерзкое липкое и холодное чувство неизменно возвращалось и росло! А пьянящее чувство власти над чужой жизнью, ощущения чужой беспомощности, притуплялось с каждым разом. Проклятый (и любимый) наркотик требовал новых способов удовлетворения жажды крови. Теперь Хартман отлично понимал «берсерка» Тиле, которого интересовало не просто уничтожение врага, но лицезрение его мучительной агонии. Конечно, Тиле был тот еще псих, и сдох погано, в петле французских бандитов – так и не сумеет Эрих Хартман с ним расплатиться за то свое унижение на палубе «Фридриха», за безобразную сцену, учиненную Тиле совместно с японцем! Дозволить дикарю-самураю угрожать ему, герою люфтваффе, своим нелепым мечом – и не спасла «берсерка» от смерти эта железка, ха-ха. Этот русский сейчас ответит за все унижения, что испытал Хартман, истинно германский рыцарь! А в завершение унтерменш будет визжать, когда поймет, что сейчас его выкинут за борт без парашюта! И никаких последствий не будет – командование охотно поверит словам национального героя, что русский, будучи фанатиком, выбросился сам! А настроение самого Хартманна куда важнее для войны в воздухе, чем какая-то развединформация, добытая при обстоятельном допросе на земле.
От этих мыслей Хартман даже согрелся. Пора было приступать, и он подошел к русскому, держа в руке летный шлем и намереваясь для начала заехать оным шлемом по лицу пленному. Каждый пилот по-своему мстит за свой самолет!
И тут русский, от которого не ждали сопротивления, не связали и не поспешили обыскать, отшвырнул фельдфебеля и ударом в челюсть сбил Эриха с ног. Во взгляде русского, с ледяным презрением и яростью, как у того японца на борту флагмана Тиле, Хартманн прочитал свой смертный приговор. И он не успел даже подумать о том, что русский жизнью заплатит за это удар – услышав истошный, слышимый даже через шум моторов, вопль: «Граната, у него граната!»
Хартман понял, что сейчас умрет. Пытался отползти, истошно визжа – он не был человеком в этот момент, а сплошным комком животного страха, даже не ощутил, что не управляет своим кишечником, распространяя по кабине мерзкую вонь. Сейчас будет вспышка, взрыв, и небытие! А эти, из экипажа, что смотрят – мерзавцы и трусы, моя жизнь куда дороже, чем все ваши вместе взятые! В гестапо после будете доказывать, что вы не изменники и не заговорщики! Приказываю немедленно схватить этого, отобрать гранату! Иначе – ваши семьи в концлагерь! И где тут парашюты?
Никто даже не пошевелился в ответ на его визг. Русский перешагнул через тело Хартмана и скрылся в кабине пилотов. И летающая лодка накренилась на крыло, поворачивая влево, на север.
– Кажется, мы летим к русским, – сказал обер-фельдфебель. – Только бы нас не сбили при посадке. Надеюсь, этот иван знает, что делает.
– Идиоты! Трусы! Предатели! – заорал Хартман, осмелев от того, что непосредственной опасности нет. – Вас трое, все с оружием. Почему никто не стрелял?
Фельдфебель поискал по полу кабины, поднял и показал кольцо.
– Это ты видел, герр майор? Он бы разжал руку, и все, мы покойники. А я еще хочу вернуться в Штеттин, к своей Эльзе.
– В кабину! – скомандовал Хартман. – Скрутить его! Нас четверо, он один! И пилоты помогут. Должен же русский понимать, что сам тоже… Любой благоразумный человек…
– Это мы благоразумные, – сказал фельдфебель, – а он русский. Я с ними еще с той войны знаком. Бывают среди них такие, сумасшедшие. Взорвется, не задумываясь, лишь бы нас всех тоже. А я жить хочу. И ты, Фридрих, тоже ведь хочешь?
Бортмеханик закивал головой. Ни он, ни стрелок с бомбардировщика совершенно не желали лезть в драку. Смирившись с тем, что летят сейчас прямо в русский плен.
– Трусы! – крикнул Хартман. – Именем фюрера, приказываю!
– Видно, у тебя храбрости полные штаны, майор, – без всякого почтения усмехнулся фельдфебель. – Запашок заметен!
– Как разговариваешь со старшим по званию? – Хартман схватился за кобуру. И замер, увидев наставленный на себя парабеллум.
– Не дури, майор, – сказал фельдфебель, – нам жить охота, так что не делай нам проблем. А то ведь можешь сам за борт вылететь! Фридрих, возьми у него ствол! И без глупостей, майор, а то русский там решит, что мы собрались воевать, и разожмет руку.
Бортмеханик взял у Хартмана вальтер, вернулся на место. Гидросамолет летел на север, прямо над головой ревели моторы.
– Парашюты, – сказал Хартман, – предлагаю всем прыгать. Под нами пока еще немецкие воды.
– Прыгай, – сказал фельдфебель, – и сдохни. У нас индивидуальных лодок нет – есть шлюпка в хвосте, одна на всех, ее лишь на воде спустить можно. А в одном жилете плавать холодно, не больше часа проживешь. Да успокойся, майор, – ты же не СС, тебя не расстреляют. А нас тем более – мы спасатели, никого не бомбили, и уж тем более не зверствовали. Кончилась для нас война – и слава богу, живыми останемся!
Хартман вдруг подумал, что все не так плохо. Лишь после сегодняшнего боя от группы «Цеппелин» осталось меньше половины. А куда бы их бросили завтра – а вдруг на Зеелов, на верную смерть? Вроде бы с простыми пилотами люфтваффе русские не были беспощадны? А жизнь не кончается с завершением войны. И даже если Германия будет оккупирована – вроде Сталин ничего не говорил об истреблении немецкой расы?
Что в этот день ему повезло спастись от смерти и в четвертый раз, Хартман узнал уже на допросе. Когда русский офицер как бы между прочим сказал:
– И будьте довольны, что вас приняли наши. А вот если бы вы попали к итальянцам… Они ваших в плен не берут, после того, что вы устроили в Риме.
Четыреста три сбитых, числящихся за мной? Это всего лишь пропаганда! Вы легко можете проверить по моей летной книжке, где записаны все мои «победы», сравнив с данными по своим потерям – без всякого сомнения, вы увидите, что в тот день и в том месте у вас не было сбито ни одного! Я всего лишь хотел почестей, славы, наград, чинов – как любой солдат во все времена! Я никогда не разделял нацистских убеждений и служил лишь Германии, а не сумасшедшему ефрейтору, вообразившему себя великим вождем! Меня сделали «величайшим асом всех времен и народов» исключительно ради поднятия духа люфтваффе! Да, господин следователь, это так! Простите, что вы сказали – кто такой Козьма Крючков?
Бедная Урсула и бедная мать! Их арестуют и бросят в концлагерь. Потому что Хартману пришлось сказать все про свою летную карьеру, боевой счет и даже про «безумного ефрейтора» по московскому радио, в передаче на Германию на немецком языке! Но отказаться было никак нельзя – потому что русские пригрозили, что выдадут бедного Эриха англичанам, а этих злопамятных британцев, оказывается, очень интересует, кто увлекался расстрелом спасающихся на парашютах английских пилотов над Атлантикой осенью сорок третьего! Или итальянцам – что они сделают с проклятым церковью, за своего папу, страшно представить, вполне могут вспомнить и про аутодафе! Так что надеюсь, что моя Урсула, любимая Уш, достаточно благоразумна, чтобы понять – лучше отсидеть в Дахау пару месяцев, чем стать вдовой. Если она меня любит, конечно. А может быть, даже не два месяца – как скоро русские возьмут Берлин?

Лазарев Михаил Петрович. Подводная лодка К-25, 19 марта 1944 года 
Советская атомарина в зарубежном порту – не бывало такого никогда!
Впрочем, Специю назвать таковой сейчас сложно. Не знаю, как будет после войны – но пока это официально, территория Генуэзской военно-морской базы ЧФ СССР (напомню, что «военно-морская база» в данном случае не военный порт, а внутрифлотский аналог военного округа). И катера, что нас встретили и сопроводили на места стоянки, были не итальянцы, а наши «охотники», под советским военно-морским флагом. Уставной порядок обеспечивался, никаких недоразумений не возникло.
Для «Воронежа» отвели место в искусственной бухте – правильная прямоугольная форма, стенки в бетоне, размеры и глубина – хоть линкор ставь. После я узнал, что это и предполагалось, ковш для кораблей типа «Венето» – но таковых у итальянцев осталось лишь два, и оба не в строю. Зато скрыто от посторонних глаз, что немаловажно – может быть, итальянцы и союзники, но лучше им наших военных секретов не знать. И стемнело уже, а мы без огней заходили. На берегу, правда, целая толпа сбежалась – что за комитет по встрече?
Оказалось, наши! Родной, североморский спецназ, с которым мы начинали – только главный у них сейчас Смоленцев, он же Брюс. Большаков и Гаврилов большими людьми стали, один в Москве сидит, второй здесь, в Италии, в штабе Четвертого Украинского фронта. Пришвартовались нормально – и при первой возможности спешу пообщаться: хочется сведения о местной обстановке получить. Все ж в Полярном, не говоря уже о Северодвинске, мы своими стали, и нас знают, и нам все знакомо – а тут как?
– Семнадцатый год из нашего кино. За революцию все, – но наверняка и контра где-то есть, затаилась! Фрицы Ватиканом себе очень сильно испортили – теперь за них лишь отморозки, полная мразота. До того дошло, что королевские карабинеры стали организованно за нас – серьезные ребята, за закон и порядок, южан ненавидят, как мы фрицев. Рабочие с верфей и матросы массово вступают в коммунисты, даже среди офицеров находятся такие. В целом же дезертирство на флоте процентов десять, и не все идейные, кто-то просто до хаты подался. Но выше всего – среди старших офицеров, точно по классовому подходу! Так что корабли, специалистов лишившись, пока «ограниченно боеспособны», наш Владимирский порядок наводит, мужик вполне нормальный – биография товарища Вараввы из кино «Офицеры»: сначала кавалеристом в ТуркВО басмачей рубил, после, по комсомольской путевке, на флот. Здесь все в свои руки взял круто – никакой анархии не терпит. Так что на берегу спокойно – но поодиночке и ночью лучше не ходить, мало ли что про нас немцы знают?
Да, встречи на войне – это хорошо. Вот только в случайность верится слабо – не иначе, придется нам опять носителем ПДСС работать, что на этот раз захватить? А пока что восстановить боеспособность – принять торпеды до полного числа, шесть штук всего на борту осталось, а здесь, как капитан-лейтенант с бербазы доложил, уже для нас все доставлено, в складе рядом лежит.
– Когда грузить будете?
Да прямо сейчас – неизвестно, что завтра будет, вдруг срочно в море выходить придется? Так что – транспорт, кран и всеобщий аврал. Ясно, что основная работа для личного состава БЧ-3, но согласно уставу, при погрузке боезапаса, готовность один всему экипажу – тем более в чужой базе и в темноте. И очистить причал от посторонних!
– Так нет посторонних, тащ контр-адмирал! Это все наши, подводный осназ, и Третья Гарибальдийская, мы тут за порядок на базе отвечаем. Посмотреть пришли – что за корабли у советских.
Ага, знаем, «все свои»! Пример классический, в училище рассказывали. Когда в тридцатые создавали Тихоокеанский флот, то лодки, серия Щ, везли туда по железной дороге и окончательно собирали на Владивостокском Дальзаводе (тогда ССЗ № 202). И вот, первую готовую лодку спускают на воду – ночью, под большим секретом, не только из-за военной тайны, но также и потому, что с Японией тогда было «джентльменское соглашение», по которому они вернули нам северный Сахалин, а мы обязывались ограничивать свои силы на Тихом океане, и в частности – не строить подлодок. Гости, однако, присутствовали – все местное военное, партийное и советское начальство. Как положено, речи – и товарища комфлота, и директора завода, и других ответственных товарищей – за оборону морских рубежей СССР от агрессивного японского милитаризма и империализма. Лодку спускают, гремит оркестр, и «ура!»… и вдруг среди гостей замечают японского консула, совершенно случайно, охрана после клялась, что бдила, как подобает, строго по пропускам – ниндзей, что ли, проскользнул? Хотя последствий не было, японцы промолчали – наверное, потому, что сами очень любили мудрить с заключенными соглашениями. А если там, в толпе, немецкий шпион? Или британец, что еще хуже?
– Так, Михаил Петрович, поздно уже гнать, – наш «жандарм», око государево, комиссар ГБ Кириллов рядом стоит, и на берег смотрит, – что могли, увидели уже. А с политической точки зрения не следует итальянских товарищей обижать. Товарищ Смоленцев, поставьте оцепление вон по тому рубежу. А дальше – пусть смотрят.
Закипела работа. Торпедопогрузочный люк у нас не в палубе, как на субмаринах этого времени, а рядом с торпедными аппаратами в носу. Торпеду к нему краном, горизонтально, застропить за хвост, втянуть внутрь. Все механизировано – не надо руками ворот лебедки крутить. Итальянцы сопровождают погрузку каждой торпеды криками и жестами, как болельщики на футболе. Брюс там бегает, с местными командирами, распоряжается. И кто там с ним вместе – он что, себе ординарца устроил женского пола, или телохранительницу, как у меня поначалу Аня была? Точно, девушка, в камуфляже и с ППС на плече, все время у Смоленцева за спиной. Женушка моя и тут успела кого надо к кому надо подвести?
– Михаил Петрович, – снова Кириллов, исчезал, и появился, только закончили погрузку, – я бы советовал вам организовать приборку, или что положено, при встрече комфлота? Владимирский будет завтра вас инспектировать, в девять-ноль-ноль.
Вот не было печали! Впрочем, особого беспорядка на борту нет. А если Владимирский Лев Анатольевич, 1903 года рождения, «боевой» адмирал, а не парадный – то должен понимать, что такое корабль после долгого похода, от Полярного ведь шли!
– И помните про секретность, – говорит наш «жандарм», – у товарища Владимирского допуска к «Рассвету» нет, однако же он как комфлотом имеет право знать ваши возможности, чтобы отдавать вам выполнимые приказы. Так что покажите и расскажите ему все, именно в этих границах.
– А если он будет неудобные вопросы задавать? – спрашиваю я. – Да просто слишком умным окажется, как товарищ Зозуля в Диксоне?
– В исключительном случае имею право взять с Льва Анатольевича подписку «ОГВ», – ответил Кириллов, – но лучше без этого пока. Пусть, по известной нам биографии, самые надежные товарищи, но информация имеет свойство распространяться. И если к союзникам – то это выйдет еще хуже, чем к немцам. Так что, «как бы чего не вышло», как любил повторять один чеховский персонаж.
Все было не так, как мы ожидали. Не было кортежа, золотых погон, свиты в парадке – просто без четверти девять у трапа остановился «виллис». Не было даже охраны – впрочем, как после просветил меня Смоленцев, сопровождают адмирала и прочих наших чинов наши «гарибальдийцы», взявшие здесь на себя многие обязанности комендачей. До расположения довели, обратно снова примут – а стоят они здесь же, держа внутренний периметр.
– По секрету скажу, уже решено, после войны наши «красные бригады» не распускать, а переименовать в Корпус народных карабинеров. Чтобы с коммунистами тут никто с позиции силы говорить не смел.
Адмиралов было целых два. Владимирский, командующий ЧФ, и еще одна легенда нашего флота – контр-адмирал Басистый, флагман эскадры, которую мы сопровождали. Я, как положено, встретил их на мостике, отдал рапорт – и начал экскурсию, в сопровождении Кириллова, придерживаясь строго официального тона.

Владимирский Лев Анатольевич. Что никогда не вошло в мемуары, 19 марта 1944 года 
И откуда же вы такие взялись? Вопрос не праздный – если наши сумели это чудо построить, то значит, и в иностранных флотах очень скоро появится?
В документах, что мне еще в Севастополе сам товарищ Кузнецов показывал, был лишь вид К-25 снаружи и тактико-технические характеристики. Выглядевшие невероятными, – но осмотр этого корабля изнутри, это впечатление гораздо более сильное! И вопросов – намного больше, чем ответов.
Начать хотя бы с того, что «подводная лодка К-25» совершенно не вписывается в концепцию ни одного из существующих флотов. Это как если бы во времена Нахимова построить нашу «Щуку». И дело даже не в том, что это было бы технически невозможно, сумели американцы «Монитор» изобрести. Но тогда само существование прежних, деревянных парусных флотов решительно бы с этим не сочеталось, все классы кораблей должны будут стать иными!
Значит, имеем как минимум революцию в кораблестроении? Первую по-настоящему подводную лодку, а не «ныряющую» – фактически крейсер, имеющий невидимость субмарины. Но паровые машины существовали задолго до появления «Монитора», а тут неизвестным гениям удалось изобрести что-то столь же неизвестное прежде и невероятное? В ответ на мое беспокойство, хватит ли химикатов и не нужно ли побеспокоиться о дозаправке, был ответ, что топлива на борту достаточно – и это после перехода с Северного флота, шесть тысяч миль, и боевых действий здесь, возле Италии! А ведь кроме химии, обеспечивающей замкнутый цикл, должен быть еще и мазут, что сгорает в котле. Наверное, этим и объясняются огромные размеры подлодки, емкость цистерн необходима для «океанской» дальности – но тогда разумнее было предварительно построить для проверки и получения опыта малую лодку-истребитель, для действий у своих берегов? Но этого не было – я бы знал.
Совершенно непонятным тогда оказывается развитие других классов, прежде всего надводных кораблей, которые сразу оказываются уязвимыми и неэффективными. Да, один корабль еще ничего не решает – хотя что сделала К-25 с немецким флотом, это как «щуку» или «эску» выпустить на английские фрегаты Крымской войны! – но очевидно, что когда такие сверхлодки станут массовыми, очень многие корабли прежних проектов будут годны лишь на слом. Один «Дредноут» не обесценил флот броненосцев – но флот дредноутов обесценил. И те, кто планировал К-25 в составе нашего флота, обязаны были это учесть!
А может, и учли? Отчего перед самой войной была резко свернута программа Большого океанского флота? Достраивались лишь корабли в достаточно высокой готовности. Значит, какое-то открытие было сделано в конце тридцатых? Даже не по заданию флота – в какой-нибудь закрытой конторе вроде Остехбюро. Но тогда союзники точно ни при чем – у них подобные программы идут полным ходом. И в то же время К-25 никак не могла быть построена на наших верфях!
Есть такое понятие – стандартизация. Так на К-25 даже мелочи заметно отличаются от общепринятых в нашем флоте. И исключения лишь подтверждают правило – очень похоже, что нововведения при модернизации и ремонте подлодок ЧФ и, наверное, других флотов, делаются как раз по образу и подобию аналогичных систем К-25. Как было, когда на Балтике подняли английскую L-55, потопленную в девятнадцатом, считавшуюся за последнее слово британской техники – и что-то с нее перенимали в конструкции наших лодок. И по времени сходится, если К-25 воюет с осени сорок второго, а волна «модернизации» началась летом сорок третьего. Как и оснащение кораблей новыми радио– и гидролокаторами, резко превосходящими предыдущие образцы – но даже «Тамир-9» по своим возможностям уступает акустике К-25 очень сильно. Обнаружение «на слух» надводной цели дальше, чем радиолокаторы «Ворошилова», такого просто не может быть! И столько технических новинок, соединенных вместе, это невероятно. В то же время все надписи на оборудовании по-русски. Загадка!
И люди? Командир, Лазарев, проговорился, что он «потомственный военный моряк, в третьем поколении». Тогда в семнадцатом он должен быть гардемарином, а дальше? Если он после служил в РККФ, и успешно, раз получил контр-адмирала – то я должен был его знать! Да и не помню я этой фамилии среди «их благородиев» царского флота. Ладно, я уже после на море пришел, – но у Басистого спрашивал, он еще до революции начал служить, матросов тогда заставляли заучивать фамилии всего вышестоящего начальства, да и на берегу встречаясь, обменивались, «этот добрый, без дела в морду не бьет, а этот – сущий дракон». Мог быть среди тех, кто в двадцатом с Врангелем в Бизерту ушел, там Морской корпус еще работал, и даже один или два выпуска сделал. А после – его товарищи чекисты завербовали, нашли еще какого-то гениального ученого, как в каком-то романе у Беляева, и сумели на американской верфи такое чудо построить и в СССР перегнать?
Нет – случалось мне общаться даже с теми из бывших, кто за Советскую власть – и преподаватели в Академии, в двадцатые, и такие легендарные личности, как Иванов Модест Васильевич, капитан первого ранга, которого сам Ильич успел произвести в адмиралы, до того как звания отменили, или лейтенант Кондратьев, командир линкора «Заря Свободы». Наши они были, без всякого сомнения, – но все равно было заметно, что они не такие, как мы. Пусть даже в виде «мы должны вести народ за собой к благу» – никак не выбить из них это «мы» и «народ». И обращение «товарищ» у них звучало с напрягом – каста, что делать, привыкли. А уж «товарищи офицеры», уже год как ввели, вместе с погонами, а до сих пор очень многие выговорить не могут, предпочитают «товарищи командиры», как прежде. А у этих, на К-25 – как от зубов отлетает. И они тоже иные, но по-другому – слова всякие в речи мелькают, на американизмы похожи. Но Лазарев, что любопытно, сказал, что он ленинградец! Не «питерский». И в самом деле, в Ленинграде жил – я ему пару вопросов с подколкой задал, он усмехнулся и поправил. И шутник – на вопрос, когда с Крузенштерном попрощался (закончил Морской корпус, там напротив бронзовый памятник адмиралу стоит, и училище сегодня носит имя Фрунзе), он ответил серьезно: «Нет, я возле Михаил Юрьевича учился», – я даже не сразу сообразил, что он имеет в виду училище подплава на Измайловском, там статуя Лермонтова у входа – вот только училище это выделено из Фрунзе лишь в прошлом году. Тут вмешался комиссар ГБ и мягко, но решительно прервал разговор.
Итого имеем, по сути, подводный линкор. Который может уничтожить практически любого надводного или подводного противника, сам оставшись неуязвимым, а с большой вероятностью, даже и необнаруженным. И не нуждается в охранении – ну если только у врага такие же сверхлодки не появятся. Представляю «ютланд» следующей войны, битву десятков быстроходных субмарин, каждая размером с дредноут. Хотя вижу слабое место – с самолетами они никак, в непересекающихся пространствах, сами невидимы, а значит и неуязвимы, но и ПВО отсутствует как класс. А в войне на море будут задачи морских перевозок и десантов, значит, нужны и надводные корабли с мощным зенитным вооружением, и авианосцы, «плавучие аэродромы», а внизу под эскадрой или конвоем ходят такие вот лодки-охотники, обеспечивая ПЛО. Новая война на море выходит совершенно не похожая на современную! И такие корабли, как «Ворошилов», будут годны лишь для того, чтобы по берегу стрелять!
Но это уже будущая война – не верю я в вечный и всеобщий мир, пока существует мировой капитализм. Выходит, у нас сейчас шанс против немцев с правилами этой войны – врезать по тактике «завтра»? На севере фрицы так и не смогли ничего противопоставить. Но тогда и здесь у них лучшая тактика – это не соваться в море вообще!
Значит, у нас развязаны руки. Конечно, нельзя возложить на одну лодку задачи целого флота – но не надо бояться боя с надводной эскадрой Еврорейха, имея такой козырь в рукаве. И наше ПЛО будет сильно облегчено. Можно действовать предельно решительно, несмотря на слабую боевую подготовку итальянцев. В самое ближайшее время выйти на советско-итальянские учения, отработать хотя бы сплаванность эскадр. И становится возможным десант на Корсику, Сардинию, юг Франции – лишь бы прикрыли от авиации, а с легкими силами немцев, миноносцами и торпедными катерами итальянцы справиться должны!
А насчет тайны К-25 – после обязательно задам вопрос товарищу Кузнецову!

Лазарев Михаил Петрович. Подводная лодка К-25. Военно-морская база Специя, 19 марта 1944 года 
Сплошной аврал! Только торпеды приняли – адмиральский визит.
– Запретить просто, – сказал после комиссар ГБ Кириллов, – но должен командующий возможности подчиненной боевой единицы знать досконально, как вы правильно заметили. И еще одна причина – союзники так и не успокоились. Некто Честер Нимитц, американский «подводник номер один», кроме того что адмирал и комфлотом, в прошлом году запрос присылал, нельзя ли его доверенному лицу осмотреть русский «фтороход», и британцы тоже уже обращались, за компанию. Пока отбрехиваемся – но грубость нежелательна, нам союзники еще нужны. Вот и интересно мне, и кое-кому повыше, к каким выводам можно прийти, у вас на борту побывав – возьмут о том рапорт с товарища Владимирского те, кому положено.
– Война кончается, – отвечаю, – еще месяца два-три, и Гитлеру капут. А после будут нам англо-америкосы нужны?
– А куда они денутся? – усмехнулся наш «жандарм». – Вы, Михаил Петрович, про Японию забыли? И дело даже не в мести за Порт-Артур и Цусиму, а в восстановлении законных интересов нашей державы на Тихом океане. Это нормально, что наш флот там надвое разделен, пока Курильские острова у самураев – из Владивостока в Петропавловск-Камчатский через японские проливы идти? А пол-Сахалина их по какому праву? А главное, представьте – будут США воевать там одни, без нас – и не только Японию раздавят, хотя бы и положив там миллион своих, но и влезут в Китай всеми копытами. И как вам – получить аналог Южной Кореи вашей истории, набитой американскими базами и войсками – против всей нашей границы от Казахстана до Владивостока? Придется нам воевать, даже не за интересы СССР, а за его выживание в будущем. Тем более что не будет никаких «двух Корей» – ничего мы американцам не обещали. А раз даже Трумэн у вас был заинтересован в нашей дружбе, пока Японию не разобьем – то ленд-лизу быть. Да и в дальнейшем, есть мнение, что худой мир лучше доброй ссоры. Потому за операцию «Полынь» вам Отечество благодарно – но боже вас упаси, товарищ Лазарев, хоть в чем-то еще самовольничать. С Рудневым варяжским себя не путайте – в отличие от него, у вас послезнания нет, ничего пока не определено, как повернется после Победы.
Это Кириллов на статью из «Морского сборника» намекает. В февральском номере было, в память сорокалетия подвига «Варяга» и «Корейца» в Порт-Артуре. И приводилась там такая точка зрения, что если бы Руднев, взяв на себя ответственность и наплевав на все международные нормы, открыл бы огонь первым, причем не по японской эскадре, а по транспортам с войсками, когда они еще за день до того входили в бухту Чемульпо, и перетопил бы их на фарватере – то сорвал бы высадку первого эшелона японского десанта на материк и подарил бы нашим неделю, а то и полторы-две на развертывание войск на суше. После чего «Варяг» мог с чистой совестью топиться, так как свою задачу он выполнил бы на все сто. Вот только принять такое решение Руднев, типичный офицер мирного времени, не мог принципиально – тут нужен был человек, прошедший войну, у которого в инстинкты, в подкорку вбито совсем иное. Как какой-то американец сказал: «Стреляй первым, и лучше меня после судят, чем хоронят».
– Так мы не про мир «Варяга-победителя» говорим, – заметил Кириллов. – Кстати, Дойников хорошую вещь написал, патриотичную, и очень возможно, ее даже издадут. Но после, году так в 1954-м, и капитально переработав. А вы поставьте себя на место реального Руднева, которому ничего не было известно. Решились бы вы, на свою ответственность, начать войну? Или, чтобы у вас не было соблазна параллель с японским адмиралом Уриу провести, когда он британский пароход «Коушинг» с китайскими солдатами топил, в мирное время – и получил за это лишь награду. Представьте себя на месте командира нашего корабля в каком-нибудь Сингапуре, году в шестьдесят втором. И американцы по отношению к вам действуют откровенно угрожающе, но пока не стреляют. Вы решились бы начать атомную войну? Даже ценой собственной тактической победы?
– Решился бы, – отвечаю уверенно, – поскольку война началась бы лишь в случае, когда политическое решение уже принято. То есть все равно начнется, так лучше хоть на своем участке нанести врагу урон. А когда агрессор не готов, то любой инцидент спустят на тормозах. Как мы в тридцать седьмом в Испании «Шеер» бомбили, или в восемьдесят первом иракцы влепили ракету в американский фрегат, и что?
– А вы не подумали, что кроме состояния «готов» или «не готов» может быть еще и «на грани»? – спросил Кириллов. – Когда все еще на развилке, но один камешек может лавину столкнуть?
– Держались же, – отвечаю. – Про «боевую службу» знаете? Когда наш крейсер, примерно как «Ворошилов», должен в мирное время постоянно висеть на хвосте американского авианосного соединения, в пределах досягаемости своих орудий. И, получив приказ, расстрелять авианосец в считаные минуты, до того как быть самим потопленными – как камикадзе. Причем в Суэцкий кризис, а вроде и еще было такое, поводом для войны мог считаться массированный взлет палубной авиации – после чего надо было стрелять, не дожидаясь никакой команды с берега. Чаще всего такую службу в Средиземке несли, начиная с семидесятых. Почти двадцать лет, до девяносто первого – но обошлось же!
– Вопрос прямой и конкретный: что было бы, попади вы не в сорок второй, а двадцатью годами позже, в ваш Карибский кризис? – прищурился Кириллов. – И американцы ведут себя предельно враждебно. Вы бы влепили в них атомным зарядом, без санкции правительства – решив патриотически, что так будет лучше, или банально спасая себя, если бы янки атаковали? Зная вас, почти уверен, что так бы и было. И – привет, Третья мировая! Когда вы в январе норвежцев у Шпицбергена атаковали – да, формально выполняя приказ – нашлись такие «доброжелатели», что сигнализировали: Лазарев союзников больше, чем фашистов ненавидит и строго в рамках приказа старается так, чтобы у тех всегда был максимум жертв. И всерьез рассматривалась возможность вас с К-25 снять, на берег перевести, в Наркомат ВМФ или на преподавательскую работу, а назначить или вашего помощника, или даже Видяева, – но товарищ Сталин Кузнецова послушал, авторитетно заявившего, что при смене командира по уставу положено экипажу весь курс боевой подготовки пересдать, и первые походы с проверяющим из штаба – а где такого найти, кроме вас же? Вот и вышло, что за все Головко с Зозулей пришлось отдуваться, и мне тоже досталось. Так что имейте в виду!
Такой вот неприятный вышел разговор. А после – снова заботы. Поскольку задерживаться в Специи нам нежелательно, немцы авианалет организуют, и хоть ПВО мощное, от случайной бомбы-дуры никто не застрахован. И задача прервать сообщение отрезанных на «сапоге» немцев с французскими портами, на нас осталась. Так что в море нам, и чем раньше, тем лучше. А надо было еще и мне в штаб к Владимирскому ехать, на предмет подготовки будущего выхода эскадры, взаимодействовать мы должны тесно лишь с нашими кораблями, и только через них с итальянцами. Пришлось еще раз обговорить с командирами эсминцев порядок связи и совместной работы по вражеским лодками, как мы на севере делали – мы не жадные, боевым счетом поделимся охотно, чтобы торпеды с СН не тратить.
И был напоследок еще один разговор. С тем, кто в «демократические» времена был известен, как один из главных сталинских злодеев.

Лев Захарович Мехлис, член Военного совета 4-го Украинского фронта, генерал-лейтенант 
Не любят? Ну так я не девушка, чтобы меня любили!
За своего не считают? Наши, советские командиры, простите, офицеры – а рожи скорчили, как «благородия», увидев агента Третьего отделения. Хотя у тех жандармов, если подумать, функция была та же – следить, чтобы все было по государевой воле. Ну а армия, а особенно флот, что тогда, что сейчас – свои за своих горой. Бардак, а то и явное преступление, и прикроют, и покроют, «сами разберемся» – а это чревато. Даже если в конкретном случае действительно разберутся – вместо урока на будущее, чувство вседозволенности, что раз сошло, сойдет и снова. А вот хрен вам!

Самая неприглядная картина организации управления войсками. Комфронта Козлов не знает положения частей на фронте, их состояния, а также группировки противника. Ни по одной дивизии нет данных о численном составе людей, наличии артиллерии и минометов. Козлов оставляет впечатление растерявшегося и неуверенного в своих действиях командира. Никто из руководящих работников фронта с момента занятия Керченского полуострова в войсках не был…

Январь сорок второго, Крымский фронт. Он, Мехлис, ведь пытался тогда – предупредить, предотвратить. Как вообще можно было командовать, если штаб поначалу находился в Тбилиси, и лишь по его, Мехлиса, настоянию, переехал в Керчь? А Козлов совершенно не годился на место командующего фронтом. И опять же, не кто-то, а товарищ Мехлис требовал от Ставки срочно поставить сюда Рокоссовского – но не успели. И каков поп, таков и его приход – каков комфронтом, такие у него и командармы!

Командующий 44-й армией Черняк – безграмотный человек, неспособный руководить армией. Его начштаба Рождественский – мальчишка, а не организатор войск. Можно диву даваться, чья рука представила Черняка к званию генерал-лейтенанта.

Террор, расстрелы перед строем, невзирая на чин? Было и такое. Еще с финской – а как было поступить с Виноградовым, который бездарно погубил свою дивизию, а сам удрал в тыл? Еще можно простить неумение и безграмотность – тот же Черняк, разжалованный до полковника, вполне справлялся с дивизией на второстепенном фронте. Это была совсем другая война, к которой не подходил прежний опыт – того же Козлова, прапорщика Империалистической войны и комполка Гражданской, Черняка, пулеметчика царской армии и взводного в Польском походе РККА – и самого Мехлиса, фейерверкера (по-современному сержанта) Второй артиллерийской бригады. Не хватало опыта и таланта, нужных для этой войны – и оттого ошибки были неизбежны. Но нельзя прощать трусость, подлость и предательство. Власов перебежал к немцам, будучи уверен, что при выходе из окружения его расстреляют – очень может быть, что и расстреляли бы, за допущенные им грубейшие ошибки, обернувшиеся большой кровью. Хотя там не один Власов был виноват.
Мехлис был на своем месте – наркомом Госконтроля. Где его фанатичная преданность товарищу Сталину, а также честность, неподкупность, личная храбрость – были незаменимы. Кадры решают всё – насколько прав был Сталин, сказав это! Человек на своем месте справится с задачей, если ему не мешать. Иначе же жди беды, рано или поздно!
И потому Мехлис был не то что обижен, разве можно обижаться на Вождя – как удивлен фактом появления возле него людей с особым допуском, как-то незаметно составивших «ближний круг» Первого лица. Равно как и информации с невиданым раньше уровнем «ОГВ» – особой государственной важности, – к которой не было доступа даже у членов ЦК. В то же время нельзя было не признать, что решения, принимаемые новым кругом посвященных, всегда были беспроигрышными – касаемо стратегии, политики, экономики, кадровых решений. Хотя логика их была совершенно непонятна. В крупную немилость впал Хрущев и все, кто был к нему близок. А кое-кто из ответственных товарищей попытался очень осторожно – нет, не помешать, а прозондировать, кто и что за всем этим стоит – и тут же был окорочен, кому-то просто разъяснили пагубность их поступков, в вежливой и не очень форме, кого-то сняли с должности и загнали в самую дальнюю дыру, а кто-то даже и вовсе пропал бесследно. Причем Хрущева и в Средней Азии не оставили в покое – после авантюры с каналом через Каракумы он затеял в Ашхабаде быстрое и масштабное строительство и получил за это окрик из Москвы! Известно ли вам, что Туркмения является сеймоопасным местом, и в случае землетрясения все ваши наспех построенные многоэтажные бараки станут братскими могилами? Построенное принять временной мерой – но с условием расселить и снести не позже сорок седьмого года. Обвинение было явно надуманным – ну не было отмечено разрушительных землетрясений в Средней Азии за последние несколько веков! Хотя и в Ялте тоже, а еще раньше в Мессине, – но не может этого предсказать заранее даже самая передовая советская наука. Так что Хрущев, пребывая в крайней меланхолии – странно, а отчего еще не арестован и даже не снят? – осторожно, по всем оказиям, запрашивал всех своих прежних знакомых о причинах, за что на него так рассердился Сам?
Теперь Мехлис знал ответ. Но ни в коем случае не поделился бы с этим преступником, заслуживающим, на его взгляд, самой суровой кары. Вождя решил грязью облить, как какую-то троцкистско-зиновьевско-бухаринскую сволочь? Вот только Сталин приговаривал побежденных противников – а этот решил уже мертвого, на кого бы при жизни и глаз не посмел поднять, ради собственной выгоды и авторитета? Наплевав, что это взорвет изнутри соцлагерь – в Венгрии едва усмирили, а Китай и Албания так и ушли. И предательство, начатое Хрущевым и завершенное другими к концу века, было тем гнуснее, что великую страну социализма, надежду всего прогрессивного человечества, сдали свои, вышедшие из партии же, а не засланные шпионы и не тайная белогвардейская организация! Как же прав был Сталин, говоря об усилении классовой борьбы по мере развития коммунизма!
И новые мудрые слова Вождя: «Мы ошиблись с лечением. Репрессии нужны, но лишь как хирургия, чтобы отделить уже сгнившее. Но мы же не лечим ножом простуду, а головную боль – топором? И надо помнить, что в стерильных условиях организм теряет устойчивость к микробам. А для иммунитета нужна прививка вакцины – ослабленной культуры бацилл. Именно в этом плане надлежит рассматривать нашу терпимость, например, к церкви. Но особый интерес для нас в этом плане представляют итальянские товарищи. Если у нас единство, однопартийность, – это основа, то по их теории, компартия, оставаясь ведущей политической силой, не должна становиться монополистом, а постоянно подтверждать свое право быть руководящей и направляющей в споре с прочими партиями, включая даже откровенно буржуазные! В перспективе, именно эта „общедемократия“ позволит отмереть и государству – а вытеснение враждебных сил из политической борьбы предполагается не истреблением их партийного актива, а естественным отмиранием опорного класса. Причем это возможно даже в капиталистической стране – план „бархатной революции“, придуманный Грамши, к сожалению, был взят на вооружение нашими врагами, реализовавшими его против нас в конце века. Этот план был невозможен для нас в семнадцатом, мы вынуждены были жить по законам осажденной крепости, форсируя движение вперед через кровь. Теперь же мы сильны – и можем позволить себе ступать мягко».
Теперь Мехлис знал, что делать. Гениальность вождя – проверить новую линию сначала в чужой стране, которая еще очень нескоро вой дет в СССР. Впрочем, Союз в этой истории будет иметь совсем иной смысл – именно союз государств, вокруг центрального русского ядра, включающего в себя по окраинам культурные автономии. С течением времени новые республики перейдут в разряд автономий – и таким образом, СССР постепенно распространится на весь мир. Возможно, даже без войны, если итальянские товарищи окажутся правы. Будет тяжело – но когда коммунисты боялись трудных путей? Потому что контролировать ситуацию куда сложнее, чем разрешить ее одним ударом.
«А вы посмотритэ, кто у нас будэт нэдоволэн перестройкой, товарищ Мехлис?»
Грузинский акцент в речи Сталина появлялся, лишь когда вождь был по-настоящему взволнован. Значит, новый курс, по иронии названный так же, как горбачевское предательство, сначала в Италии, затем в Польше, Румынии, Венгрии, Болгарии, Германии – и в завершение в СССР. С послаблениями в сторону «демократии», «плюрализма», даже мелкой частной собственности, на уровне советской кооперации, – что должно ввести в заблуждение наших заклятых «друзей» с запада. Но в тени, с изнанки – жесткий контроль: новая контора товарища Пономаренко, «внутренняя разведка», уже прозванная среди своих инквизицией – судя по целям и методам, при царе это Охранным отделением называлось?
И – «товарищи потомки», важный элемент плана. Надо познакомиться с ними поближе!

Лазарев Михаил Петрович. Подводная лодка К-25. Военно-морская база Специя, 19 марта 1944 года 
– Это будет война, – сказал товарищ Мехлис, – пусть и без выстрелов, может быть, но война. Раз эти – не успокоятся, не забудут, не простят. Вы там однажды уже поверили в капитализм с человеческим лицом, чем кончилось для вас?
Мы сидели в кают-компании «Воронежа» – я, Сан Саныч, Елизаров, Сирый, Буров, ну и остальные офицеры. Петровича не было – бдил в ЦП, оставшись за меня. Зато был Брюс, и еще кто-то из спецназа – только наши, из будущего. Наш же гость мало интересовался техникой – «а что я в этом понимаю?» – но задавал множество вопросов по жизни «там», включая бытовые мелочи. Удивлены были и он, и все мы – хотя провели здесь уже полтора года, но в военное время, а это специфика, тут и к денежному довольствию относишься философски, пребывая на казенном. А в довоенном СССР красный командир, что армии, что флота, был фигурой – как по почету, так и по уровню жизни – гораздо более уважаемой, чем, например, кооператор. Правда, этот уровень тоже от привычного нам сильно отличался – так, даже человек в звании, условно, полковничьем, если говорить не только об армии, но и партийных или хозяйственных чинах, науке, культуре, вполне мог жить в комнате в коммуналке, если не имел семьи – причем по собственному выбору: «Вы лучше семейным жилплощадь дайте». В то же время чин с женой и детьми – и не только военный или партийный, но и инженер или профессор – вполне мог иметь домработницу, кухарку и няню. Личных автомашин было очень мало, бензина практически не было в свободной продаже, и собственникам надо было «прикрепляться» к какой-то из контор. Так же и дачи, как правило, были отличительной чертой интеллигенции, прежде всего творческой – хотя весьма распространено было «на лето, к родственникам в деревню». Но чтобы офицер атомной подлодки мыкался на берегу без квартиры, имел грошовую зарплату, да и ту не получал месяцами, как было у нас в девяностые – это не укладывалось у товариша Мехлиса в голове! Как и то, что в двухтысячные, когда все как-то выровнялось уже при Путине, защитники Отечества, в подготовку которых государство вложило огромные средства, были в глазах общества и по достатку много ниже «деловых».
– Это ведь прямой подрыв не только обороноспособности, но и государственных основ! У вас там вредители наверху сидели? Читал я про ваши трудности – но представить не мог, чтобы настолько. И никто против этого безобразия не протестовал?
– Армия и флот вне политики, – отвечаю я, – именно так нам говорили с самого верха. Горбач, который был не только президентом, но и генсеком, то есть вождем – а каково в СССР спорить с вождем, уж вам-то должно быть известно. Когда Ленин нэп вводил, многие протестовали? Вождь большой – ему виднее.
– Ленин тогда объяснял партии и народу про временное отступление ради конечной победы коммунизма, «от пролетарского штурма к трудовой осаде», – заявил Мехлис, – у вас же, насколько я прочел, речь шла о полном отказе от коммунизма как конечной цели, то есть полное попрание высоких идеалов! Предательство было налицо – так отчего никто не протестовал?
– А не было идеи, – отвечаю, – «учение Маркса – Ленина – Сталина истинно, потому что верно». Это, и правда, было в ваше время – теория, наиболее правдиво объяснявшая мир вокруг. А в конце века – превратилась в набор мертвых догм, никакого отношения к действительности не имеющих. Читал я тут «Краткий курс» – и заметил, что еще при жизни Сталина, пошли Бог ему многие лета, не говоря уже про Ильича, идея жила – менялась, активно откликалась на происходящее. А после, при Хруще и Брежневе, мне отец рассказывал – всякие там экзамены по марксистско-ленинской философии, материалы очередного съезда никто и не учил, достаточно было самых общих фраз про углубить, улучшить, ускорить и вперед к победе коммунизма. И никто не мог внятно объяснить, а отчего это революции на Западе нет, если коммунизм – это следующая и более прогрессивая формация. Вот и вышло – я уже про себя говорю, – когда грянуло, мы, кто в погонах, за Отечество сражаться и умирать были готовы, а идею никто уже всерьез не воспринимал. А отчего так вышло, вопрос не ко мне.
– А к кому же? – напористо спросил Мехлис. – Вы тут, а ваши Горбачев, Ельцин и прочие там остались, жаль, что не к нам, кайлом бы помахали по 58-й. К вам у советской власти пока никаких претензий, воюете отлично, – но можно ли на вас политически положиться? Здесь все же Италия, страна капитализма – насколько это воздействует на личный состав? Особенно в свете новой политической линии ВКП(б), имеющей некоторое сходство с нэпом и, я не побоюсь сказать, с вашей перестройкой? Чисто внешнее – о капитуляции перед капитализмом речи быть не может! Но отдельные личности, неустойчивые морально, могут решить… Отчего вы смеетесь?
– Так, Лев Захарович, именно оттого, что мы при ельцинском капитализме пожили, у нас к нему устойчивый иммунитет. Точно знаем, что уж это никак не наш путь! И за СССР и мировой коммунизм здесь драться будем насмерть, чтобы ни одна собака нам мешать не смела. А идею примем любую от товарища Сталина – ну кто мы такие, чтобы ему указывать?
– Уже указали, – буркнул Мехлис, – так, что всей Европе икается!

Генерал герцог Луис Маунтбеттен, вице-король Индии, командующий Британской Индийской армией. Март-апрель 1944 года 
Наконец настал день, когда Британская империя могла сполна отплатить проклятым гуннам за все прежние поражения и унижения. Английская армия шла на запад, через пустыню, почти не встречая врага.
Сначала на юг от Басры, через Кувейт. У Эль-Кайсума поворот на северо-запад, и дорога сквозь пустыню, мимо селений Ансаб, Рафха, Арьар, и выход к Амману. И на этом пути мы, наступая компактной массой, могли встретить лишь отдельные немецкие рейдовые группы из «Бранденбург-пустыни» – основная масса германских войск из корпуса «Калиф» находилась в Ираке, севернее, попала под русский удар и успешно истреблялась наступающими армиями Баграмяна. Мы помнили, что русская зона включает и железную дорогу, весь восточный участок «Багдадского эскпресса», от Багдада до Алеппо, и лишь после поворот на юг, на Дамаск, в итоге крюк в триста миль на север – мы же двигались почти по прямой. И русские, наступая широким фронтом, должны были по пути ввязываться в бои, истребляя многочисленные шайки арабских дезертиров. А мы шли напрямик – и должны были успеть раньше!
Мы помнили, что речь идет о жизненных интересах Британской империи. Ценность Суэцкого канала была много выше, чем пустынь, населенных дикими курдами, и территорий вокруг Багдада и Дамаска – судьбу которых, к тому же, еще предстояло решить на представительной послевоенной конференции. Но Канал даже гипотетически не должен был стать предметом торга, будучи уже возвращен в британскую собственность! Мы шли через пустыню, настороженно внимая новостям с севера. Как и следовало ожидать, разбитые остатки немецких 164-й и 337-й дивизий поспешно отступали в Сирию, возникло опасение, что они могут представлять некоторую угрозу для нашего правого фланга – но бравые коммандос 2-й бригады при поддержке 18-го уланского полка частично истребили, частично взяли в плен трижды встретившиеся нам немецкие отряды – следует отметить, что солдаты 337-й рейхсгренадерской «африканской» дивизии отнюдь не спешили капитулировать, нанеся нашим индусам ощутимые потери.
Мы первыми вошли в Амман, двадцать четвертого марта! Однако дальше наше наступление приостановилось, поскольку корпусная группа «Иерусалим», три полнокровные дивизии, свежие, еще не вступавшие в бой (из числа которых одна была немецкая, 542-я рейхсгренадерская, а две другие – Арабского Легиона) успели занять подготовленную оборону. Большую помощь нам оказал генерал Андерс, освобожденный нами из русского плена – лично зная многих из офицерского состава, поляков по национальности, принужденных немцами служить в арабских частях, он обратился к соотечественникам с воззванием, предлагая сложить оружие: «Здесь англичане, а не русские, и можно не бояться за свою судьбу». Это дало результат, и германский фронт на участке арабов практически рассыпался – но немецкая дивизия держалась стойко, временами даже переходя в контратаки. Кроме того, была угроза, что находившаяся в Ливане корпусная группа «Кедр» (бронемоторизованная бригада «Бейрут», 3-я казачья кавбригада, арабские подразделения) атакуют в обход нашего северного фланга – однако же 26 марта эти войска проследовали на юг вдоль побережья, в направлении Газа – Синай, спеша оторваться от преследующих русских, успевших завершить свой обходный маневр через Дамаск. Снова гонка – кто успеет раньше! Оставив русским честь добивать упрямых немцев, мы устремляемся на юг, имея в голове дивизии 13-го корпуса – 2-ю новозеландскую и 9-ю австралийскую, снабжение войск при столь быстром продвижении и огромном удалении от баз было безупречным, работа тыловых служб заслуживала самых высших наград.
Газа пала уже 27 марта. Совершив марш по пустыням Синая, армия подошла к Суэцу. Трудно передать, что чувствовали наши солдаты, вспоминая прошлогодние бои, поражение и отступление – и вот, для проклятых джерри пришел час расплаты! Войска рвались в бой – но надо было тщательно подготовиться, подтянуть тылы, наладить коммуникации – в сложившейся политичекой ситуации, мы не имели права на ошибку!
На берегах Канала за истекшие десять месяцев немцами был построен мощный укрепрайон «фестунг Суэц», где окопался целый корпус в составе двух полнокровных дивизий (575-я, 576-я рейхсгренадерские) и двух бригад (134-я крепостная «Суэц», 1005-я охранная), и кроме того, туда успели отойти часть сил корпусов «Кедр» и «Иерусалим», всего, таким образом, силы противника были эквивалентны шести дивизиям, занимающим хорошо подготовленную оборону. Также следует упомянуть и 5-ю зенитно-артиллерийскую дивизию в составе трех полков на мехтяге, традиционно для немцев использующихся не только в ПВО, но и как тяжелые противотанковые средства. Наши атаки тридцатого – тридцать первого марта были отбиты с потерями, возникла реальная угроза надолго застрять в позиционной обороне.
Снова огромную помощь нам оказал генерал Андерс. Конечно, я и мой штаб в достатке получали информацию о противнике – но этот храбрый поляк был ценен тем, что хорошо знал врага изнутри. Немецкая бригада «Бейрут» – это прежде были «русские» части Французского Иностранного Легиона, пополненные немцами, но сохранившие значительное число белоэмигрантов, которых, по приказу Сталина, было запрещено брать в плен. Это же относилось и к 3-й казачьей бригаде, укомплектованной эмигрантами и перебежчиками. Что до прочих войск, то 575-я дивизия – это были в большинстве фламандцы, а 576-я – французские каталонцы, у них не было ненависти к Британской империи. Как командующий войсками заявляю, что у меня не было в реальности намерения уступить фронт на Канале русским – обращение к немецким войскам за моей подписью было не более чем военной хитростью, блефом – который, однако, сработал великолепно. Или британский плен, сохранение жизни и подобающее обращение – или мы предоставим возможность разбираться с вами русским, у которых хорошо получается взламывать ваши самые мощные укрепления, несмотря на любые свои потери – если Сталин прикажет перебить вас всех, то этот приказ будет выполнен любой ценой. И хотя лично мне, британцу, прискорбно видеть гибель европейцев от рук диких славян, но жизнь британских подданных, находящихся под моим командованием, для меня дороже. Решайте, господа – вам выбирать!
Положение Еврорейха в Средиземноморье к тому времени было уже безнадежно. Хотя под его контролем еще оставался юг Италии, Сицилия и острова в западной части Средиземного моря, единственная связь с Германией могла осуществляться лишь через порты южной Франции, находящиеся под угрозой русского вторжения, причем восточная часть этой коммуникации, с потерей Крита и Кипра, также была чрезвычайно уязвимой. Элементом неопределенности было поведение итальянских войск на удаленных театрах – как известно, к тому времени уже было две Италии: северная коммунистическая и южная, тогда еще пребывающая под властью дуче, но уже наличествовали монархическо-офицерские круги, дружественные Британии и готовые взять власть. Это относилось и к Пятой итальянской армии, находящейся в Александрии и Каире – и если сам ее командующий, генерал Гуццони, и большинство его офицеров были настроены явно проанглийски, то этого нельзя было сказать про их солдат, весьма возмущенных против немцев после событий в Ватикане. Исключительно разумная политика Гуццони удержала его людей от бунта, к которому подстрекали коммунисты – много позже генерал сказал мне, что «ежечасно ожидал быть поднятым на штыки и был несказанно рад приходу британцев».
Четвертого апреля британская армия торжественно вступила в Каир, приняв почетную капитуляцию немцев и итальянцев. В Дамаске прошли предварительные переговоры с русскими о разделе зон оккупации – после прений, было установлено, что до решения международной конференции в русской ответственности остаются Палестина, Ливан, Сирия, северная часть Ирака, Британия же контролирует Иорданию, Египет, Ирак южнее Эн-Насирии. Неожиданным камнем преткновения стал вопрос об обмене пленными – русские настаивали на выдаче им всех, уличенных в военных преступлениях, совершенных на Восточном фронте, как и «предателей» – эмигрантов, а также итальянцев, кто пожелает вступить в коммунистическую армию Тольятти, и греков, разоруженных и интернированных нами за сочувствие ЭЛАС. Компромисс был достигнут – при условии, что и русские возвращали нам всех пленных поляков (на этом пункте настаивал Андерс).
Всем, кто смеет обвинить меня в нарушении слова, следует внимательно прочесть текст моего обращения 1 апреля. Где сказано, что британская сторона дает гарантии германским военнослужащим – и этот пункт был соблюден, ни один немец не был выдан русским на расправу! В английском тексте написано четко и однозначно – а не «ко всем, находящимся под германским командованием», как приводится в иных источниках, претендующих на истину! Тем более не каким-то эмигрантам обвинять во лжи меня, члена Британского королевского дома! В конце концов, русские находились в своем праве – поступить с изменниками по собственному усмотрению и своему закону.
Впереди еще было освобождение Индии от японской оккупации. И восстановление британского владычества там, где оно было временно утрачено. Даже если времена колониальных империй уже прошли – лишь нам, в Лондоне, решать, кому, как, когда и в каких пределах можно предоставить свободу. Ради блага мировой цивилизации – и диких народов, не способных к самостоятельному управлению.

Капитан Юрий Смоленцев, Брюс 
Обсудив, решили, что спасение его святейшества папы трудно, но возможно.
Точно установлено, что немцы папу держат в тюрьме на острове Санто-Стефания, той самой, где Маневич был. Интересно, это наш «друг» Рудински инфу слил или святые отцы раскопали? Здесь, в Италии, Католическая церковь – это та же мафия, только гораздо круче: и мощнейшая агентурная сеть, от которой наш отец Серджио, а через него и разведотдел Четвертого Украинского детально знает все, что происходит за линией фронта, включая фамилии и личные качества командиров врага; и диверсанты – тут, правда, с нашей помощью, наш осназ уже на ту сторону ходит, причем со «святыми» проводниками, фронт в горах – это понятие условное, а места довольно обжитые. Но вот на Санто-Стефанию даже святым отцам проникнуть сложно, поскольку немцы оттуда весь итальянский персонал вытурили. Так что, неужели наш немецкий приятель слово держит?
Хотя подробнейшая карта острова и тюрьмы – все помещения на всех этажах нарисованы – это точно церковники. Маневич в положении заключенного не мог всего видеть – а тут явно кого-то из служивших там опрашивали, и наверное, не одного. И еще полгода назад, поступи нам приказ нашего товарища Этьена оттуда вытащить, не было бы проблем – взвод полицаев в охране нам никакой не противник: тихо подплыли, высадились, всех перебили, кого надо взяли, ушли. Но теперь там гарнизон, полная рота СС и зенитная батарея! Мы бы все равно прошли бы и взорвали что надо – но вот отход с папой на руках, не имеющим нашей подготовки, при неподавленном гарнизоне, это фантастика! А фрицев там – полтораста рыл эсэсманов, сто тридцать по уставу на зенитной батарее, ну и, наверное, еще тыловой хозвзвод есть, повара, электрики, сантехники – должен же кто-то и обеспечивать «коммуналку»? Итого триста голов. И тихо вырезать их всех – такое бывает лишь в Голливуде.
Остров, почти круглой формы, пятьсот метров в диаметре. Высокий, как кулич, с одной стороны берег обрывом, высотой метров сорок-пятьдесят, без альпинистского снаряжения не подняться, с другой более пологий, но все равно удобных спусков к воде мало. Главное здание похоже на подкову – трехэтажное, с плоской крышей, окружено рвом, все выходы через административный корпус, замыкающий у «подковы» концы. Вход внутрь – последовательно, через трое ворот. Часовня – внутри двора. Еще одно здание напротив – казарма стражи. Чуть в стороне – дом директора тюрьмы. И всё.
С интересом разглядываю «предположительную» схему охраны и обороны острова, что устроили бы там наши на месте немцев. Тяжелые зенитки в центральной части острова, круговой обстрел, могут сработать и за батарею береговой обороны. Двадцатимиллиметровые флаки втащены на крышу «подковы», как и прожекторные посты, и антенна приданного «вюрцбурга». По краю плато проволочные заграждения, мины, траншеи полного профиля, дзоты. Замаскированные «секреты» внизу, у самой воды, за линией противодесантных заграждений.
– Бред, – сказал Маневич, – ну не может там быть такого! Я помню, там же пристани нормальной нет – когда меня туда везли, с пароходика в лодку высаживали, от берега метрах в двухстах, и после, когда причалили, с камня на камень прыгать пришлось, пока до земли добрались. Пресную воду в бочонках таскали на руках по очень крутой тропе. А когда на свидание приезжали с материка, то пароход их высаживал на пристани соседнего островка Вентотене, а уже оттуда лодкой, за свой счет. Стандартная зенитка ахт-ахт весит пять тонн, и втащить ее наверх – это работа воистину каторжная. Можно, конечно, но при очень большом желании. Станут немцы так надрываться? Двадцатимиллиметровка полегче, но и ее наверх поднимать придется буквально на руках, ну если только тягач наверху поставить, и тросом, вот только тягач наверх втаскивать надорвешься! И сколько помню тюремное здание, внутренние коридоры и лестницы там очень узкие, по ним протащить на крышу что-то громоздкое нельзя. И снаружи тоже сложно, чтобы тросом и лебедкой поднять – ров и внешняя стена помешают. Когда тюрьму строили, камень здесь же рубили – никогда не доставляли на остров извне ничего тяжелого и громоздкого. Откуда там возьмется батарея?
И где там разместить триста человек, не считая заключенных? В помещении для стражи жить могут максимум тридцать. В доме начальника еще столько же – хотя логичнее там устроить штаб, узел связи и квартиры коменданта с офицерами. А еще две сотни солдат куда? Погода холодная, в палатках и на ветру неприятно. А земля – сплошной камень, рыть землянки, блиндажи и окопы тот еще труд!
– Пленных могли заставить, – сказал генерал-майор Намгаладзе, начальник раздведотдела Средиземноморской эскадры ЧФ, – а после всех в расход. Фашисты ведь.
– Не могли, – возразил Маневич, – всех политических выпустили в той же партии, что меня. Оставались там уголовные, человек сорок. И нет сведений, что немцы на Санто-Стефано массово завозили пленных и заключенных. И секретность – если папу отправили туда всего через несколько дней после поимки? Уж если немцы итальянскую обслугу тюрьмы спешно оттуда выкинули – то потерпели бы они пару сотен совершенно неблагонадежных? С вероятностью, что кто-то сбежит.
– По информации, на остров регулярно отправляется провизия из расчета примерно на три сотни человек. И замечена также погрузка в Неаполе зенитной батареи. Также установлено наличие в том районе, – тут Намгаладзе заглянул в блокнот, – как минимум одной роты из третьего батальона 5-го полицейского полка СС.
– Не думаю, что все это на Санто-Стефано, – не соглашался Маневич, – считайте: в тюремном корпусе девяносто девять камер, каждая четыре на четыре, без всяких удобств. В мое время поодиночке сидели – значит, минус двадцать-тридцать на ватиканских пленников, сколько их там? И сомневаюсь, что эсэсовцы будут в таких условиях жить, хуже чем заключенные, если в камеру набиваться впятером. Там и коек нет – соломенные матрацы на голом каменном полу. И на окнах одни решетки, без стекол. А обустраивать – кто этим будет заниматься, и когда?
– Но самолет-разведчик был обстрелян, – настаивал Намгаладзе, – и, по утверждению летчиков, именно с Санто-Стефано, или с Вентотене. А при дешифровке снимков – артиллерийские позиции хорошо видны.
– Вспышек выстрелов не видно, – замечает Басистый, – немцы под Севастополем и ложные батареи строили, из досок и бревен. Пару часов взводу помахать лопатами и топорами – вот и дворики, и «пушки».
– Погодите, а отчего мы так привязались к Санто-Стефано, – вдруг спрашивает Намгаладзе – отчего не Вентотене, где условия куда лучше, там даже деревня имеется, где роту разместить вполне возможно. А раз деревня – то значит, и пресная вода наличествует? И пристань есть. И на пути к материку – значит, возможным беглецам путь как раз мимо, а то и через Вентотене. Тогда все сходится – основные силы гарнизона там, но Санто-Стефано в прямой видимости, и если катера наготове, то через полчаса рота в полной боевой будет уже около тюрьмы! А тяжелые зенитки, при необходимости, поддержат огнем.
– Полицейский батальон, – говорю я, – не фронтовики. От ваффен СС отличаются, как вохра от гвардейской пехоты. Натасканные – не факт, что с охраной контингента гвардейцы справились бы лучше вохры – но именно на свое. Не оборону, а охрану, причем изнутри. За узниками бдят хорошо – а вот за тем, что снаружи? Тюрьма на острове, заключенные в камерах – так будут ли патрулировать территорию, зачем и от кого? Прожектора на крыше поставить могут, лодки заметят издали – радируют на Вентотене, вышлют катер. А оборону по всему периметру готовить зачем?
– Но тогда охраны там, может быть, и один взвод, – согласился Маневич, – у нас случай был, когда один заключенный все же бежал из камеры. Не сумев уплыть с острова на лодке, он спрятался в гроте под обрывом, а ночами таскал овощи с огорода. Его искали, очень тщательно, тринадцать дней. Вот это место на карте – кстати, если немцы избавились от всего итальянского персонала, то про этот случай и пещеру вполне могут и не знать. И если изможденный и голодный узник регулярно поднимался оттуда на плато – то это тем более по силу бойцам осназа.
«Воронеж» вышел из Специи в ночь на 22 марта. Даже с Лючией не попрощался – грузились в глубокой тайне, в затемнении, и после атомарина сразу отошла от причала. День мы банально отсыпались и отдыхали, доверившись мастерству Лазарева вывести корабль в требуемое место. В трех километрах от конечной точки мы выскользнули из торпедных аппаратов – две двойки, на «миногах», я с Мазуром и Валька со Скунсом. До острова дошли без проблем, компы-навигаторы были еще живые – мы бы справились и без них, но затратили больше времени, а главное, заряда батарей. Пещера была там, где и указал на карте Маневич, наверх по расщелине мы поднимались очень медленно, тщательно обследуя путь. Если немцы все же узнали про ту историю с беглым, то могли поставить здесь мины. Хотя, конечно, проще было взорвать и завалить – но мало ли что могло прийти на ум герр коменданту.
Мины были наверху. Проволочное заграждение вдоль берега, и перед ним противопехотки, в один ряд. Деревянные ящички, даже не «лягушки», обезвреживание их было у нас уже заученной процедурой. Мы сняли мины у прохода, замаскировав следы – рассудив, что вряд ли немцы регулярно проверяют целостность своих заграждений, да еще за проволокой. До рассвета оставалось еще часа три, и мы знали, что «Воронеж» не ушел далеко и, находясь на перископной глубине, подняв антенну, слушает эфир – готовый подобрать нас при необходимости экстренного отхода. И не было никаких следов немецкой обороны. У немцев, в отличие от нас и союзников, была особенность – там, где бы мы, замаскировавшись, ждали гостей в засаде, фрицевские армейцы (не абвер, гестапо и СД) предпочитали расположиться открыто, отпугивая демонстративной мощью и движением патрулей. Но ничего тревожного не было видно и слышно.
Здесь не было «зеленки». Но были кактусы, высаженные рядами как живая изгородь. И было темно, мы шли перекатами, одна пара, замерев, страховала другую. Мин здесь быть не должно – в глубине острова, когда по тревоге артиллеристы побегут к пушкам, очень трудно уследить за безопасной тропинкой, особенно ночью – и мы не видели ничего похожего на вехи. Вот впереди показались задранные к небу стволы – один, и второй метрах в полустах. И фигура часового возле крайней пушки.
Странно, за несколько минут, что мы за ним наблюдаем, он не пошевелился ни разу. Хотя немцы – вспоминаю караульных из фильма со Штирлицем, на входе в штаб-квартиру РСХА, как они там стояли статуями. Так то фильм, и очень большой штаб – а тут пост в дальнем гарнизоне, когда никакое начальство, и твой же ефрейтор-разводящий, тебя видеть не могут! Может, кемарит стоя, как и у нас бывало? Решаю рискнуть – сначала тщательно оглядывая все вокруг на предмет обнаружения замаскировавшейся группы захвата, если это все ж хитроумная ловушка. Конечно, хорошо спрятавшихся егерей обнаружить сложно, но наши ПНВ – это огромное преимущество. А в спецов из этого времени, уровнем выше нашего, я не верю – не встречались мне такие пока.
На двадцать шагов у меня ушло не меньше двадцати минут. Наконец я за спиной часового. Бью под каску рукояткой ножа – если даже не будет оглушения, полсекунды хватит, чтобы тут же перерезать горло. И рука втыкается в солому! Чучело на палке – хотя каска, шинель и даже винтовка настоящие. Теперь надо поставить это пугало как прежде, чтобы немцы утром не заметили ничего! И пушки – деревянные, но с самолета не отличить. Ладно, фрицы, завтра с вами сочтемся за то, что нас ползать заставили!
А если бы часовой был настоящим, что бы мы делали, чтобы фрицы не встревожились жмуром? Так вариантов много – у меня было, за Вислой и под Кенигсбергом: в одном случае мы с дохляка сапог стянули, ствол его винтаря ему в рот и палец ноги на спуск – самоубийство, а отчего, бог знает, о чем покойник думал. В другом же случае такое сработать не могло, поскольку рану от ножа бы заметили – так мы тушку на минное поле между траншеями, мину, понятно, обезвредили так, чтобы лишь за веревочку дернуть, ну и дернули, конечно – захотел фриц в сортир и не придумал ничего лучше, как на мины голым задом, штаны ему мы спустили, для правоподобия. Война – кто там будет на передовой судмедэкспертизу проводить? Так и здесь бы придумали что-то. Хотя бы – повесился на стволе пушки, на собственном ремне!
Оставшееся время – в ритме вальса. Это при том, что нужно помнить и о минах – ну не должны, по идее, их внутри острова ставить, а вдруг? Хорошо, хоть сумерек здесь нет, как на севере – перед самым рассветом еще темно. А остров невелик – успеваем обследовать территорию до самой цитадели, и к дому коменданта ходили. Ну, фрицы обнаглели, или распустились – нигде снаружи ни одного часового нет, не то что патрулей и секретов! Хотя сверху, с крыши, по горизонту прожектор лучом водит, иногда у нас высоко над головами проходя, нам это не мешает, да над воротами лампочка тускло горит – наверное, если в ту дверцу постучать, вылезет из караулки сонный дежурный ефрейтор и спросит, кто там. Но мы не будем.
Едва успели до рассвета нырнуть под проволоку и по расщелине в пещеру. Отбили доклад по радио, получили «квитанцию» – ответ. Успели еще наверху оборудовать позицию для наблюдения, Мазуру первому не повезло – дежурить. Из-за камня перископ – тоньше пальца, а оптика хорошая. Наблюдаем за дневной жизнью Санто-Стефано. Да, фрицы, разболтались вы тут, за день два раза только вдоль периметра патруль прошел, и то больше для проформы, по сторонам не особо смотрели. И судя по отъевшимся рожам – точно, тыловые. Двигаются сонно – видно, что служба на этом островке порядком успела им надоесть. Интересно, знают ли они, кого стерегут? Очень может быть, что и не знают – зачем это им? Ну, фрицы, последний день живете – если все будет по нашему плану, то завтра солнца вы уже не увидите!
Сглазил! Сколько раз уже бывало – когда ожидаешь больших проблем и готовишься к ним, все проходит как по маслу. А стоит расслабиться, «одной левой сделаем» – и трудности возникают на ровном месте! Уже ближе к вечеру с запада, от Вентотене, подошел катер. И на берег сошли всего двое фрицев, один офицер, второй в штатском. И сразу же все немцы забегали, засуетились! За оставшиеся до темноты полтора часа патруль прошел мимо нас четырежды! А на крыше тюремного корпуса пулеметчики появились. Нас ждут? Святошам или итальянским товарищам проверить надо, где у них течет!
Хотя если бы фрицы узнали, шуму было бы больше. Прибыло бы их не двое, а еще и взвод егерей, они бы тут каждый кустик обшарили. И «раумбот» не ушел бы обратно, а остался бы подходы к острову охранять, и еще бы прислали. А то и появился бы «наш» противник, «Соединение К», которое уже создано – но, основным составом работает сейчас в северной Франции по рекам и мостам. Значит, немцы узнали, но именно «что-то», без конкретики. А так как проколоться могли прежде всего итальянцы, то логично предположение, что освободить папу попытаются именно они. Подойти на чем-то маломерном и высадиться на остров тайно или внаглую придумать какой-нибудь предлог. Нет, тогда бы немцы катер не отослали. А почему освободители должны будут идти с материка? Подходы к Санто-Стефано ну очень поганые, если даже «раумбот» офицера не на берег высаживал, а в подошедшую навстречу лодку. Значит, имея пароходик или шхуну, десантникам надо иметь на борту еще и шлюпки на весь состав? А резиновые «зодиаки» с мотором сейчас уже есть, но исключительно в спецуре, это лишь лет через двадцать они будут в свободной продаже, доступные кому угодно. Так что наиболее вероятным высадочным средством будут обычные рыбачьи лодки, которых тут, на побережье, множество. Но идти на них от Италии, двадцать миль по открытому морю, все ж далековато, и шторма в марте тут очень вероятны. А если сначало перебросить десант на Вентотене, скрытно, под видом гражданских, и стартовать уже оттуда, два километра всего, по-морскому чуть больше мили? Наиболее вероятный вариант – его немцы и ждут!
Но тогда здесь у них – вторая линия обороны. А главные события на соседнем острове – тут даже лишних войск перебрасывать не надо, ту самую роту СС по тревоге поднять и все там перетрясти, искать спрятанное оружие, и всех не местных, особенно приехавших впервые – под замок до выяснения. Наверное, и на материке, в рыбачьих портах, идет сейчас немецкий шмон. А большего тут и ожидать нечего. Боевые корабли с десантом сюда не дойдут, рассчитывали мы дома и такой вариант, посадить на эсминцы две роты морпехов – никак не успеем отойти до рассвета, когда активно вмешается немецкая авиация. Воздушный десант – полная авантюра: при таком ветре попасть на остров меньше полукилометра в окружности, это при том, что парашютов-«крыльев», позволяющих приземляться в выбранную точку, еще не изобрели, а обычным «куполом» управлять можно очень ограниченно, и большая часть десантников упадет в море. Высадка с обычной подлодки – так даже на большой субмарине этих времен по-максимуму неполный взвод диверсов разметишь. И велика вероятность, что всплывшую лодку заметят, осветив прожектором – после чего тревога, через пять минут тут будут катера, а гарнизону развлечение, стрельба по плавающим мишеням – а кто из десантников выживет и доплывет, тем придется карабкаться по очень крутым склонам, под летящими сверху гранатами, а в завершение лезть через мины и проволоку. Дело абсолютно дохлое без артиллерийской поддержки с кораблей!
А ведь вы, фрицы, которые здесь – точно тыловые, не фронтовики. И тем более не переодетая спецура. Видно по тому, как двигаются, как смотрят, как оружие держат. Полицейские части СС (не путать с дивизией «Полицай», которая действительно формировалась из бывших полицейских, но это фронтовая дивизия ваффен СС) были ответственны за «охрану порядка», включая караул концлагерей, ну и, конечно же, карательные функции. И в конце войны сюда шли, кто желал – подальше от фронта, зато со всеми привилегиями СС – не только немцы, но и шваль со всей Европы, включая наших галицаев, прибалтов и прочих предателей. Таких и за людей считать грех – давить, как клопов. Скорее бы стемнело!
Да когда же вы уснете! Ночью фрицы стали даже активнее. Со стен административного корпуса два прожектора по морю шарят, и пулеметчики никуда не ушли. И не только патрули по периметру бегают, но и посты появились. Похоже, у них тут одно отделение на патрульно-постовой службе, значит, другое такое же должно быть отдыхающей сменой, не всю же ночь один и те же бдят? Восемь человек на крыше – по двое на каждом из прожекторов, и пулеметные расчеты. Если прожектора из прожекторной батареи зенитного дивизиона, то их расчеты считаются отдельно. И обслуга, подай-принеси-убери – во времена Маневича этим занимались не стражники, а наиболее лояльные из арестантов, немцы же вряд ли заставят святых отцов работать, а вот взять еще нескольких зольдатиков из хозвзвода зенитной батареи могут вполне. Да, еще и связист есть, ведь взводу рация не положена. И герр комендант – если только его функции взводный не исполняет. И вновь прибывшие – ну, с их статусом мы еще разберемся. Итого, немцев тут штук полсотни. Что вполне согласуется с тем, что мы днем наблюдали. И повторяю, тут большое число солдат просто негде разместить!
Ведь тюрьма, хоть и смотрится внушительно – но основная ее часть, «подкова», это три яруса камер, четыре на четыре метра. А коридоры – наружные, как балконы, или, скорее, как лоджии, на внутренней стороне «подковы» – так что из административного корпуса, эту подкову замыкающего, все содержимое тюрьмы насквозь видно, тут и коридорные надзиратели не нужны. И ночью не укрыться – прожектора на крыше стоят ближе к концам подковы, повернуть, так все просветят, и укрыться ни в коридорах, ни во дворе негде, часовня посреди и то насквозь видна. И пулеметы там же, рядом – держат и подходы снаружи, и всю внутренность тюрьмы. Но сам административный корпус не такой уж и большой, и занят хозяйственными помещениями – и канцелярия, и кухня, и всякие склады – жрать арестантам что-то надо? Есть караулка для отдыхающей смены – но максимум на десяток человек. А вообще стражники жили в отдельном доме-казарме снаружи, там же у них и кухня была, своя. И на мой взгляд, даже при забитии тюрьмы арестантами под завязку, десятка охранников хватит для поддержания порядка – ну не нужно тут большее число!
О, нас уже не четверо, а восемь! Поднимается из пещеры Мазур и докладывает, что прибыла вторая четверка – Влад с Финном и Рябой с Гансом (последний был чистокровным русаком, но из Поволжья, с немцами общался с детства, язык знал в совершенстве, за что позывной и получил). Причем до нас успели побывать на Вентотене – «Воронеж» вошел в пролив между островами, так что им всего с километр на «миногах» на запад пройти, а затем к нам, два на восток. Зато теперь к днищам обоих «раумботов» прилеплены подарки, такие же, как мы на Висле ставили – рванет от набегающего потока воды, или по истечении времени, или при попытке снять. Теперь нам разобраться с этими никто не помешает. Лишь бы до утра – мы-то нырнем и уйдем, а как папу вывезти?
Тыловые фрицы, непуганые. Ну кто ж на посту курить будет, да еще в темноте – и демаскировка, и ночное зрение сильно садится – а тут у двоих сигареты были. Ходите в темноте по острову, изредка фонарики включая – только свет их слабенький, метра на два пробивает, зато издалека показывает ваше положение. И друг друга вам не разглядеть из-за темноты и этих кактусов, а нам просто лечь, и ни черта вы нас не увидите, даже если рядом пройдете. И зачем вы тут в таком количестве, вам это никак не помогло, лишь на убой подставило? Четырнадцать фрицев против нас восьми, при том что они парами или поодиночке, это даже не смешно. Тем более что мы не бегали поначалу, средняя четверка работала, две пары по флангам на подстраховке, а патрульные сами к нам подходили – тут главное, чтобы не крикнул никто. Часовых, не мудрствуя, снимали из бесшумок в голову. Один раз лишь угроза была, когда соседний часовой что-то услышал и прокричал:
– Дитрих, что там у тебя?
Наш Ганс в ответ, мол, все в порядке, да фриц недоверчивый попался, еще что-то переспросил – но я уже был от него на дистанции стрельбы, в голову из «винтореза» с ночной оптикой с шестидесяти метров, случаи и потруднее бывали!
Аварийный вариант, если бы все же нашумели – то Рябой и Ганс должны были в темпе прорываться к казарме стражи. Потому что вон тот ящик на колесах – это генератор Maschinensatz 33, по уставу положенный в прожекторных подразделениях. Выдает двадцать четыре киловатта, как раз для питания стандартного 150-сантиметрового зенитного прожектора – но там на крыше стоят два меньшего размера, шестидесятисантиметровые, потому и мощности хватает на оба, и еще на освещение зданий. Теперь можно и не слишком спеша, но и не медля – Рябой, наш сапер, связист и электрик, надев немецкую шинель и каску, чтобы при беглом взгляде со стены сойти за своего, быстро колдует у генератора, затем исчезает, через минуту искры летят фейерверком, и становится темно.
Из казармы выскакивает немец, подсвечивая себе фонариком, бежит к генератору. И даже не оборачивается, когда Ганс с Рябым подходят сзади, будто свои. Тело аккуратно засовывают руками, головой и плечами под поднятую крышку – так, что со стороны выглядит, солдат занимается ремонтом. Влад и Финн страхуют с «винторезами», а я с Мазуром и Валька со Скунсом врываемся в казарму с главного входа и со стороны кухни, расположение помещений нам известно, заучили наизусть. Внутри оказалось тринадцать немцев, семеро из них спали. Но оружие хранилось в комнате дежурного, первой у входа, унтер за столом, успевший зажечь свечу, даже не понял, что вошли чужие, до того как получил пулю из «ПБ». И была зачистка всего здания, у немцев не было шанса – в темноте что-то двигалось и убивало, мы работали «бесшумками» и ножами, подобие того смертельного танца, что мы показывали товарищам-гарибальдийцам, пытаясь научить их хоть в первом приближении – ох, только бы ПНВ в драке не поломать, а впрочем, на одного фрица уходило в среднем по паре секунд, и толстые стены, закрытые окна, шум не слышал снаружи никто. Из спящих – пятеро так и не проснулись. Пленных не брали – зачем нам «мясо», если в доме коменданта нас прибывшие сегодня гости дожидаются, вот с ними побеседовать бы хотелось! И если они в соседнем доме, то не сбегут уже – Ганс и Рябой караулят и не выпустят.
У дверей лежал дохлый фриц – еще один, неучтенный.
– Из дома коменданта прибежал, – пояснил Рябой. – Наверное, командир послал узнать, что случилось. Ведь телефон мы тоже обрезали.
Это он зря. Можно было бы сначала этого фрица вежливо спросить, сколько людей в доме коменданта, а уж после в расход. А время идет – и могут немцы, что на крыше, сообразить, а что это светляки фонариков по острову не двигаются, а в большинстве и вовсе пропали (кроме тех, что мы на кактусы повесили, возле убиенных часовых). И не дай бог, здесь еще резервный источник электричества есть, сейчас подключат? По уму, нафиг немцам было патрулированием увлекаться – засели бы за стенами, выставив на крыше и в окнах пулеметы и врубив освещение по-полной, что мешало им генератор внутрь «подковы» затащить, было бы нам на порядок труднее. Сил у вас было больше, и на удобной позиции – но вы их недопустимо разделили, лишив взаимодействия и связи. И собак не завезли, а ведь при охране объекта эти чертовы твари могут быть эффективнее самой навороченной сигнализации.
Бежим к дому коменданта. Кажется, сверху что-то заметили – раздается окрик, еще не тревожный. В первой же комнате натыкаюсь на рослого фрица с МР – встревожился, изготовился к бою, но не опознал чужих в первую секунду, а второй у него уже не было. А вот тело упало с заметным шумом, это нехорошо. В коридоре замечаю Вальку, вошедшего через заднюю дверь, вовремя узнали друг друга. Значит, первый этаж чист.
И тут снаружи гремит пулеметная очередь. И крик, быстро оборвавшийся. Как мы узнали позже, орал фриц, получивший пулю из «винтореза», но еще живой, летя с крыши вниз. Ошибкой немецких пулеметчиков было, что они, увидев в темноте непонятное мельтешение – а фрицы не бегают, они здесь ходят, причем строем! – заподозрили неладное, но первую очередь дали куда-то поверх предупредительную и короткую, ведь по их мнению, внизу в домиках и на территории могли быть и свои! А Влад и Финн реагировали даже слишком быстро – хлоп, хлоп, один фриц выпал вниз, второй растянулся на крыше, тела не видно, но точно жмур, с девятимиллиметровой пулей в голове. «Винторез» вспышки не дает, и второй пулеметный расчет не придумал ничего лучше, как сразу начать стрелять куда-то в направлении берега – подождали бы секунду, чтобы сначала ракетой осветить, но сработал устав, подавить противника, прижать огнем – еще два раза «хлоп», и два тела на крыше.
А нам, в доме, уже не остановиться – надо дело завершить. Взлетаем по лестнице на второй этаж, там были радиостанция и жилье господ офицеров. Еще одного фрица положили в комнате связи – сцуко, успел он передать что-то или нет? – и офицера в коридоре, парабеллум успел выхватить, пришлось стрелять. Следующая комната, сначала дверь осторожно надавить-потянуть, буквально по сантиметру, просто определить, в какую сторону открывается и не заперта ли – самому оставаясь сбоку, у стены. Затем рву дверь на себя и сразу нырком вниз и в сторону, как танцую вприсядку, ведь как обычно стреляют навскидку, на уровне груди стоящего человека, а прицелиться я тебе не дам. Двое фрицев – один в мундире, второй тот, штатский – когда одеться успели, или вовсе не ложились еще? Офицер стоит ближе к двери, но оружия у него в руках нет – крутнувшись, скашиваю его подсечкою и уже упавшему добавляю по затылку, легко, чтобы не убить. Знаю, что Мазур держит мне спину и контролирует штатского, у которого оружия тоже не видно.
– Рябой, что там?
И голос в наушнике в ответ:
– Оба МГ ёк, еще четверо фрицев на крыше лежат тихо, пока тишина, никого не видно.
И тут штатский подает голос:
– Вы русские? Тогда я прошу доставить меня к вашему командиру.
А голос-то знакомый!
– Командир я, – отвечаю. – Герр Рудински, а вы что здесь делаете?

Группенфюрер Рудински. То же время и место 
Это надо же так повезти – самому попасть в собственную западню!
По чести, русские сами виноваты. В Риме, на переговорах, не обозначили четко свою позицию относительно папы! А когда назначенная встреча в Берлине состоялась, и русский эмиссар потребовал, чтобы Пий Двенадцатый был освобожден – ну что мешало просто отдать приказ, и ведь все было подготовлено, доверенные люди сделали бы все, как надо. Нет, захотелось самому выйти на сцену. Чтобы его святейшество знал, кому он обязан своей жизнью.
Поскольку Рудински отлично представлял, что такое Римско-католическая церковь – не безобидное общество духовных наставников, как думают иные в просвещенный двадцатый век, а организация, богатством и влиянием равная богатейшим банкирским домам каких-нибудь Ротшильдов, информированностью не уступающая британской разведке, а беспощадностью, если ущемить ее интересы, сицилийской или чикагской мафии. А что не любят шума и внешних эффектов – так жертве без разницы. Было перед войной в Париже, когда некий уважаемый банкир всего-то на три миллиона вздумал святых отцов нагреть – и через пару недель домашний доктор этого почтенного месье, лечивший его уже тридцать лет, немного ошибся в рецепте. Сердечный приступ – и упокой душу раба Твоего. Вот только Рудински, в отличие от полиции, хорошо знал, что случай тут ни при чем, поскольку был этот коммерсант одним из его «особо доверенных». Какие-то три миллиона – насколько велика будет расплата за сожженный Ватикан и попытку убийства папы, не хотелось и думать! Так что полезнее для жизни будет, если Церковь не станет после предъявлять счет – а если удастся сделать, чтобы она еще и благодарна была?
Оттого пришлось самому заняться этим делом. И не дай бог, с папой что-нибудь случится! Кто ж знал что на этом чертовом острове нет ни нормальной пристани, ни защищенной якорной стоянки, так что катер должен был, высадив пассажиров, возвращаться на Вентотене? Хотя в ночевке здесь, казалось, не было никакой угрозы. Тут не могло быть никаких партизан, что же до населения соседнего островка Вентотене, то ни одна лодка не должна была отойти от пристани до того, как гость из Берлина не отбудет на материк. В эту ночь безопасность должна быть гарантирована, а вот через день… но не будем забегать вперед!
Папа Пий Двенадцатый был единственным узником на втором этаже тюрьмы. Прочие же «ватиканские» пленники содержались на первом, в камерах поодиночке. И конечно, никаких прогулок им не полагалось – так что заключенные не общались и не видели друг друга. Сразу по приезду герр Рудински заперся в канцелярии, работая с документами, затем потребовал на допрос тех из узников, кто должен был сыграть свою роль, их имена остались в бумагах. После вызвал дежурного и приказал сопроводить к папе – простите, к заключенному № 013. Войдя в камеру, Рудински приказал солдату ждать в конце коридора. И обратился к пленнику.
– Как самочувствие, ваше святейшество?
Сидевший на грубом соломенном тюфяке человек, больше похожий сейчас на грязного бродягу, чем на властителя христианского мира, в ответ разразился тирадой, более подходящей пьяному грузчику, чем духовной особе. Рудински укоризненно покачал головой:
– Ай-ай, ваше святейшество, оказывается, вы очень дурно воспитаны! Я ведь пришел, чтобы даровать вам жизнь! И не спешите говорить нет, как вы изволили уже трижды – в отличие от тех случаев, я не буду от вас требовать признания Германии и ее армии силами Света, воюющими с воинством Тьмы с востока. Я не буду требовать от вас вообще ничего. Считайте, что я поступаю так из чисто христианского милосердия и любви к ближнему. Завтра вы покинете это неприветливое место и отправитесь со мной – сначала во Францию, а затем в Швейцарию.
Папа посмотрел на гостя внимательно, а затем произнес длинную фразу на латыни. Рудински отрицательно покачал головой.
– Нет, ваше святейшество, я не состою в «Опус деи», ни ассоциированным, ни нумерарием. Я всего лишь немец, которому дорога его страна, родина Шиллера и Гете. Прежде я честно исполнял свой долг солдата – но теперь считаю, что сумасшедший ефрейтор опасно заигрался. Потому я хочу спасти вас без всякой платы с вашей стороны – ну, если только вы отпустите мне мои грехи.
– В Швейцарии, сын мой, – ответил папа, – когда и если я действительно туда попаду. И простите, а что будет с прочими моими братьями во Христе, заключенными в этом узилище?
– Я не всесилен! – отрезал Рудински. – Вас одного я могу вывезти, сославшись на оперативные нужды, это пройдет незамеченным. А многих, не говоря уже о всех – сам тогда рискую положить голову под топор. И простите, хоть я и с уважением отношусь к христианской вере, но не настолько, чтобы стремиться в великомученики. А подвалы гестапо – это куда страшнее тех мук, которым подвергался Иисус. Или вы один, или… Жаль, ваше святейшество, – я искренне хотел вам помочь!
Папа погрузился в молчание. Затем сказал:
– Что ж, сын мой, все в Его руках. И те, кому суждено будет погибнуть в этой святой войне не поколебавшись в истинной вере, тотчас же вознесутся на небеса.
«И это случится раньше, чем ты полагаешь! – подумал Рудински. – Впрочем, если Германия теряет своих солдат, чего стоит жизнь этих святош?»
Ведь согласно документам, завтра утром Санто-Стефано покинет вовсе не папа! А совсем иное, не слишком значительное лицо – находящееся здесь же, в этой тюрьме, близкого возраста с Пием и даже схожее внешне. Подходящих кандидатур было целых три, кому-то из них повезет сыграть роль папы – на одни сутки. Ну, а после – итальянские инсургенты предпримут попытку освобождения папы, но охрана, получившая самый строгий приказ (к которому Рудински не имел никакого отношения), расстреляет всех узников. Повстанцы самые настоящие, подогретые разговорами о страданиях папы, целая сотня их прибыла на Вентотене под видом родственников, торговцев. И по достовернейшим сведениям, акция назначена на следующую ночь – впрочем, агенты гестапо, сыгравшие роль провокаторов, проживут после очень недолго. Также и папе в Италии придется пережить еще одну смерть – конечно же, лишь по документам. Ведь может же этапированный на континент арестант умереть при допросе? Конечно, виновные в столь грубой работе будут строго наказаны. И кому какое дело, что некто, уже с французским именем, после будет отпущен «за недоказанностью», даже в гестапо случается такое. А он, Рудински, будет чист перед всеми сторонами!
Сначала погас свет, затем началась стрельба – и быстро завершилась. На бой не похоже! Быстро одевшись, Рудински ждал прояснения ситуации вместе с Вурцером, комендантом гарнизона. Еще в доме были, на этом этаже, взводный-штурмфюрер, радист и ординарец, и внизу пятеро солдат – все хорошо вооружены, в прочном каменном доме, и еще полтора десятка солдат в казарме рядом, столько же в патруле по острову и столько же в Цитадели. Было достаточно, чтобы отбиться даже от сотни повстанцев, высадись они на остров сейчас. Так что никто из господ офицеров не беспокоился.
Свеча на столе давала мало света. Все произошло в короткий миг – вдруг распахнулась дверь, и в комнату влетело что-то низкое и темное, в первый миг Рудински принял это за большую собаку. Но Вурцер полетел на пол и не шевелился. Еще одна тень возникла у входа – это все же были люди, но двигались непривычно, даже не по-человечески, в полном молчании, и лица их имели странный вид (ну не видел никогда Рудински очков-ноктовизоров). Зато сразу вспомнил страшные рассказы, слышанные им когда-то на Севере и под Петербургом. Ужас Восточного фронта – те, кто приходят ночью, с волчьими глазами, кого нельзя увидеть и остаться в живых! Но если это русские – тогда еще не все потеряно! У меня с ними договор!
– Я прошу доставить меня к вашему командиру!
– Герр Рудински? Что вы здесь делаете?
Этот чертов Вурцер! Какого черта он стал изображать из себя героя? Он должен сейчас быть на месте Рудински, у ворот Цитадели. Ведь Рудински, старый опытный полицейский, начавший службу еще в кайзеррайхе, избежал таким образом окопов той Великой войны, шуцманов на фронт не брали. После бывало всякое – но все же преступники Германии никогда не были организованы по-военному, не вели правильных боевых действий, не имели тяжелого армейского оружия. И потому Рудински, считавший своим главным оружием аналитический ум, испытывал страх, перебегая всего полсотни шагов от дома коменданта до казармы, а затем к воротам. Это было бы делом для Вурцера, провести русских внутрь – но этот кретин, когда очнулся, стал выкрикивать проклятия и лозунги наци, русским это быстро надоело, и Вурцеру просто свернули шею, как курице, одним движением, в полсекунды. И русский, который сделал это, тотчас обернулся к Рудински и сказал абсолютно спокойно:
– Ваш выход, господин группенюрер. Да вы не бойтесь – пусть лишь откроют, а дальше внутрь пойдем только мы.
Сколько же тут русских? К двоим, что были наверху, при выходе из дома присоединились еще двое, возле ворот откуда-то возникла еще одна пара. И они совершенно не беспокоились за свой тыл – значит, ни в казарме, ни на открытом месте уже не осталось живых немецких солдат? Вот, значит, какие они, те, кто приходит ночью – всего лишь хорошо подготовленные бойцы, ну если добавить очки, в которых можно видеть ночью так же, как днем, удивительно компактные рации у каждого из бойцов и бесшумное оружие – не только пистолеты, но и автоматы, и снайперские винтовки. И совершенно невероятная выучка – будучи знаком с подготовкой спецподразделений германской армии, Рудинский должен был признать, что у этих русских иной уровень, иное качество – в принципе, случалось видеть и таких отдельных уникумов, но чтобы целую команду, обученную работать во взаимодействии, причем явно по какому-то уставу – в действиях русских все же просматривались типовые, повторяющиеся приемы. Будто они явились со следующей Великой войны – разница между стандартной подготовкой, даже егерей, была как между «Бранденбургом» и льежскими неудачниками четырнадцатого года.
– Кто там?
Наконец-то решились, идиоты! Рудински назвался и потребовал открыть. На острове итальянские бандиты, они гонятся за мной. Быстро впустите!
Секунду за дверью было тихо, затем щелкнул засов. Если ефрейтор откажется впустить старшего офицера и тот погибнет, то при последующем расследовании солдаты, бывшие свидетелями, о том непременно доложат, и тогда штрафной батальон Остфронта будет для виновного самым мягким наказанием. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы можно было протиснуться одному. И наверняка вход держат под прицелом.
И тут русский, кто был ближе всех, что-то бросил внутрь. Даже сквозь щель захлопнутой двери показалось, что там зажглось солнце. И по ушам ударило так, что казалось, не выдержат перепонки. А затем двое русских оказались уже за воротами, и крики сразу прекратились, и выстрелов не было ни одного. Когда Рудински наконец вошел, он увидел трех мертвых немецких солдат. Итого за воротами в цитадели осталось пять или шесть живых немцев – для четверки русских дьяволов, работы на несколько минут! Наверху раздалось несколько суматошных выстрелов, протрещал автомат, затем кто-то заорал и оборвался. А еще через десяток минут один из русских вернулся.
– Порядок, – сказал он, – немчуры живой не осталось. Но на всякий случай Финн наверху, с пулеметом. Пошли, герр как тебя там – покажешь, который тут папа.
Эти русские, с какой же войны они пришли? Даже теперь, когда «все чисто», как сами сказали, перемещаются по коридору лишь поочередно – один занял позицию, внимательно смотрит и готов стрелять, второй передвигается к следующей точке, причем рваными, неравномерными движениями, и в почти полной темноте и тишине. Их всего двое, а где же остальные? Наверное, обследуют территорию и здания, и если из гарнизона кто-то еще уцелел, упокой господи их души – у простых солдат нет ни одного шанса протих этих беспощадных ночных убийц. Герр Рудински во Франции уже видел бесшумные «стэны», взятые у бойцов Сопротивления – именно спецоружие, один-два ствола на всю группу, и пистолет-пулеметы с прицельной дальностью в полсотни шагов, а не снайперские винтовки с ночной оптикой, да еще стреляющие очередями. И как с такими дьяволами воевать – если нет своих такого же уровня?
Дверь в камеру папы открывал Рудински – поскольку русские, увлеченные своей игрой в войну, вручили ему ключи. И именно Рудински первым предстал перед святым узником, хотя кто-то из русских тут же возник за спиной, но не вмешивался в разговор.
– Ваше святейшество, я исполняю свое обещание. Вы свободны.
Пий Двенадцатый никакой благодарности не показал. Взглянул на немца, как показалось, очень озлобленно, молча встал и направился к выходу. И нарушил молчание, лишь увидев трупы охранников в административном корпусе. Что происходит?
– Вам, ваше святейшество, было предложено убежище на советской территории, – ответил главный из русских на ужасном итальянском, даже на слух Рудински. – Поскольку вы его не приняли и попали в неприятности, то не возражайте против нашей помощи сейчас.
– А он? – папа взглянул на Рудински с подозрением и очень недружелюбно.
– Считайте его представителем Свободной Германии, – ответил русский. – Однако давайте продолжим беседу в более безопасном месте. Ваших товарищей по заключению вывезем тоже.
Рудински едва сдержал усмешку, глядя, как русский, не хуже образцового германского фельдфебеля, строит выпущенных из камер святых отцов, мешая итальянские и русские слова:
– Не толпись, не суетись, в колонну по два, твою мать, вы тут все сдохнуть хотите – или исполнять наши приказы быстро и точно, кто не хочет дождаться очень злых немцев. Колонну по два, я сказал, отставить разговоры – ничего, не марш-бросок в полной выкладке, а всего лишь к берегу спуститься, быстро марш!
Русские постоянно куда-то исчезали и появлялись, одновременно в поле зрения не было больше двух пар. Освобожденных, не считая папы, было двадцать три человека, в их числе четверо офицеров-палатинцев. У пристани уже ждали надувные резиновые лодки с моторами, пять штук, такие же, как на немецких субмаринах. Тут вышла заминка на несколько минут, затем подошла еще одна лодка, большего размера, уже с каким-то грузом. Русских оказалось всего пятнадцать, из них семеро были матросами, вооруженными АК – очевидно, они привели лодки с пока невидимого в темноте корабля. В большую лодку сели трое «ночных убийц», все матросы, папа и Рудински; в прочие же грузились по одному из диверсантов, и бывшие пленники.
– Весла разбирайте, святая братия! Пока от камней не отойдем, мотор запустить нельзя, винт можем обломать. Гребите, гребите – жить хотите, научитесь! Шевелитесь, от графика отстаем!
Огня не зажигали, ну разве что несколько раз с большой лодки, идущей впереди, мигнули синим фонариком, когда кто-то отклонился от курса. Море было не очень спокойным, все успели промокнуть – но эти волны не были опасными. Громада острова Санто-Стефано оставалась за кормой, Вентотене был точно за ним, но виден был свет прожекторов на воде, хотя сами огни оставались скрыты – наверное, там слышали стрельбу. Затем, как показалось, донесся звук взрыва, и еще один.
– Конец катерам, – сказал русский, сидевший на корме с трофейным пулеметом, – оба взлетели. И сколько немцев на них было – взвод? Теперь поплавают!
Еще пара минут, и впереди возник силуэт, едва различимый во тьме. Огромная субмарина – все в ней было необычно, кроме размеров, еще и отсутствие пушек на палубе, и странно скругленные очертания. Неужели это и есть Полярный Ужас, здесь, в Средиземном море – значит, те панические слухи оказались правдой! Или русские построили еще одну сверхлодку у себя на юге?
На покатом борту субмарины был расстелен многорядный тросовый трап, как сеть. Рудински и папу буквально втащили наверх на руках, следом стали выгружать какие-то цилиндрические предметы. А рядом уже причаливали лодки со «святыми» гостями, и уже слышался рык русского боцмана:
– В очередь, поднимайтесь по одному, за трос держитесь крепче!
Дальнейшего Рудински не видел, потому что его провели в рубку, заставили спуститься по трубе со скобами, провели по коридорам, залитым ярким электрическим светом, и заперли в медицинском изоляторе, оставив в меланхолии и размышлениях.
Как теперь ему, Рудински персонально, выпутаться из этой ситуации с наименьшим ущербом?
В то же время старого сыщика съедало профессиональное любопытство, вызванное устойчивым ощущением, что эти русские какие-то не такие, как прочие.

Лазарев Михаил Петрович. Подводная лодка «Воронеж», Средиземное море, возле Италии, 24 марта 1944 года 
Только роли Святого Ноева Ковчега нам не хватало!
Хорошо, глубина у этих островов за двести – есть где развернуться. Но всплывать, даже ночью, в зоне досягаемости береговой батареи – это экстрим! Хотя настоящая береговая батарея, со всем ее радарно-дальномерным хозяйством, приборами управления огнем и личным составом, натренированным работать как раз по морским целям, и зенитная, пусть даже тяжелая, для которой стрельба по кораблям все же не основной режим, это совсем разные вещи. У немецкой зенитки «88» досягаемость по высоте десять километров, а по горизонту и за тринадцать достанет – мы же от ее позиции в пяти-шести. Но в тени острова Санто-Стефано в оптику нас хрен разглядишь, особенно ночью.
Вот только островок этот больно маленький. Не очень за ним покрутишься, при наших размерах. Потому сначала всплыли, выпустили бот и дополнительно взятые лодки, затем погрузились под перископ, по истечении условленного времени снова всплыли в обговоренной точке. Продувались не полностью, и чтобы быстрее под воду уйти, и чтобы сжатый воздух экономить – мы ведь, в отличие от дизелюх, продувать балласт отработанным выхлопом от машин не можем, у нас все на компрессор завязано и ограниченный запас воздуха в баллонах. Шлюпкам нас найти не проблема, с учетом нашего радара и их ПНВ, да и защищенная радиосвязь есть, курс корректировать. Но принять на борт людей и груз – это гемор, совершенно не приспособлена атомарина для высадки десанта!
Папу и важного немца – сразу вниз, одного в специально освобожденную для него каюту, второго к Князю в изолятор. Затем наш бот перешвартовался к носу, открыли торпедопогрузочный люк, в темпе погрузили «миноги». Петрович распоряжается, матросы, выделенные в палубную команду, двигаются, как наскипидаренные – всем ясно, что чем скорее мы под воду уйдем, тем лучше. Хорошо, волна небольшая – на палубе работать можно. И то один из гостей умудрился в воду свалиться – слава богу, вытащили. А уж как их вниз, в люк спускали – кто-то и сам, а кого-то пришлось на веревке, в беседочном узле и с помощью двух матросов поздоровее. И ведь надо еще внутри их по местам распихать и проследить, чтобы они по пути ни на что не нажали, не повернули – набивали их в каюты размером с вагонное купе по восемь человек: уж простите, святые отцы, лучше так сутки потерпеть, чем в немецкой тюрьме перед расстрелом.
Хорошо хоть люфтов бояться было не надо. Радар показывал в небе две цели, но это были наши, Ту-2 из 56-й истребительной дивизии. И мы еще на севере отработали задачу целеуказания нашим радаром для истребителей-перехватчиков – так что можно было надеяться, что немецких разведчиков к нам не подпустят, ссадят на подходе. Ну, а надводные корабли и субмарины к нам подкрасться незамеченными никак не могли.
Сглазил! Доклад из ЦП – на локаторе две цели надводные, дистанция двадцать миль, пеленг 95, предположительно миноносцы. Через десять минут нас на поверхности быть не должно! Спецназ со всем имуществом уже на борту, наш штатный бот убрали, как и две надувные лодки, с оставшихся в темпе откручивают моторы, и последние святые гости в люк лезут. Ну вот, все вниз, к погружению! Успели. Теперь поохотимся!
Можно было и не ввязываться в бой? Так цели прямо перед нами, и маневрировать не надо. Для верности, стреляем четырьмя, с наведением на кильватер, и сразу отворачиваем к югу, в море, уходим на глубину, прибавляем ход. Слышим три взрыва – опять одна не сработала или не захватила цель. И шум винтов обоих миноносцев прекратился. А мы отходим на юг, юго-запад, запад. И лишь отдалившись от итальянского берега, поворачиваем на север, домой. Теперь можно и несколько часов поспать, оставив в ЦП Петровича.
А если бы не успевали? Пришлось бы тогда с дальней дистанции стрелять «шестьдесят пятыми». Ужасное расточительство – тратить уникальные торпеды из двадцать первого века на какие-то миноносцы, но в данном конкретном случае – сам папа с кардиналами у нас на борту – стоит того.
Хотя эта святая братия для нас огромная головная боль! Насколько легче было взять группу осназа – свои в обоих смыслах, и отписываться после не придется, что они могли на сверхсекретном корабле увидеть, и вести себя на подлодке умеют, проблем не создадут. И ведь вроде как союзники – никак нельзя им мешок на голову и в выгородку грязного белья сунуть под замок.
Ладно, полсуток переживем. Двести пятьдесят миль до Специи, и Корсиканским проливом мы уже ходили не раз, хрен нас кто остановит. А там пусть у Мехлиса и прочих ответственных товарищей голова болит.
Папа с корабля – командиру легче.

Лазарева Анна, комиссар госбезопасности 3-го ранга, начальник департамента внутренней разведки (именуемой в просторечии инквизицией). Москва, 1965 (альт-ист) 
Еще один правдоискатель. Или разгребатель грязи, что больше подходит.
Как товарищ Сталин умер в прошлом году, так началось. Нет, не развенчание культа, как в иной истории, и даже оттепелью не назвать – но среди творческой интеллигенции стали появляться такие, кто жаждали рассказать, «как было на самом деле». А мы хорошо помним, с чего началась «там» эрозия советского строя – конечно, не только это влияло, но тоже ведь сыграло роль!
Мы, «инквизиторы», с ГБ работаем в тесной связке, но все же другое учреждение, с несколько иной целью: по возможности мягко пресечь, если наш человек ошибся, оступился, помочь встать на путь истинный – если не явный, сознательный враг. Хотя и с такими приходится дело иметь – вот, Солженицын пишет, и даже на Запад передает, еще более мерзкие пасквили, чем «там», и все еще на свободе! Потому что в глазах нашего народа он вовсе не Лев Толстой двадцатого века, а вроде глупого шута – как сказал когда-то Иосиф Виссарионович, вакцина, то есть заведомо ослабленная культура возбудителя, и от социальной болезни очень полезна. А вот как устроить, чтобы из тайного властителя дум вышел клоун, это уже наша работа, «инквизиции». Но начинаем всегда по-доброму, дружеской беседой.
Кабинет дирекции одного из крупнейших издательств. Директор тоже присутствует, но разговор веду я. А тот, кто сидит напротив – надеюсь все же, что наш, советский человек. Бывает такое у молодых писателей, как у одного героя Александра Грина – хочется взлететь и крикнуть, все равно что, но свое, новое, и чтобы заметили.
– Вы, уважаемый товарищ, для детей и юношества пишете? А разве вам неизвестно, что про те события снят отличный фильм Ялтинской студией совместно с итальянцами? Про восстание узников тюрьмы Санто-Стефания, поддержанных партизанами-гарибальдийцами – которые держались на двух крошечных островах целую неделю, уничтожив немецкий гарнизон, и все погибли, но никто не сдался в плен. По-вашему же, все было не так?
Вы пишете, что там не было никаких советских военнопленных, возглавивших восстание. Что никакие партизаны не плыли сквозь шторм, чтобы успеть, пока не расстреляли русских товарищей. Что гарибальдийцы выступили, когда на Санто-Стефании уже не было никого, а на Вентотене у немцев остался лишь один взвод и артиллеристы. Что не было никаких семи дней героической обороны – а немцы были так напуганы появлением советской подводной лодки, что лишь через неделю решились послать к островам корабли с десантом. Что командир отряда вовсе не погиб геройски в бою, а был предателем, агентом гестапо, убитым уже после при сомнительных обстоятельствах. И вообще, всю работу сделал советский осназ, а итальянцы лишь путались под ногами и погибали напрасно. А все в целом было на самом деле политической игрой, ради интересов Католической церкви – банальным заговором ради убийства папы чужими руками, чтобы посадить на его место кого-то другого, причем пешками в этой игре оказывались высшие круги Британии, Германии и СССР! Вы не находите, что приписывать церковникам такие всесильные возможности и влияние – это и слишком смело и политически неправильно?
Не ищите тайн там, где их нет. И далеко не всякую тайну полезно раскрывать. В своем доме вы вешаете на окна занавески – так отчего вы считаете, что в куда более серьезных делах все должно быть наружу? Ну зачем же сразу – ложь? Если вы настолько сведущи в святых делах, то должны знать формулировку клятвы на Библии в их суде: «Правду, только правду, и ничего, кроме правды», – но не «всю правду», потому что она, кроме Бога, не известна никому. И вам известно, что такое молчание во спасение? Или считаете, что любая правда ценна сама по себе, без разницы, какое воздействие она произведет?
Прочтя вашу книгу, можно подумать, что война – это дело исключительно профессионалов! Они обучены, они всегда готовы, они присягу приносили, – а все прочие должны сидеть в стороне и ни во что не вмешиваться. Потому что бесполезно, просто убьют, мы же ничего не умеем. Но наши спецы, которыми вы восхищаетесь – кем, по-вашему, они начинали в сорок первом? А если мировой капитализм начнет против нас, социалистического лагеря, новую войну – лично вы, насколько мне известно, в армии не отслуживший, порвете повестку, как Даниил Хармс? Эту идею вынесет юношество из вашей книги?
И что значит «любая политика – это грязное дело»? Наши солдаты и обороняя Сталинград, и штурмуя Берлин решали политический вопрос – кому жить на земле, советскому строю или фашизму! Вам знакома фраза: «Война – это продолжение политики иными средствами»? Применительно же к вашей книге – если на тот момент союз с Ватиканом был выгоден СССР, то все, что было на пользу этому союзу, оправдано! И никаких вопросов быть не может.
Вы ищете правды? Так вот вам правда – те сто восемь итальянских партизан, что отдали жизни ради общей победы. Их позвали на правое дело – и они пошли, и неважно, что тот, кто позвал, был провокатором! Они пошли добровольно и сражались до конца. А что сумели сделать немного – так это не их вина. Об этой правде был фильм, над которым вы смеетесь – вы так и не поняли этого? А ведь это главное – вопрос «зачем»!
Да, я знаю правду. Которая в деталях сильно отличается от того, что придумали вы. Я знала тех, кто тогда ходил на Санто-Стефанию. И могу сказать авторитетно, что ваши домыслы про тайный политический смысл не имеют с истиной ничего общего. Так же, как и ваше описание подъема по стене крепости под носом у немцев наверху. И стрельба по воротам из захваченных пушек – это тоже вымысел. Или вы не знали, что на тюремном острове была ложная батарея? Зато готовые к стрельбе зенитки, и радар, и прожектора – были всего в двух километрах, на Вентотене, и вы пишете, что эвакуация основной группы узников была гидросамолетом, севшим рядом. Это была бы идеальная мишень!
Так что изображена вами картина столь же далека от истины, как фильм, правдивый хотя бы идейно. Искренний совет – никогда не пишите… нет, не о том, чего не знаете, тут помогут консультанты. Но никогда не пишите, пока сами себе не ответили на вопрос зачем, что и кому вы хотите рассказать.
Отчего вы решили, что ваша книга забракована? Мое мнение – ее достаточно лишь переделать, с учетом замечаний, что вы услышали. Нет, я вашим консультантом быть не могу – и потому, что все важное я уже высказала, ну и я очень занятой человек.
Ну вот, ушел. И вопрос на контроле – примет ли мои советы как руководство к действию или затаит злобу на тупых чинуш-цензоров, которые смеют диктовать творческой личности, о чем ей писать? Через два-три дня мне доложат, о чем он говорил на очередном сборище, или «творческом вечере», как это у них называется.
А может, и сама туда пойду. Этот «искатель правды» раньше мог минимум дважды видеть меня в таких компаниях – но не узнал! Секрет простой – долой эти ужасные роговые очки (с простыми стеклами, зрение у меня отличное), иная прическа, чуть косметики, платье вместо строгого костюма, немного украшений, даже другая походка и пластика движений – и вот вместо заслуженной ветеранши в возрасте возникает легкомысленная особа, на вид едва за тридцать. Моему Адмиралу этот образ нравится гораздо больше – но приходится быть всякой, искусству изменения внешности в нашей конторе придается не меньшее внимание, чем в театре! Раз в неделю я сама посещаю эти «тусовки», чтобы быть в курсе общих настроений – а кроме того, там бывают действительно интересные люди. Как например, Владимир Высоцкий, в отличие от «там», попавший в театр на Таганке на два года раньше, как и Юрий Любимов, также принявший пост главного режиссера в шестьдесят втором. А магнитофоны, пока еще не кассетные, в частном владении уже не редкость – и конечно, наша «инквизиция» не могла пройти мимо столь значимого в будущем явления, как Высоцкий и его песни. Конечно, сама я на всех мероприятиях бывать не могу – так на то у меня подчиненные есть. Владимир Семенович не подозревает, что каждая его новая песня уже на следующее утро ложится на пленке мне на стол. И в наших дальнейших планах – позволить этому таланту раскрыться наиболее полно и в нужном направлении.
Но это будет уже совсем другая история.

Капитан Юрий Смоленцев, Брюс. Специя, Италия, 26 марта 1944 
Эти святые отцы даже выспаться нам не дали!
Ну, кроме самой первой вахты, четырех часов. А после нам пришлось взять на себя обязанности корабельной полиции. Поскольку допустить свободное перемещение святых пассажиров по «Воронежу» было невозможно – а из экипажа мало того, что свободных людей не было, так ведь и по-итальянски никто не говорил. А запереть в каютах никак нельзя – и обиды лишние не нужны, и покормить в столовой, и, пардон, в гальюн (а кто на лодках бывал, тот знает, что пользоваться этим устройством на глубине – свои тонкости есть). Да еще Кириллов озаботился поставить в тех каютах прослушку, о чем наши спасенные меж собой беседуют – пришлось оперативно переводить. Но никаких секретов мы не узнали – кто-то выразил опасение, что русские безбожники везут их прямо в свой гулаг, его оборвали, сказав, что «если бы Сталину потребовалась наша смерть, достаточно было бы оставить нас у немцев». Святоши, коротко обсудив свою судьбу, пришли к выводу, что хуже, чем в немецкой тюрьме, быть не могло, и вообще, русские уже не совсем безбожники, по крайней мере на севере они церквей не разрушают и служителей не убивают, относятся к святой вере с уважением. Папа был в большем комфорте, один в офицерской каюте (командира БЧ-2, поскольку «граниты» с борта «Воронежа» давно были сняты, и сам кап-3 Скворцов пребывал на берегу, по слухам, в КБ то ли у Люльки, то ли у Микулина). А герр Рудински был заперт в изоляторе медчасти, и мы не видели его вообще, кроме случая, когда давали ему еду, ну и поскольку группенфюрер пребывал в статусе пленного, то в санчасти был выставлен пост, тоже кто-то из наших, и с оружием. Вдруг фриц передумает и захочет устроить нам проблемы?
Утром 26 марта мы прибыли в Специю. Пришвартовались – и на выход, святая братия, командир и экипаж с вами прощаются и желают… Мы сопровождаем, как привыкли уже, в люке заминка – ничего, вряд ли вам еще когда-нибудь придется кататься на советской атомарине. Наконец и сам вылезаю наверх, на мостик, смотрю на берег, а там… Ну только оркестра и церковного хора не хватает!
Почетный караул – гарибальдийцы и наша морская пехота. Не в парадке – но все, что можно, начищено до блеска. И начальство здесь – и Владимирский, и Мехлис, еще какие-то чины, наши и итальянцы, замечаю и Маневича, и отца Серджио, и Кравченко. И Лючия тут же, меня увидела, уже рукой машет.
Я помогаю папе выбраться из люка, затем спуститься на палубу. Он оглядывается на берег, все видит и мгновенно принимает очень величественный вид, как король, возвращающийся в свои владения. Пока заводят сходни, вся святая команда уже оказывается на палубе. Они что, сейчас хором молиться будут? Нет, папа всего лишь осеняет «Воронеж» крестным знамением. Любопытно, по правилам их церкви, места, где ее глава побывал, какой-то ореол святости приобретают? А мне, в сталинском СССР, писать в анкете «о связях с иностранцами» – с папой римским? Ладно, сейчас на берег, миссия завершена – и больше всего, в награду, я желал бы отоспаться полсуток!
Первым на берег, как положено, сходит наш отец-командир, с рапортом Владимирскому как командующему советским Средиземноморским флотом. Затем на трап ступает папа, я за ним, страхую – и оступиться может, и пока что отвечаю персонально за него. Сразу у схода на берег уже ждет «комитет по встрече», все предельно серьезны – и Лючия там же, нимало не сомневаясь в своем праве присутствовать. Вид у нее, как у киношной Лары Крофт – камуфляжный костюм итальянского образца (очень удачный, такие и немцы носили, если везло достать), стянутый на узкой талии советским офицерским ремнем с кобурой, егерские ботинки, черный берет со звездочкой и ППС на плече. Мне рукой махала, затем папу узнала – вздрогнула и опустилась на колени!
Ну бисова девчонка! Я по-итальянски все ж не понимаю, когда быстро говорят – разобрал лишь, что она просит благословить, а папа ей:
– Поднимись, – и спрашивает: – Кто ты?
Так она, вместо того чтобы ответить (после уверяла, что от волнения слова произнести не могла), просто встала, меня обняла и голову положила на плечо! Папа улыбнулся, просто, как человек, а не глава церкви, и сказал:
– Дочь моя, этот рыцарь проявил чудеса храбрости, сражаясь за Святую Веру, с немногими сподвижниками истребив многочисленное войско слуг сатаны, он спас меня и братьев моих от лютой смерти. И будет ему за это высокая награда!
Как-то так – насколько я понять сумел.
Это что ж, нас уже благословили? Потому что папа дальше мимо проследовал, а Лючия у меня на шее повисла, никого не стесняясь! Смотрю, как с ним дальше наши и местные ручкаются, о чем-то говорят, гарибальдийцы с морпехами «на караул» взяли, пока вся компания мимо строя идет. И фотожурналисты тут же, даже кинооператора вижу! Завтра в «Правде» фото появится – а если и моя физиономия тоже, да еще с Лючией в обнимку? Не должны – понимают же, что секретность? Папе роскошный автомобиль пригнали, марки «бугатти», как мне Кравченко после сказал, для прочих еще пару легковушек попроще. Кому места не хватило, в «доджи три четверти» впихнули, ну и охрана, как подобает, БТР-«скаут» впереди, такой же замыкает, и еще четыре броневичка от итальянцев – вот удивительно, хороших танков делать не умеют, а колесной бронетехники изобилие, и вполне приличной на вид. Погрузились, отбыли.
Лючия на меня смотрит, как на святого. И говорит, что мы будем жить долго-долго и счастливо, так небеса указали. Валька, мимо проходя, усмехнулся – ну, ты, командир, попал!
Вечером сумел с Паолой переговорить, первая моя походная любовь здесь – рослая, фигуристая, синеглазая блондинка, типаж скорее скандинавский, чем итальянский. Спросил:
– Что тебе Лючия сказала, что ты от меня бегаешь?
Ответ услышал, выпал в осадок. Оказывается, всего лишь: «Еще раз возле него (то есть меня) увижу – вылетишь из Третьей Гарибальдийской, и только домой, ни один командир тебя в свой отряд не возьмет». А поскольку папа объявил, что убивать немцев или помогать другим их убивать, это во спасение души – и чем больше, тем вернее спасешься! – то все наши гарибальдийцы отмечены святым благословением, за это и после войны будут ценить и уважать.
– А быть изгнанным из рядов защитников Веры – это такой позор, все будут как на падшую смотреть. И никогда себе хорошего мужа не найду, не согласится никто!
Идейность прямо как у нас коммунизм! А если тот же папа завтра объявит нас проклятыми безбожниками? И рассобачимся, как с югославами в истории «там»?
На фронт бы скорее! И подальше, чтоб почтальон свихнулся, нас разыскивая. Хоть на Тихий океан, когда там с самураями начнется. Тем более давно мечтал себе настоящую японскую катану раздобыть.

Подводная лодка К-25. Специя, Италия, 27 марта 1944 года 
У входа в медизолятор бдили двое бойцов роты подводного спецназа. Вооруженные, к опасению Князя (корабельного врача Святослава Князева), – а вдруг случайный выстрел, а уж бой тут вести не дай бог. Что, с одним фрицем, в годах уже и безоружным, так справиться не сможете?
– Обижаете, тащ капитан-лейтенант, год на фронте, с оружием обращаться умеем. Чай, не новобранцы вчера из деревни. А по уставу положено именно так.
Комиссар госбезопасности 3-го ранга Александр Михайлович Кириллов приказал отпереть дверь. Вошел, обратился к пленнику, сидящему на койке:
– Как вы себя чувствуете, герр Рудински? Есть ли просьбы, замечания?
– А как еще я должен себя чувствовать, напрасно теряя время? – огрызнулся Рудински. – Вам я свои пожелания уже передал. Свяжитесь с вашим начальством, и пусть уже оно передаст в Москву, по указанному «адресу». Дальнейшее – не в компетенции корабельного контрразведчика.
– Тут вы ошибаетесь. Мои чин и должность соответствуют вашим – коль не верите, вот, могу удостоверение показать. Кстати, где вы так хорошо изучили наш язык – насколько мне известно, русских предков у вас не было, по крайней мере в ближайших поколениях?
– Скажем так, перед войной одно время был плотно связан с Гумбольдтовским институтом. И пришлось общаться с вашими эмигрантами, принадлежащими ко двору «государя императора» Николая Третьего.
– С вашей стороны было очень опрометчиво считать главными «экспертами» по нашей стране тех, кто оставил ее двадцать лет назад. И к тому же не беспристрастных в своих оценках.
– Могу ответить, как иные из наших военных – чего еще ждать от сумасшедшего ефрейтора? Комиссар ГБ 3-го ранга – это, насколько я понимаю, по армейской мерке, генерал-лейтенант? Если Сталин в прошлогодней реформе чинов сохранил вам преимущество перед армией на две ступени.
– Что поделать, наша служба и опасна и трудна, и как будто не видна, то есть куда менее почетна.
– Но насколько мне известно, НКВД и ГРУ у вас совсем разные конторы. А господин Кертнер…
– В момент разговора с вами в Риме исполнял наш заказ. Поскольку, вы согласитесь, что это вопрос больше политический, чем военный? А пару часов назад я получил из Москвы, с фельдкурьером, материалы по вашему и нашему делу. И дозволение товарища Берии принимать решение самостоятельно. Итак, я внимательно слушаю вас, герр группенфюрер.
– Что ж. Я оказался на острове, потому что действительно собирался вывезти папу, как приказал ваш человек в Берлине. Но ваши люди оказались быстрее.
– Положим, у нас не было полной уверенности, что вам по силе выполнить обещанное. Ну, а получив в свое временное распоряжение этот корабль и лучшую в мире спецгруппу, имея цель в пределах досягаемости, глупо было не попробовать самим.
– Но моим предлогом для возвращения в Италию было не это. В настоящий момент я, являясь особо доверенным лицом Гиммлера, выполняю его секретный приказ. Раскрыть заговор в среде военных с целью убийства фюрера. Причем предположительные фигуранты мне уже указаны, списком – и любопытно, что среди них исключительно те, кого можно заподозрить в прорусских симпатиях. В личной беседе со мной рейхсфюрер намекнул, что весьма вероятно, это преступление удастся, и нам надлежит лишь отомстить за него. Выводы сделаете сами, или подсказать?
– Да уж куда нам, сирым и убогим… Гиммлер решил слить Германию британцам?
– Вот тут конкретика мне неизвестна. Но знаю, что есть канал связи в Швейцарии – год назад мы пытались найти с вашими союзниками общий язык по поводу Полярного Ужаса, этого самого, на борту которого я нахожусь, – и расследованием этого феномена я занимался тогда. Но возможно, есть и другие – так что кого, куда и о чем конкретно отправили договариваться с англосаксами, сказать не могу.
– Кстати, что известно в рейхе про подводную лодку К-25?
– Специалистам известно, что это все же корабль, а не нечто сверхъестественное, во что верят многие, даже в кригсмарине. Но остается загадкой, как вам удалось добиться столь невозможных боевых качеств, особенно с учетом вашего отставания в химических технологиях. Знаю, что мой доклад вызвал усиленное внимание к разработке так называемого «крейслауф-двигателя» для субмарин, дизеля, или даже турбины замкнутого цикла, но результаты пока более чем скромны. Также мне известно, что в Торпедном бюро были проведены аресты, поскольку установлено, что торпеды, применяемые К-25, сходны с нашими «цаункениг». Но все попытки установить истину с помощью нашей довоенной агентуры полностью провалились. Еще полгода назад очень большие надежды возлагались на программу «Нибелунги». Но похоже, что результатами ее сумеют воспользоваться в лучшем случае англосаксы, а не мы.
– Что за «Нибелунги»?
– Широкая вербовка ваших людей на занимаемых вами территориях, прежде всего граждан СССР, особенно перспективными считаются прибалты и уроженцы Галиции. Также проводится и в лагерях военнопленных. Предполагается, что эти люди после будут призваны в вашу армию, привлечены для работы в военной промышленности, а кто-то и сделает карьеру, даже в вашем госаппарате. А после с ними выйдут на связь, использовав для разведки, диверсий, да просто как «агентов влияния». Лояльность этих людей обеспечена – их сотрудничество с нами, если вам о том станет известно, это приговор.
– Вы понимаете, что подобные обвинения против советских граждан требуют доказательств?
– К сожалению, у меня нет точных сведений. Но я могу указать, кто ими располагает, и где искать. Включая списки этих, завербованных.
– Да, будем благодарны. Это все?
– Нет! Есть гораздо более срочный и важный вопрос. Мне необходимо попасть обратно в рейх. Это и в ваших интересах тоже. И как можно скорее, пока у меня есть шанс замести следы.
– Поясните.
– Я имею выход на реальный, а не мнимый заговор. И фигуранты его, в числе которых например, сам фельдмаршал Роммель, слушать будут только меня. В то же время кое-кто из этих людей включены в список рейхсфюрера. Если я исчезну, велика вероятность, что назначенный моим преемником их изымет – а в гестапо трудно молчать. Вы хотите, чтобы германские войска на Одере дрались против вас с фанатичным упорством, ожидая пока их сменят англосаксы?
– А какой вам интерес?
– А вы думаете, в таком деле оставят живых свидетелей? Когда я буду рейхсфюреру уже не нужен.
– Ну так оставались бы у нас. Через пару дней вы будете в Москве, где с вами очень рады будут побеседовать серьезные люди.
– Осмелюсь просить вас отложить это на время после капитуляции Германии. У меня на то есть достаточно важные причины. Во-первых, моя семья – вряд ли они тогда отделаются концлагерем.
– Вы могли пропасть без вести на Санто-Стефании. Погибли в бою, тела не нашли.
– Вы прекрасно знаете, что в случае людей нашего ранга в первую очередь предполагают плен как наиболее худший вариант. Если нет прямых доказательств иного. Но даже если так – жену, положим, не тронут. А что будет с сыном? Я как раз собирался перевести мальчика в безопасное место, под свое крыло.
– Насколько нам известно, вашему «мальчику» уже двадцать девять лет, и он в чине обер-лейтенанта. Да еще и успел побывать на Восточном фронте.
– И после ранения под Москвой переведен во Францию. В преступлениях против вашего населения не был замечен. И он никогда не был фанатичным наци – и служит в армии, а не в СС.
– Вы понимаете, что если окажется, что ваш сын расстреливал советских военнопленных или сжигал русские деревни вместе с людьми, то он должен будет понести наказание?
– Я за него поручусь!
– Хорошо. Но вы сказали «во-первых». Есть еще причина?
– Можете мне не верить, но я действительно люблю Германию. И считаю, что сейчас как раз тот случай, когда быстрая капитуляция будет во благо, во избежание лишних разрушений и жертв. Вам тоже, кстати, будет выгоднее, чтобы заводы достались вам целыми, а города не были похожи на Варшаву. А так будет, если Германия станет полем боя уже между вами и англосаксами.
– Вы имеете сведения, что союзники намерены нарушить свой долг?
– По крайней мере, достоверно знаю, что здесь, в Италии, они вели против вас грязную игру. И могу передать вам документальные подтверждения. И указать на возможных свидетелей, если, конечно, они не успели сбежать. А также сообщить все, что мне известно об активно ведущемся сейчас американском проникновении на итальянский юг, используя связи мафии. Предполагается, что Неаполь и Сицилия восстанут против нас, но и против вас тоже. А высаженные американские войска – поддержат. Мне самому приходилось допрашивать пойманных инсургентов, и они кричали мне в лицо: «Завтра придут янки и вышвырнут и вас, и коммунистов ко всем чертям!»
– А вы не хотели бы служить в проанглийской Германии?
– Я же сказал, велика вероятность, что там я буду просто трупом. Но допустим, что… Даже если англосаксы захотят держать Германию как щит против вас, они максимально ее ослабят, чтобы не повторилось того же, что в тридцать девятом. Вы собираетесь забрать лишь Кенигсберг, ссылаясь на двухсотлетней давности договор вашей царицы Елизаветы. А они мало того что приберут Эльзас с Лотарингией и Шлезвиг-Гольштейн – так еще, скорее всего, разорвут нас на множество независимых земель. Ведь мелочь в сумме может быть таким же пушечным мясом, как и единая Германия – но в отличие от нее, вовсе не иметь своей общей воли, а послушно идти туда, куда укажет британский или американский фельдфебель. Ну и лично мне служить в тайной полиции какого-нибудь великого герцогства или все же Германии это разница большая. Повторяю, я свой выбор сделал – и готов его отработать.
– Ну и как технически вы предполагаете свое возвращение домой? И как объясните там свое отсутствие?
– Надеюсь, вы сможете без огласки переправить меня в указанное место на швейцарской границе? Где с той стороны есть люди, обязанные даже не рейху, а лично мне. А как я оттуда попаду во Францию и что будет после, это мои проблемы. Здесь же в Италии я, благодаря секретности своей миссии, был известен под другим именем. Впрочем, вы очень мне поможете, если некоторые указанные мной лица в течение самых ближайших дней станут жертвами нападения партизан. Точно знаю, что если не у вас, то у ваших друзей в сутанах есть для того большие возможности. Окончательно же я должен быть на швейцарской границе через три дня, иначе скрыть следы будет очень проблематично. Я все сказал – решение за вами.
– Что ж, может, мы и пойдем вам навстречу. Но потребуется время, чтобы все подготовить, хотя бы один день, или даже полсуток. Мы тоже не заинтересованы тянуть, хотя бы потому, что К-25 может получить приказ выйти в море, а на берегу сохранить ваше инкогнито будет труднее. Но тогда, пока вам все равно нечем заняться, не откажите написать все, что вам известно об итальянских делах, вашей агентуре и обо всем прочем, что могло бы быть нам полезным. Бумагу вам сейчас принесут.

Москва, Кремль, кабинет Сталина, 28 марта 1944 года 
Войну за существование СССР мы выиграли. Теперь идет война за его интересы.
Личная библиотека Сталина насчитывала свыше десяти тысяч томов (исторический факт). Причем на страницах многих из них были карандашные пометки, сделанные его рукой. Теперь к этому прибавилось еще несколько тысяч, в электронном виде, оказавшихся на компьютерах пришельцев из будущего (кто усомнится, пусть попробует представить, сколько и чего может быть на ноутбуках экипажа подлодки, уходящей в автономку, где нет и не может быть Интернета). Вычтем сугубо техническую, имеющую ценность для специалистов (как, например, у корабельного врача оказался «Опыт советской медицины в Великой Отечественной войне» в тридцати пяти томах!), а также художественную, написанную до 1944 года. Все равно останется немало – и товарищ Сталин нередко уделял часы отдыха (в знакомой нам истории отводимые на просмотр советских и иностранных фильмов) прочтению литературы «из будущего». Что-то он бросал, лишь составив впечатление о книге и авторе. Что-то откладывал, наметив найти время после. Что-то приказывал срочно распечатать, просто перефотографировав с экрана, печатающих устройств из будущего было всего два экземпляра, и их берегли для особо важных случаев. Ну а что-то по прочтении просто припечатывал в уме клеймом «бред». К чести потомков, такого было немного.
Да, проповедуй Суворов-Резун в этом времени, он бы точно получил срок за троцкизм! Это ведь Иудушкина идея-фикс – пинками загнать все человечество к счастью! Он же, Сталин, желал по сути того же, но не спеша, всему свое время – когда-нибудь и в США будет социализм, вот только глупостью было бы сейчас форсировать события, снимая ресурсы с более перспективных направлений. Касаемо Европы же – бесспорно, будущий соцлагерь должен включать «страны народной демократии» из той реальности, поскольку проверено опытом, развал же этого лагеря в конце восьмидесятых был вызван прежде всего слабостью и крахом «проекта СССР», а не внутренними причинами. Хотя, конечно, никакой ФРГ тут не будет, одна ГДР, уж мы позаботимся! И более жесткий контроль, чтобы не было ничего похожего на венгерские события 1956-го, ведь предупреждали же мы этого идиота Ракоши по-хорошему, когда надо было власть употребить, а он закусил удила. Попробовал бы так поступить глава союзной республики, мигом бы слетел с поста впереди собственного визга! С Югославией тоже вопрос, слишком товарищ Тито норовист и властолюбив, ну тогда он нам совсем не товарищ, и что с того, что он единственный, кто может объединить и удержать народную Югославию – вопрос, а нужна ли она нам единой? Если там веками существовали отдельно Сербия, Черногория, Хорватия, Македония – кстати, последнюю уже прибрали болгарские товарищи, уверяя, что нет такой нации «македонцы», а есть «западные болгары», благо что и язык почти одинаков! Ну а Чехословакии в этой истории не будет вообще, поскольку и не было такой страны до 1918 года. В той истории нашей ошибкой в Словацком восстании было то, что мы попытались подчинить повстанцев чехам – забыв, что словаки их недолюбливали еще до войны и считали угнетателями, в результате значительная часть восставших разбежалась по домам, не желая воевать за восстановление довоенного чехословацкого государства. Здесь же мы отнеслись с должным уважением к фразе: «День восстания был первым днем словацкой государственности», и в результате словаки, даже не освободив еще до конца свою территорию, попросились республикой в состав СССР – отчего бы не уважить?
Социализм не на штыках – лишь там, где к нему готовы. Как в Северной Италии (но не Южной), где вполне созрели предпосылки для социалистического государства. Но, к сожалению, не во Франции, несмотря на формально мощную компартию, не имеющую, однако, в отличие от итальянских соседей, общенационального авторитета: товарищ Тольятти – это очень уважаемая в Италии фигура, а Морис Торез кем был в той истории – помилованный де Голлем дезертир! И тем более не в Испании, черт бы побрал янки, успевших запустить там свой проект «коммунистов-антисоветчиков» – именно так: коммунисты – и категорически враждебные СССР и советскому строю, зато ориентирующиеся на США, искренне не считая Штаты империалистической державой! Но с Испанией еще будет отдельный разговор.
Будет две Италии? Зато не будет никаких двух Корей, когда мы туда доберемся. Потому что никакой «южнокорейской» нации не существует в природе – в отличие от югоитальянской, где даже язык свой. Но с Азией пока разговор отдельный.
Мы приходим и укрепляемся лишь там, где нас готовы принять. За одним лишь исключением – север Норвегии. Если Финнмарк еще можно назвать прорусским, там этнических русских много, то Лофотены – это куркульско-кулацкое гнездо, к тому же под сильным влиянием англичан! Но товарищ Лазарев привел убедительные аргументы. Так что за Нарвик мы будем стоять насмерть: в конце концов, а что это за страна – Норвегия, про которую еще сорок лет назад никто и не слышал? Ну а недовольные поедут осваивать берега Таймыра, если не подальше.
Мы никогда не будем для Запада хорошими. Впрочем, по его меркам, таких нет вообще – достаточно взглянуть, как в той истории США поступили с Британской империей. Каждый другому – волк, сильного уважают, слабого сожрут и захватят его территорию. Значит – нельзя быть слабым!
Они будут грозить нам армадами бомбардировщиков и атомной бомбой? Но еще неизвестно в этом варианте истории, у кого Бомба появится раньше. А против их самолетов – «капиталисты сами продадут нам даже веревку, на которой мы их повесим», надо постараться и здесь получить от них двигатели, «дервент» и «нин». А то от «гоблина», который мы сторговали у них за Варшаву, пользы мало, слишком сырой. Зато у нас есть двигатели с крылатой ракеты потомков – по их утверждению, версия от того же мотора, что был на Миг-21. Хотя тут большие трудности будут с материалами, а главное, с технологией.
Сталин усмехнулся, вспомнив найденную в электронной библиотеке потомков книгу «Реактивный прорыв Сталина». Как создавалась советская реактивная авиация – да, мы и в той истории шли на пределе, ускорить что-то почти нельзя! Почти – один момент все же есть. У реактивного двигателя есть такое очень неприятное явление, как помпаж – а если говорить в более широком смысле, неустойчивая работа компрессора. С этим намучились уже на этапе высотных поршневых, пытаясь сделать эффективный турбонаддув. И не могли понять, отчего турбокомпрессора, нормально работающие на стенде, на земле, на малых высотах, не развивают мощности на большой высоте, для которой они, собственно, и предназначены. В той истории лишь американцам удалось решить эту задачу, путем огромного перебора вариантов. Здесь же потомки принесли очень эффективный метод расчета, причем не компьютерный, достаточно лишь планшета, карандаша и логарифмической линейки. Позволяющий по малому числу экспериментальных точек рассчитать итоговый вид многомерной функции, даже нелинейной, даже если какие-то параметры не числовые, а качественные, ступенчатые! Там эта методика появилась, когда уже широко использовались ЭВМ, и не получила распространения – здесь же она оказалась очень востребована! Причем там с ее помощью считали как раз устойчивость работы компрессоров газовых турбин! Что позволило, уже в нашей истории, товарищу Доллежалю рассчитать нагнетатель для мотора высотного «Яка». А может ли эта методика считать не только компрессора?
Оказывается, может. Но, как было написано в докладе, считающийся автором (а кого еще было вписать?) старший лейтенант-ракетчик из экипажа потомков настоятельно просил товарищей ученых дать теоретическое обоснование! Аргуметируя – метод, как любой другой, имеет свои границы, вне которых не может быть применен. И установить эти пределы может лишь теория – «я же их не знаю, работая чисто практически, и боюсь, что мне придется отвечать за ошибку, вызванную неправильной постановкой задачи». Справедливо – ученые-математики уже изучают, результат выдать пока не успели. Но ведь сказанное не к одной математике относится?! Любое учение, правило, методика, согласно диалектике, справедливо в каких-то пределах. Это касается и общественных наук тоже?!
Да, Горбачев, Ельцин и прочие были мерзавцами и предателями, но писал еще Маркс в «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта»: не может быть такого, чтобы один мерзавец сбил с пути целую нацию, если нация не была готова его принять! Не было идеи – вернее, идея социальной справедливости, наверное, не утратит актуальности и в двадцать первом веке – но не было уже ни программы, ни организации, ни личности, чтобы эту идею вести, а партия в идейном смысле превратилась в клику начетчиков, о которых предупреждал Ленин: «выучить одни лозунги, не зная ни теории ни практики». И он, Сталин, если честно признаться, был лишь хранителем идеи, но не ее творцом. Он умел держать штурвал на курсе, не понимая, что курс уже не совсем отвечает изменившемуся миру. А потомки просто закрепили руль и ушли пьянствовать в каюту. И корабль разбился на камнях – когда окончательно потерялись ориентиры, маяки, и никто уже не понимал, куда плыть и зачем. И он, товарищ Сталин, был в этом тоже виноват – хотя не решился бы сказать этого никому, – потому что сам выбросил за борт всех, кто посмел хоть чуть усомниться. А что будет, когда он уйдет?
И как отличить смену курса, вызванную новыми условиями, от злостного оппортунизма? Уже упомянутый «антисоветский коммунизм» после даст ядовитую ересь «еврокоммунизма». И плюньте в лицо тому, кто говорит, что в спорах рождается истина – может быть, это и имеет место в академических беседах научных светил, но в политике цель всегда – ошельмовать оппонента перед массами, смешать его с грязью и добиться результата, нужного тебе. А ведь выход есть!
Что там говорил товарищ Грамши о «бархатной революции»? И у него есть интересная теория, что коммунистам вовсе не нужна монополия власти – борьба с оппозицией, разумеется, легально-парламентской, играет конструктивную роль. Проверка практикой, учет требований народа – выразителями каких-то его интересов могут быть и оппозиционеры – и накопление опыта. Значит, придется все же итальянским товарищам дать больше свободы – ну, а мы понаблюдаем со стороны, как это будет у них получаться.
И – кадры решают всё! Присмотреться к возможному преемнику – тут интересен товарищ Пономаренко. Или Машеров. Правда, второй молод слишком, но это недостаток проходящий, году к пятьдесят шестому будет уже терпимо. Но может быть еще кто-нибудь – вот только однозначно не Брежнев! Он хорош на посту главы союзной республики, но ни в коем случае не генсека – слишком мягок и хочет всем угодить. И главное, никаких «национальных» группировок! Никаких «нацкомпартий», по крайней мере внутри СССР – зачем нам будущие рассадники сепаратизма? А Украине – особое внимание.
Хотя нет теперь у нас Украинской ССР. Есть российский Крым, как и Донецк, Ворошиловград – эти области с русским населением, одолженные Лениным Украине в двадцать втором, вернули в состав Российской Федерации. Есть Украинская Автономная ССР – бывшая Украина в границах до 1939 года. И есть Галицийская ССР, никакого отношения к Украине не имеющая, бывшая окраина Австро-Венгерской империи, отдельная национальность, свой язык (западный суржик сильно отличается от того языка, на котором говорят, например, на Полтавщине). И судя по тому, что потомки рассказывают про некоего Ющенко и прочую подобную сволочь, проявили мы там к бывшим бандеровцам недопустимую мягкость. Теперь – не дождетесь!
Есть информация, что Черчилль надеется на «авторитетной международной конференции» по вопросу послевоенных границ взять за основу положение на начало войны, то есть на 1 сентября 1939 года, ну а все прочее – будем решать, кому и по какому праву. Так вопрос, Германия Австрию, Чехию, Мемель присоединила когда? И отчего именно 1 сентября – давайте уж тогда Версальский мир. А лучше, сославшись на прецедент, провести референдум, как население решит… ну а мы позаботимся, чтобы на наших территориях оно решило правильно.
По крайней мере, в будущем соревновании с англосаксонским миром у СССР будут намного лучшие «стартовые условия». И знание. Уже не столько о конкретных событиях, как о тенденциях развития послевоенного мира.
А товарищ Сталин ничего не забывал.

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М., 1964 (альт-ист) 
Сейчас я хочу ответить на вопрос, до сего дня задаваемый военными историками, – можно ли было взять Берлин в конце февраля-марте 1944 года?
Как командующий Первым Белорусским фронтом могу сказать – нет. Войска устали и понесли потери в Кюстрин-Зееловской битве, израсходовали большое количество боеприпасов. Против нас также играла начавшаяся распутица, противник же мог пользоваться автострадами и железными дорогами – напомню, что перешив путей на нашу колею восточнее Одера, по всем необходимым нам направлениям, был завершен лишь к середине марта. Кроме того, мы имели сведения, что в Померании немцы накапливают значительные силы, готовясь нанести нам фланговый удар, начни мы наступление. Напомню, что Германия еще располагала мобилизационным людским ресурсом, а мощная германская промышленность, несмотря на бомбардировки немецких городов англо-американской авиацией, почти не пострадала и вполне могла обеспечивать вермахт вооружением.
Наиболее уязвимой стороной немцев была уже ощутимая нехватка квалифицированного командного состава и обученных солдат. Но на бумаге немецкие войска, занявшие оборону на Одерском рубеже, выглядели очень внушительно, численно даже превосходя бывшее у них до Зееловского сражения. Гораздо позже, в ходе нашего наступления, выяснилось, что танковые дивизии в Померании, будучи только что сформированы, еще проходили боевую подготовку, личный состав их в большей части не служил прежде в танковых войсках или был почти необученными новобранцами, в технике, а особенно в артиллерии и автотранспорте, имелся значительный некомплект. Что позволило некоторым историкам утверждать, что германское командование вообще не имело плана флангового контрнаступления, поскольку силы, выделенные для этого, совершенно не соответствовали задаче.
Могу возразить, что в нашем планировании, на наших штабных картах, эти дивизии числились полноценными боеспособными соединениями! И мы хорошо помнили, как в ходе Зееловской битвы подобные фланговые удары по правому берегу Одера, нанесенные с обеих сторон, могли поставить наши войска на плацдарме в исключительно опасное положение. А недооценивать противника еще на этапе планирования бывает смертельно опасно.
И, хотя с Зееловских высот был виден свет пожаров в Берлине, совершенно невероятно, чтобы можно было быстро взять этот большой и сильно укрепленный город даже в конце марта, когда в состав его гарнизона входили кроме бывших там в апреле еще пять армейских дивизий. Если даже при обороне его силами галицийских изменников, фольксштурма и ПВО, бои в Берлине затянулись на десять дней. При том что наши войска в районе Берлина, вырвавшись вперед, не имели бы поддержки с флангов. Подводя итог, могу сказать – да, с учетом современных знаний о силах противника и их реальной боеспособности, вероятность успеха была. Но во-первых, в тот момент мы никак не могли этого знать, а во-вторых, за планирование операции с вероятностью, а не уверенностью в победе ставят неудовлетворительную оценку слушателю любой военной академии на экзамене. И не было причин настолько спешить!
Сторонники наступления в феврале-марте приводят главным аргументом то, что в этом случае Советская армия имела возможность встретиться с тогда еще союзниками не за Рейном, а уже на французской территории. А наиболее горячие головы утверждают, что у нас был шанс взять и Париж! Заявляю, что задача наступления вглубь Франции даже не ставилась нашим войскам и в более позднее время! В то же время факт нашей встречи с англо-американцами примерно у франко-германской границы показывает правильность расчетов Ставки, установившей именно такие сроки.
Следует также учесть, что к концу марта были перемолоты последние оставшиеся у немцев значительные силы люфтваффе, в боях над Зееловским плацдармом. Ряд танковых частей вермахта, еще в феврале снятых с Одера и направленных пожарной командой на Западный фронт, уже был сточен там до полной потери боеспособности. В то же время Первый Белорусский фронт успел получить большое число новой техники – как танки Т-54-100 и новейшие машины ИС, поступающие в тяжелые танковые полки взамен КВ-54.В тылах фронта удалось организовать полигон для эффективного обучения экипажей. Была значительно усилена артиллерия, особенно крупных калибров. Развернута аэродромная сеть с искусственным покрытием (металл). Войска отдохнулии пополнились до штата.
Все было готово для наступления на Берлин. И никаких сомнений в успехе уже быть не могло.

Север Франции, под Амьеном, 26 марта 1944 года 
Михаель Виттман стоял на башне танка и обозревал в бинокль будущее поле боя.
Забавно, но танк был русский, Т-54. И получил его Виттман благодаря налету «рус фанер», на марше от Зеелова к Берлину. Две или три тени возникли над колонной, совсем низко и почти бесшумно, как летучие мыши, высыпали по нескольку десятков кумулятивных ПТАБов и исчезли прежде, чем приданный батальону «фирлинг» начал беспорядочную пальбу. В итоге сгорели три «штуга» и «пантера», потери положено было восстановить, и на ремонтном заводе в Берлине Виттман увидел этот русский танк. Подорвался на мине, но повреждения ходовой минимальные, сумели вытянуть и привести в боеспособное состояние.
И ведь он, Виттман, сначала не хотел брать этот трофей! После того, как посидел в Т-54 на местах командира, наводчика, мехвода. Эти русские, как спартанцы – все у них до предела аскетично и тесно, а усилия на рычагах непривычно велики. Из плюсов же была мощная пушка, почти не уступающая 88/56 «тигра», к ней подходили бронебойные снаряды от русских зениток, трофеев сорок первого года – хотя конечно, нестандартный боеприпас доставлял проблемы. И конечно, необычно толстая броня, да еще под большим наклоном, так что снаряд легко шел на рикошет – защита лучше, чем у «тигра», и это на среднем танке! По ходовым качествам надо было бы погонять на танкодроме, – но Виттман не раз видел, как такие же Т-54 буквально танцуют на поле боя: с полного хода короткая остановка, выстрел, резкий поворот, сбивая противнику прицел и подставляя свою лобовую броню или ныряя в облако дыма. Хотя у этой машины дымовые гранатометы отсутствовали, снятые за ненадобностью – боеприпасов к ним не было. Также и рация была заменена на стандартную немецкую, а вот оптика осталась прежней, явно не цейсс, но заметно лучше, чем на ранних русских Т-34.
В общем – «тигренок». Повезло и с мехводом, унтер-офицер Финке был танкистом со стажем, застал еще Францию и самое начало русской кампании, был ранен и комиссован, а сейчас, по новым правилам, возвращен в строй. Воевал он на «тройке», что тоже было удачей – те, кто был знаком лишь с «тиграми» и поздними версиями «пантер», где передачи переключались буквально двумя пальцами, причем не требовалось включать-выключать главный фрикцион, вряд ли сумели бы привыкнуть к более примитивному русскому управлению, требующему еще и немалой силы. Впрочем, усилие на рычагах было терпимым – не то что у Т-34 начала войны, когда водителю надо было напрягать спину и давить коленом, здесь физически здоровый человек вполне мог справиться одной рукой. А маневренность у русского танка оказалась просто изумительной, как и проходимость – грязи, в которой вязли «тигры», он просто не замечал.
Весь февраль немецкий фронт у Гавра еще кое-как держался, упруго подаваясь назад, но часто огрызаясь контратаками, иногда даже успешными. Приходилось участвовать и 101-му батальону, потери за все время составили восемь машин, за три десятка уничтоженных «шерманов» и «кромвелей». Американцы не умели взаимодействовать танками и пехотой настолько же хорошо, как немцы, и в последний год русские – и потому внезапный огонь из засад оказывался против них эффективным. Но даже если удавалось нанести англосаксам урон, развить успех своей атакой удавалось очень редко. И постоянная усталость – поскольку днем передвигаться по дорогам и вообще находиться на открытой местности было невозможно по определению, проклятые «джабы», истребители-бомбардировщики, гонялись даже за одиночными повозками и мотоциклистами, то передислокации, пополнение топлива и боезапаса, происходили ночью, а затем наступал очередной боевой день – и если стоя в резерве в тылу можно было выспаться, то на передовой спать приходилось урывками, на закате и перед рассветом. Но храбрые дойче зольдатен держались, и потери янки и англичан были, пожалуй, не меньше, если не больше!
Оборона вокруг плацдарма рухнула первого марта. Никогда еще Виттман не видел такого количества самолетов в небе, и это был враг, а истребители люфтваффе не появлялись вообще! Немецкие позиции были буквально перепаханы, сровнены с землей градом снарядов и бомб – и лишь после этого американцы пошли вперед, неудержимой лавиной, почти не встречая сопротивления. Руан был взят четвертого марта, немцы беспорядочно отступали. Сильнейшей стороной германской армии до сего времени была логистика, когда все необходимое для боя всегда оказывалось в нужном месте в нужное время, теперь это было невозможно, преимущество здесь перешло к американцам. Спасало лишь то, что американская пехота, по меркам ветеранов Восточного фронта, была откровенно слаба, и что американские командиры низового звена, до полкового уровня, заметно уступали немцам. А еще изобилие живых изгородей, где так удобно прятать фаустпатронщиков, и минометы, бывшие на этом театре самым эффективным противопехотным оружием. Но авиация просто душила! Над Зееловскими высотами Виттман видел ожесточенные воздушные бои, люфтваффе отчаянно пыталось вырвать у русских победу. Возле Руана немецкие самолеты были замечены – счесть по пальцам одной руки. А «тайфунов» и «тандерболтов» становилось все больше, хорошо хоть не было ничего похожего на русские бипланы, бомбящие ночью прямо по огоньку зажженной сигареты – в темноте летали лишь бомбардировщики, на цели в тылу. В итоге, начались перебои со снабжением, чего раньше все ж не было, даже ночью не всегда удавалось полностью дозаправиться и пополнить боезапас, у тыловых объяснение было обычное – железнодорожную станцию разбомбили, перегружали на автомашины, едва проскочили в объезд, на шоссе разбит мост, все дороги в воронках.
Два дня назад пришел приказ, совместно с 17-й танковой дивизией нанести контрудар. При выдвижении на исходный рубеж совершено неожиданно наткнулись на англичан – деревня, через которую был указан маршрут движения, оказалась занятой британскими танкистами. Это было удачей, что Виттман в предрассветных сумерках первым сумел различить угловатые коробки «кромвелей», стоящих вдоль улицы колонной. Чертова русская оптика! Хотя в остальном «тигренок» оказался выше всяких похвал, наилучшим образом подходя именно для роли головного дозора или разведки – передвигаясь по любой местности, любым дорогам или вовсе без них гораздо быстрее батальонной колонны. И в состоянии уцелеть во внезапном боестолкновении, а не сгореть в первые же секунды, как легкие машины. Неожиданно полезным было и то, что вид Т-54 сильно отличался от немецких танков, хорошо знакомых англичанам и американцам. Вот и тогда британский часовой на въезде в деревнюлишь махнул рукой с фонариком, вместо того чтобы сразу поднять тревогу.
– Бронебойным заряжай! – скомандовал Виттман. – Удрать не успеем, расстреляют, придется драться. Вперед, и с нами бог!
Там было еще что-то на обочине, «виллис» или легкий броневик – оказалось под гусеницами раньше, чем Виттман успел рассмотреть. Не было слышно за ревом танкового дизеля, успел часовой кринуть или выстрелить, в следующую секунду ударила пушка. С ходу, с тряски – и снаряд угодил не в головной, а в следующий за ним танк, британцы стояли друг за другом, как на расстрел. Дистанция быстро сокращалась, выстрел, выстрел, выстрел – очередной «кромвель» вспыхнул от прямого попадания снаряда всего с двадцати метров! Почему они стоят, даже не пытаются сопротивляться? Да они же без экипажей – вот британцы выскакивают из домов, перебегают улицу, пытаются заскочить в танки – из пулемета по ним, патронов не жалеть! Шевеление справа, за забором, летит граната, слава богу, не под гусеницу, мимо!
– Финке, вправо, дави их!
Страшный удар в борт башни, но броня не пробита, рикошет!
– Финке, разворот на месте! Башню вправо!
Один из «кромвелей», мимо которого мы проскочили, развернул башню, стреляет. Выстрелы одновременно, но английский снаряд пролетел мимо, может даже в каких-то сантиметрах, а мы не промахнулись, горит англичанин!
Последний «кромвель» они тогда уничтожили, когда тот выполз впереди на перекрестке откуда-то справа. Британцы просыпались и становились готовыми к бою, игра становилась смертельно опасной – да сколько их тут? Тут удачно нарисовался поворот налево, с улицы в поле, в темноту – спасение!
Они уходили прочь, а в деревне жарко горело не меньше десятка «кромвелей», взрывались боеприпасы. Только сейчас Виттман почувствовал, что в танке невозможно дышать. У всех германских машин была продувка ствола компрессором после выстрела, у русских был эжектор на стволе – но что было делать с гильзами, источавшими густой белый дым? Пришлось открыть башенные люки, и заряжающий, надев толстые брезентовые рукавицы, поспешно выбрасывал гильзы вон. А Виттман думал, что он скажет оберштурмфюреру Хюббнеру, замещающему его в батальоне – отчего не поспешили на помощь, был ведь шанс уделать этих британцев полностью и бесповоротно! Хотя целая танковая рота, расстрелянная без малейшего своего урона, это тоже отличный результат!
Семнадцатая дивизия к назначенному сроку так и не подошла. Утром узнали, что она на марше попала под бомбовый ковер на перекрестке дорог, теперь англосаксы ночами иногда бомбили и так, по маркерам, сброшенным «тайфунами». Зато поступил новый приказ – выбить британцев из этой самой деревни. Хотя было очевидно, что завтра ее сдадут – но хотя бы нанести противнику ущерб.
И вот сейчас Виттман, осторожно выдвинувшись почти до гребня холма, осматривал поле будущего боя. Там еще чернели коробки сгоревших танков, одиннадцать штук. Но живого и невредимого противника было гораздо больше – и кажется, на этот раз там были не только «кромвели», но и «шерманы», и много пехоты. А в батальоне осталось шестнадцать танков – два «кенига», один «ягдтигр», два «тигра», шесть «пантер», четыре «штуга» и «тигренок», и это с учетом того, что было еще одно пополнение, после Берлина! К вечеру наконец прибыли какие-то ошметки 17-й дивизии – еще два десятка «пантер» и «четверок», неполный дивизион легких гаубиц, батальон бронепехоты, самоходно-зенитная батарея. Командир, штандартенфюрер Клингенберг, был в свое время легендой панцерваффе – в сорок первом он захватил Белград, имея всего один разведбатальон дивизии «Рейх».
– Решились идти засветло, – сказал он после рапорта Виттмана об обстановке, – после того налета, я приказал тряпье, старую резину поджечь, чтобы был дым, так и стояли на дневке, на виду у британского воронья, будто подбитые. Однако же после обеда они снова бомбили – может, что-то заметили, а может, просто бомбы некуда было бросить. И мы решились – один черт, стоя сожгут или на ходу! По пути еще раз налетели, но зенитчики выручили – хотя полдесятка машин потеряли, но и одного англичанина приземлить удалось.
Надо было атаковать – а пространства для маневра не было. Поле размокло, и даже «пантеры» могли двигаться по нему с трудом, надрывая моторы – «четверкам» и «штугам» было легче, ну а «тигренок», как было сказано, грязи и не замечал. Зато «тигры» вообще не могли сойти с дороги. И еще было очень плохо, что у артиллеристов оказалось совсем мало снарядов. Оставалось еще время… странно, даже на русском фронте Виттман никогда не испытывал меланхолии перед боем, только злой решительный азарт! Но сейчас в голову лезли всякие неприятные мысли – вроде той, что семьдесят лет назад по этим же полям и холмам шли лавиной непобедимые гренадеры великого Мольтке, и французы отступали огрызаясь – но на каждый их выстрел пруссаки отвечали десятью и надвигались, втаптывая лягушатников в грязь… а вот теперь и мы в точно таком положении, и одиннадцать британцев, сожженных вчера, и два, три раза по столько же, что сгорят сейчас, если нам повезет, ничего по большому счету не изменят! Похоже, что Германияпроиграла эту войну – но не думать об этом, вообще не задумываться, что будет дальше, а честно исполнять свой долг!
– Вашему танку, штурмбанфюрер, особая задача, – сказал Клингенберг, – проскочить по полю вперед, поставив дымзавесу. Тогда и мы сумеем подойти вплотную. Рейх надеется на вас – удачи!
И была красная ракета, и команда вперед. И внезапный огонь навстречу, гораздо более сильный, чем с немецкой стороны. Британцы хорошо подготовились, подвешивая над полем боя осветительные «люстры», становилось почти так же светло, как днем. «Тигренок» летел по полю, оставляя густой черный хвост непроницаемого дыма. В первую минуту англичане по нему даже не стреляли, решив, что танк горит – затем разобрались и сосредоточили огонь не меньше чем полудюжины стволов.
Будь у Виттмана даже «кениг», его бы сожгли, не дав пройти и половины пути. Но русский танк оказался очень вертким и подвижным, даже на грязном поле, а Финке был хорошим мехводом, он бросал «тигренка» влево, вправо, притормаживал, резко рвал вперед, не давая пристреляться. К тому же большое количество стрелявших мешало и англичанам, наводчики путали разрывы свои и соседей, не могли скорректировать прицел.
Это были не «кромвели»! Наведя оптику на блеснувшую вспышку выстрела, Виттман различил силуэт, похожий на «шерман», но гораздо крупнее и с более длинной пушкой. До цели осталось метров шестьсот, можно было уже достать врага самому! Короткая остановка – прицел, выстрел – и лишь искры из скошенной лобовой брони американца, ответный снаряд пролетел в полуметре над башней «тигренка». Снова вперед, в сторону, «бронебойный заряжай, короткая!» Если нельзя взять их в лоб, то, может, бить по башне, вдруг это окажется слабым местом, как у русских Т-44? Из американца рванулось пламя, взорвался боезапас, этот готов!
Виттман так и не узнал, что в этом бою ему довелось встретиться с самым опасным противником панцерваффе на Западном фронте – тяжелыми самоходками «слаггер», их 90-миллиметровые пушки по баллистике не уступали орудию «кенига». И что появление здесь, в «британской» зоне, 607-го противотанкового батальона 3-й американской танковой дивизии было как раз следствием его собственной ночной атаки, весьма напугавшей британцев. Ирония судьбы была в том, что решись немцы наступать немедленно, у них были все шансы на успех, их встретило бы лишь полтора десятка «кромвелей», примерно равноценных «четверкам», американцы прибыли лишь под вечер.
Виттману удалось подбить еще одного «юбер-шермана», как назвал он своего противника, в марте сорок четвертого «слаггеры» были для немцев еще практически не известны. Затем снаряд ударил в борт, пробил броню и разорвался в боевом отделении. Виттману, как и всему экипажу, повезло умереть мгновенно, даже не поняв, что случилось. Американцы расстреливали замерший танк, пока не сдетонировал боекомплект. Русский Т-54, занесенный судьбой на французское поле, был учтен как «машина неопределенной марки», а танковый ас панцерваффе Микаэль Виттман был включен в реестр немецких потерь как пропавший без вести, его тело так никогда и не было найдено и захоронено.
Утром на остатки 101-го батальона и 17-й дивизии обрушились две тысячи бомбардировщиков (так официально указано в документе, возможна ошибка, приписали лишний ноль). Но для немцев уже не имело значения, две тысячи или двести – когда американцы пошли в атаку, им навстречу не раздалось ни одного выстрела. Генерал Паттон записал в дневнике – когда одна из воюющих сторон может бросить тысячи тяжелых бомбардировщиков в поддержку каждой своей дивизии, победа в войне обеспечена! Амьен был взят американцами 1 апреля. До бельгийской границы оставалось пятьдесят километров. Успешное наступление – это снабжение, и значит, требовались порты – одного Гавра уже не хватало. Нужны были Гент и Антверпен – чтобы успеть в Германию до того, как русские снова придут в движение от Одера на запад. В Объединенном штабе союзников на этот раз не было иллюзий в несокрушимости германского Одерского рубежа, в отличие от Вислы и Днепра. Спор был лишь на тему – после русские остановятся на Эльбе или сразу на Рейне?
А этого допустить было никак нельзя – чтобы у Сталина не сложилось преувеличенное мнение, кто внес наибольший вклад в победу в этой войне.

Лондон, 27 марта 1944 года 
Старая добрая Англия праздновала победу.
Немцы пока еще не капитулировали? Но уже было очевидно, что Германия долго не продержится! На востоке лорд Маунтбеттен должен был вот-вот взять Суэц. Во Франции немцы отступали к Парижу. Испания капитулировала – вернее, о том пока шли переговоры, но было ясно, что Гибралтар вот-вот вернется под власть британской короны! Наконец, Италия перестала быть союзником рейха, получив русское вторжение на свою территорию, так что потомкам римлян явно не до марша к Кейптауну – а это значит, что и африканские колонии скоро снова окажутся под британской рукой. И очень возможно, с прибылью – если после той войны Германия потеряла Танганьику и Юго-Западную Африку, перешедшие, конечно же, к Британии, как к наиболее достойному владельцу, то отчего Франция, полноправный союзник Еврорейха, должна сохранить какие-то свои заморские владения? Вы считаете, что колониальная система себя изжила, став убыточной? Может быть, но это вопрос ближайших десяти-пятнадцати лет, вот году к 1960-му и решим… И в самом деле, зачем нам нести бремя прямого управления этими территориями, если достаточно забирать прибыль, оставляя туземцам самим решать свои проблемы?
Именно такие разговоры велись в британских аристократических кругах. В отличие от простонародья, не могущего подняться выше примитивной радости, что «Адольфу приходит конец». Но любой джентльмен, в силу своего положения обязанный грамотно судить о государственной политике, неминуемо должен был задать себе простой вопрос – а что с этой войны получит Британия? Если ничего или слишком мало – то зачем мы вообще воевали? И кто ответит за столь вопиющую политическую ошибку, кто возместит британским гражданам их убытки?
Два достойных джентльмена, бывшие в этот вечер в доме на Даунинг-Стрит в кабинете, обставленном в строгом викторианском стиле, бесспорно принадлежали к высшему обществу. На столе между ними стояла бутылка армянского коньяка. А джентльмены рассуждали о высоких государственных делах.
– Бэзил, каждый раз, когда русский диктатор присылает мне коньяк, случается что-то пагубное для Британской империи. Проливы, Варшава, Нарвик. Наше поражение – да, я не побоюсь этого слова! – на переговорах в Ленинграде. Греция и Балканы, удержать которые в нашей орбите будет крайне проблематично. Я даже в Италии не уверен! Эти грубые тевтоны поступили совсем не по-имперски, ну зачем им было расстреливать короля со всей семьей?! Где мы теперь возьмем для Италии законного монарха? Который мог бы править железной рукой, загнав на место всех левых. Прямо хоть дуче оставить в роли диктатора – разумеется, под нашим внимательным руководством.
– Коммунисты, с русскими за спиной, такого не примут. Идея-фикс русской политики – будущее Европы решится на послевоенной конференции, но до того все, причастные к преступлениям нацистов, должны понести самую суровую кару. А таковыми, по ряду обстоятельств, в подавляющем большинстве оказываются те, кто мог бы быть нам союзниками! И если Сталин не дурак, а пока он показал себя изрядным политиком, совсем не похожим на фаната мировой революции – то он не выведет из занятых им стран свои войска, «пока там не установится порядок», то есть не укрепится прорусский режим. Мы ведь поступили бы точно так же?
– Бэзил, мы же белые люди! С давними имперскими традициями – нести свет цивилизации отсталым народам. Русские же это просто варвары, по какому-то недоразумению внешне схожие с людьми! Это ведь чисто варварская черта – постоянно мешать всем, кто хочет установить в мире порядок. Безусловно, полезная, когда этот кто-то наш враг. Но я надеюсь, что нового Гитлера не появится – до конца этого столетия по крайней мере. Так что примите от меня истину, о которой пока необязательно знать публике: сейчас наш враг номер один – это русские, а не уже обреченные гунны! И вся реальная политика Британии должна будет строиться исходя из того!
– Не так все просто, Уинстон. В драку легко влезть, но из нее куда сложнее выйти. Я очень внимательно просмотрел материалы, что вы мне дали – и комментарии к ним от нашей команды гениев. Дело не только в том, что русские оказались неожиданно сильны – они непонятны! Стереотип видеть их могучим, но тупым и неповоротливым увальнем-медведем – ну а теперь представьте, что с него вдруг спала шкура, и он оказался совсем другим зверем, быстрым и ловким, как леопард, и в то же время умным? Кстати, анализ происходящего в России не показал у них сейчас избыточной силы – скорее, умение дьявольски хорошо распорядиться тем, что есть! Начиная от кадровой политики – очень многие перестановки в их армии и госаппарате, непонятные на тот момент, впоследствии оказываются очень удачными, становится ясно, что это как раз те люди, которые там и должны быть, вот только кто мог знать о том заранее? О науке и промышленности русских информации меньше – но немногое, что есть, позволяет сделать далеко идущие выводы. Так установлено, что новейшие русские радиолокаторы как минимум не хуже наших – и это при том, что их отставание всего три года назад, в начале войны, было огромным! А самонаводящиеся торпеды, ставшие очень неприятным сюрпризом для немцев и по боевым качествам намного превосходящие германский «цаункениг» – как русским удалось заставить акустическую головку работать на сильношумящей парогазовой торпеде? Отрывочные сведения о ракетных самолетах-снарядах, прицельно попадающих по кораблю или береговой цели? Замечу, что все это может быть следствием все той же кадровой политики, ведь сказал же Сталин: «Кадры решают всё». Ну а теперь представьте, что могут натворить гении, заранее поставленные в благоприятные условия и обеспеченные ресурсом – если их гениальность была замечена безошибочно? Что стоит хотя бы их прорыв в искусстве – «Индиана Джонс» и последующие того же рода? Возможно, что русским удалось открыть какую-то методику в психологии или психиатрии – то ли раннее выявление гениев, то ли их производство на потоке. Так что прежде чем обозначать себя врагом русских, я бы очень рекомендовал вам разобраться, с чем же мы в действительности имеем дело!
– Я еще не сошел с ума! И когда это Британия воевала против русских в одиночку? Вполне можно напустить наших кузенов, тем более что и они должны будут очень скоро понять – им и русским в этом мире тесно.
– Фрэнки не согласится. По крайней мере, пока не разбита Япония.
– А вы думаете, это затянется надолго? И если британские газоны подстригали триста лет, то что стоит подождать еще полвека, даже столетие, до краха России? И капля точит камень – проверенный инструмент, УСО, расформировано не будет. Координационный штаб антинацистской революции народов Европы – легко перестроить в такой же антироссийской. Механизм отработан – если раньше нашим расходным инструментом были хивинский хан, бухарский эмир, дикие горцы Кавказа и всякие там поляки, то теперь станут жители Галиции, Прибалтики, крымские татары, кого там еще русские обидели? Для начала можно принять у себя их эмиграцию, «борцов за свободу родины от русского гнета», затем сделать научное открытие о древности великой эстонской цивилизации, злодейски раздавленной на взлете дикими славянами. Ну а дальше – миф заживет собственной жизнью, когда в него поверят! Что я вам рассказываю, Бэзил – так ведь мы делали много раз! С теми же поляками, норвежцами – а всяких туземцев стравливать между собой нам сам бог велел!
– Русские могут пригодиться в будущем. Когда мы и кузены должны будем определиться, кто первый, кто второй…
– Мое глубокое убеждение – нет! Для этого они, как вы заметили, слишком непредсказуемы. И могут быть привлечены лишь в качестве британской колонии де-факто, к этому состоянию приближалась Российская империя перед той Великой войной.
– А после пришли большевики, примерный аналог наших «железнобоких». И все придется начинать сначала.
– Ну, если те события у нас были в огромной степени личной заслугой Кромвеля, то одна пуля или кинжал могли бы крупно изменить историю. Или же есть хороший рецепт управления толпой, называется демократия. Со сборищем посредственностей договориться намного проще, чем с одной личностью. Зато посредственности, как правило, бывают благоразумны, не могут сговориться меж собой против вас и не терпят в своей среде слишком выдающихся, а значит, опасных.
– Тогда, Уинстон, для нас идеальным был бы распад России на множество суверенных демократических республик. Этакая Латинская Америка на периферии Европы – рынок сбыта наших товаров, источник ресурсов, дешевой рабочей силы и пушечного мяса. Мне проработать вероятность такого варианта и пути его достижения?
– Буду благодарен. Но сейчас я позвал вас не за этим. Что вы может сказать о политических последствиях бегства папы из немецкого заключения к русским?
– В Италии – для нас хуже, чем есть сейчас, уже быть не может. Насколько мне известно, на севере все лояльные нам фигуры выведены из игры, и что прискорбно, этот Тольятти, русская марионетка, позиционирует себя как опору порядка, что привлекает к нему даже часть бывших сторонников короля. А на юге этот идиот и мясник Дослер с успехом искореняет любую оппозицию – и прорусскую, и нашу. Кузены, правда, преуспели – но к этому их каналу мы подключиться не можем никак. Или у СИС есть свои люди среди чикагских бандитов? Впрочем, если бы и были… Эту власть категорически не приняли бы на севере! С точки зрения буржуа и пролетариев Турина или Милана, южане – тупая деревенщина под властью высокомерных и спесивых донов. А так как на юге к северянам относятся с полной взаимностью, то предвижу, что будущая история Италии обещает быть веселой – конец монархии, да еще вторжение безбожных коммунистов!
– Шансы объединения Италии под властью дружественного нам или кузенам Юга?
– Очень невелики. Это будет насквозь искусственное образование, сдерживаемое лишь силой. Южане захотят мстить за многолетнее унижение и понимают, что, при равных возможностях, северяне оставят их далеко позади в смысле карьеры, доходов, выгодных мест. Следовательно, можно ждать объявления южанами себя истинными итальянцами, ну а прочих вторым сортом – такой рейх в миниатюре. А учитывая особенности южного правосудия и партизанский опыт северян, там начнется такое, что ирландские фении покажутся примерными бойскаутами. И это если русские окажутся нейтральными, что невероятно.
– Но тогда, Бэзил, можно поступить наоборот. Пусть Тольятти забирает и юг – а мы будем поддерживать борьбу сицилийских патриотов за свою свободу и независимость!
– Перспективно. Но продолжу. Я не верю в долгосрочный союз папы и коммунистов, слишком разные политические силы. Но сейчас папа, хотя бы ради приличия и своего же авторитета, должен будет сделать несколько шагов навстречу Сталину. Касаемо Франции – можно ждать, что де Голль, когда все же туда войдет, встретит поддержку населения гораздо более полную, чем если бы папа был хотя бы в стороне. Наибольшие проблемы будут в Испании – в зависимости от степени договоренности русских со Святым Престолом. Самое худшее, что может случиться – это переход Франко не просто в антигитлеровскую коалицию, а непосредственно на сторону СССР. Тогда как минимум Гибралтара нам не видать. А как максимум – все наши интересы в Средиземноморье остаются в прошедшем времени. Если все северное побережье попадает, в разной степени, под советское влияние – да и с Алжиром вопрос, все ж не колония, а департамент Франции! И к кому тогда отойдет Ливия – к Северной или Южной Италии? Что тогда остается – Египет, Тунис, Марокко? Это британским преобладанием в регионе назвать никак нельзя!
– Что ж, Бэзил, я решил. Наш Второй фронт в Средиземном море станет для нас столь же важным, как западный театр войны. Особенно с учетом того, что силы противника там сильно уступают нашим, а значит, можно ожидать быстрых и значительных успехов! Скорейшее продвижение по африканскому берегу, с запада и с востока – и решительная экспедиция нашего флота с отрядом десантных сил. Мальта, Пантеллерия, затем Сардиния, Балеары, Корсика – мы не можем допустить, чтобы эти территории достались кому попало! И действовать надо быстро, пока у русских там нет значительных военно-морских сил, а итальянский флот небоеспособен. Думаю, что Адмиралтейство сумеет быстро и детально проработать план операции, ничего не упустив?

Роммель Э. Солдаты пустыни / пер. с нем. Л.,1993, 1970 (альт-ист) 
Это была бесполезная победа на ненужной войне.
Много позже, когда мне уже в годы моей службы в Фольксармее ГДР приходилось много общаться с русскими генералами, я услышал от них, что «вы, немцы, хорошо умеете выигрывать сражения, но совершенно не привыкли прежде задать вопрос, а нужны ли эти битвы были вообще. И оттого у вас не получается выигрывать войны».
Но о какой победе в войне могла идти речь, когда фельдмаршалыдолжны были подчиняться ефрейтору? Который, обладаякакой-то темной, колдовской волей и звериным чутьем ситуации, сумел увлечь за собой Германию – но, оставаясь не больше чем ефрейтором, так и не понял, когда надо было остановиться. Присоединение Австрии, Судет, Мемеля было насущным желанием германского народа, несправедливо ограбленного и униженного подлым Версалем. Польская кампания также была восстановлением справедливости, ответом на унижение германской нации спесивыми панами – погромы и убийства двадцатого года. Разгром Франции был реваншем за Версаль – и при всей гнусности нацистского режима, следует помнить, что войнуобъявили французы, причем они имели восемь месяцев для беспрепятственной мобилизации и развертывания своей армии, так что кампания сорокового года была все же честным поединком, где вина Германии лишь в том, что ее противник оказался менее искусным в военном деле. Летом сорок первого года ефрейтор, остановись он в этот момент, имел бы все шансы войти в историю вторым Бисмарком, одним из успешнейших и величайших германских политиков, объединившим вокруг Германии всю континентальную Европу. Но ефрейтору слава полководца показалась больше, чем гений политика, и он вообразил себя Наполеоном – забыв, что именно русский поход стал смертельным ударом для корсиканца, хотя многие германские генералы предупреждали об этом. И с этого дня Германия была обречена!
Я скорблю о миллионах русских и немцев, погибших в угоду англосаксонским интересам – ибо теперь неопровержимо установлено, что именно Англия и США сделали все, чтобы план «Барбаросса» стал реальностью. И, вопреки традиционному принципу считать эти страны в числе победителей, я настаиваю на том, чтобы включить их в число главных виновников войны – по крайней мере не меньших, чем Германия! Также не подлежит сомнению – продолжи германская армия свое наступление на восток в тридцать девятом, англичане и французы как минимум остались бы нейтральными, не оказав России абсолютно никакой помощи – а как максимум вступили бы в войну на стороне Германии, чтобы принять участие в разделе территории СССР.
Потому лично я горжусь тем, что в этой войне мне довелось сражаться почти исключительно с подлинными врагами России и Германии. Франция, затем Африканский корпус, Суэц, Багдад, Лиссабон. И в этих битвах Германия не знала поражений! Британцы, трехкратно превосходящие мои войска, отступали в панике, их десятикратного превосходства хватило лишь на то, чтобы остановить меня под Эль-Аламейном, а после был бросок на Багдад, так далеко на восток не удавалось дойти и Бонапарту! Но судьба Германии решалась как раз в эти дни, далеко на севере, в русских лесах и степях. Я вспоминаю пленного британского офицера, которого я сам допрашивал в Каире, имя его уже стерлось из моей памяти, но я не могу забыть его презрительный взгляд: «Вас бьют какие-то русские, что же будет, когда вы столкнетесь с лучшими войсками империи, так что мой плен – это нелепый случай». И признаюсь, что лишь в Италии я понял, какой страшный противник русские, разозленные и научившиеся воевать.
К весне сорок четвертого было уже очевидно, что Германия эту войну проиграла. Но оставалась еще надежда на сколько-нибудь приемлемый мир. Именно ею объясняется позиция моя и моих друзей, вступивших в контакт с представителями русской разведки, но честно продолжающими выполнять свой солдатский долг, пока не достигнута окончательная договоренность. Это была позиция равного партнера, которого должно уважать – а не предателя, исполняющего чужую волю. Мы служили Германии, а не были «агентами Сталина», что бы ни утверждал сэр Уинстон Черчилль в своих мемуарах. Клянусь своей честью, что никто из нас не получал никакого «русского золота» или иного вознаграждения! Лишь спасение Германии было нашей наградой.
Здесь я хочу рассказать о судьбе германских солдат самых западных фронтов. В Марокко у Касабланки была развернута 1-я итало-германская армия генерала Мессе в составе трех корпусов, насчитывающая девять дивизий. Немецкий контингент был представлен 801-й и 999-й легкими дивизиями, и даже в первую из них был включен один итальянский берсальерский полк. Фронт проходил в тех же местах, где двадцать лет назад длилась многолетняя Риффская война испанцев и французов против диких горских племен. Почти сплошные горы с редкими долинами, пустынями в предгорьях, дорог и источников воды мало, европейской цивилизации практически нет, она вся была сосредоточена в приморской полосе, занятой американцами. Особенности театра исключали сплошную линию фронта и использование масс техники, зато огромное значение приобретали разведывательно-диверсионные действия и бой малых групп. Именно под такую тактику создавалась 999-я дивизия, получившая редкое в германской армии название «стрелковой».
До февраля-марта сорок четвертого здесь шли бои местного значения, хотя временами очень ожесточенные. Сложилась обстановка, схожая с Португалией, когда итало-германской армии не хватало сил вырваться с гор на приморскую равнину, при превосходстве противника в артиллерии и авиации и хорошо подготовленной им обороне. Как командующий ГА «Лузитания» могу утверждать, что имея такие же силы, как под Лиссабоном, я сумел бы ликвидировать касабланкский плацдарм – но выделить дополнительные войска на столь удаленный фронт Германия уже не могла. Мы могли лишь удовлетворяться тем, что связываем часть сил янки ине позволяем им развернуть наступление на восток. И ждали – заключения мира.
Следует отметить сложившуюся в 1-й армии атмосферу боевого товарищества. Немцы и итальянцы вместе прошли долгий и славный боевой путь и относились друг к другу с должным уважением. Что имело решающее значение после событий в Риме. Также сыграло роль, что большинство солдат 999-й и 801-й дивизий были южногерманцами, а значит, католиками – и обстановка удаленности от дома, быть вместе перед лицом врага. Потому никаких неприятных эксцессов не было, хотя дружбы тоже прибавить не могло.
Восьмого марта Мессе прислал мне доверительное шифрованное сообщение – о том, что он и его подчиненные приняли решение признать Итальянскую Народную республику Тольятти, оставшуюся после расстрела нами королевской семьи единственной законной властью в Италии, что было подтверждено и католической церковью. Не желая проливать кровь боевых товарищей, он предлагает германским военнослужащим эвакуироваться из Африки и обещает, что не будет при этом вести против них никаких боевых действий, если они также не покажут враждебности. Показательно, что это сообщение было послано мне, а не Кессельрингу, бывшему номинально прямым начальником над Мессе – но, в отличие от меня, никогда не сражавшемуся с ним рядом.
Мной было дано согласие. К которому впоследствии с пониманием отнеслись и в Цоссене, ОКХ не хуже меня понимало, что альтернативой будет гибель наших дивизий без всякой пользы, в то же время во Франции и на Альпийском фронте остро не хватало войск! Генерал Хильденбрандт, командир ХХХ корпуса, взял на себя командование импровизированной корпусной группой во время ее марша к Сеуте. Большой неожиданностью и неприятностью было то, что Испания открыто перешла в лагерь врагов Еврорейха. В итоге Сеуту пришлось брать штурмом – к счастью, потери были невелики. В дальнейшем испанскому коменданту, гарнизону и населению было предложено сохранять спокойствие и порядок на время, пока германские войска не отплывут во Францию – в противном же случае Сеуте придется испытать самый жестокий оккупационный режим, с казнями и взятием заложников. К чести сеньора коменданта и его офицеров, неприятностей не последовало, и Хильденбрандт не нашел повод не сдержать свое слово. Эвакуация происходила с 15 по 20 марта, на французских и реквизированных испанских транспортах, под прикрытием кораблей германской Средиземноморской эскадры – так как Марсель и Тулон 17 и 19 марта подвергались интенсивным авиаударам, а вблизи итальянского побережья были замечены русские подводные лодки, то конечным пунктом первоначально оказались не названные французские порты, а Аяччо на Корсике.
Высадившись, наши африканские дивизии неожиданно оказались на острие боевых действий. Возмущение, уже переходящее в континентальной Франции в открытый пожар, здесь, на Корсике, имеющей древние бунтарские традиции, на тот момент привело к полному исчезновению даже видимости германской оккупационной власти, кроме как в нескольких городах, таких как Аяччо, и то в дневное время. Итальянцы на Корсике и соседней Сардинии также склонялись к признанию власти коммунистов – на Сардинии они даже пытались разоружить немецкий гарнизон, 1006-ю бригаду (два батальона, артдивизион и рота штурмовых орудий). То, что этого не случилось, целиком и исключительно заслуга двух генералов: Фриндолина фон Зенгера, представителя Кессельринга при штабе Бассо, командующего итальянскими войсками на Сардинии, и итальянского генерала Мальи, в нарушение приказа своего же начальства, с помощью батальона чернорубашечников захватившего город и порт Аяччо с узлом связи, обеспечив как высадку 801-й и 999-й дивизий, так и прибытие с Сардинии 1006-й бригады во главе с Зенгером, едва успевшим сбежать от итальянского ареста.
Прибытие на Корсику в общей сумме двадцати тысяч хорошо обученных немецких солдат, с бронетехникой и артиллерией, резко изменилоситуацию в пользу Германии. Причем важным оказалось то, что в 999-й дивизии были именно специалисты «малой войны», привычные к действиям в горах. К 1 апреля все итальянские части, отказавшиеся подчиниться германскому командованию, были разоружены, а французские макизары, с частью перебежавших к ним итальянцев, были загнаны в горы Монте-Чинто и успешно истреблялись. Но, в связи с исключительной угрозой на русском Альпийском фронте, 999-я дивизия была отозвана мной во Францию. Из-за чего на Корсике установилось равновесие, немецкие войска контролировали побережье и прибрежные города, партизаны сидели в горах внутри острова – и так продолжалось до заключения мира.
Этих храбрых немецких солдат не было дома, когда решалась судьба Германии. И напрасными оказались все их победы и пролитая кровь. Ничто, кроме памяти и славы, не напоминает сейчас о тех германских победах в Африке. Но в этом нет вины солдат.
Особенно печальна была судьба 801-й дивизии, которая была разоружена французами. Презренные лягушатники, так и не познавшие на этой войне побед, поставили храбрых немецких солдат, как и их командующего генерала фон Бройха, перед выбором – или десять лет службы в Иностранном Легионе, или суд по обвинению в расправе с корсиканским мирным населением. Выбор был очевиден – и были Алжир, Чад, Сомали, Индокитай, причем немецкие подразделения старались не жалеть. Фон Бройх погиб в битве за Сайгон. И едва один из десяти немцев через обещанные десять лет вернулись домой.
Бесполезные победы, геройство в чужой и ненужной войне. Где истинны лишь воинская честь и боевое товарищество. Славный боевой путь – в сражениях ради чужого интереса.
Знал ли я тогда, что всего через десять лет мне придется снова воевать в тех же местах, имея союзниками русских и евреев? А противниками будут те, кто воевал под моим началом в Арабском Легионе, и опять англичане – которые должны будут заплатить за все!

Лев Маневич, Этьен. Ла-Маддалена, остров и военно-морская база у северного побережья Сардинии, 30 марта 1944 года 
Адмирал Да Зара был похож на персонаж из «Капитального ремонта» Соболева – «их превосходительство» Российского Императорского флота. В бытность мою красным командиром Гражданской, приходилось мне общаться с подобными типажами, хотя и не в адмиральских чинах и большей частью сухопутных. Но флотские, оставаясь кастой до самой революции, отличались от армейцев лишь доведением до крайности всех отличительных черт.
Аристократ. Породу издали видать, как у британского лорда. Что не всегда синоним барства – встречались среди них и такие, кто готов был жизнь положить за служение. Но всегда у них грань – «мы», кто историю творит, и прочая толпа, которую должно вести. Пастыри, возможно, что и в хорошем смысле – свое стадо защищать. Пережиток далеких времен, когда малое число таких воинов-рыцарей сражалось, а прочие были у них на подхвате. Что этих рыцарей и сгубило с приходом новых времен и новых правил, «когда страна прикажет быть героем – у нас героем становится любой». Энтузиазм масс – это мало того, что страшная сила сам по себе, так еще и подпитку наверх дает – «благородия» Гражданской, с которыми я воевал, и храбры были, и умелы – но зашорены чересчур и соображали медленнее, мы их по кривой всегда обходили, против их правил. И решительности им не хватало – Руднев варяжский, о котором статья была в «Морском сборнике» к сорокалетию того боя, лучший пример.
Долетели мы благополучно. Святые отцы не подвели, договорившись с адмиралом предварительно, и нам дали знать, Да Зара ждет. И вот, с аэродрома близ Ливорно взлетает курьерский «бостон», не торпедоносец, а переоборудованный в почтовый, с грузопассажирской кабиной вместо бомбоотсека – комфорт, конечно, не тот, что на Ли-2, зато куда безопаснее, скорость на двести километров больше, вооружение мощнее. До половины пути нас сопровождали истребители, на широте Рима они повернули назад. «Мессы» так и не появились – впрочем, их и над Аппенинами почти что нет, и выбили многих, и с бензином у немцев сейчас трудно – в Германии его уже из угля делают, а в Италии лишь то, что привезут, нефтяных скважин на Аппенинах нет. Есть что-то на Сицилии, но мало, а иракская нефть и прежде шла в Рейх с большими затруднениями, а теперь накрылась окончательно.
Что и к Седьмой дивизии Да Зара тоже относится. Закончится мазут – и будут его крейсера прикованы к пирсам.
Почетного караула в нашу честь выстроено не было. Не те фигуры я и отец Серджио – хотя, пожалуй, святого отца сейчас можно за врио кардинала-камерленго (первого зама папы по разведке и безопасности) считать, по крайней мере на территории Италии. Тем более что сам папа вчера вылетел в Москву – с кем он там будет договариваться и о чем, то государственные дела, мне неизвестные. А нас от самолета повезли разместиться и привести себя в порядок, не было у нас времени обозревать знаменитые коралловые пляжи острова и изучать архитектуру «маленького Парижа», как иногда называют городок Маддалена, всего через час мы уже стояли перед адмиралом. Без свидетелей – поскольку я по-итальянски говорил свободно, переводчик не нужен.
Дворец-палаццо, занятый даже не штабом дивизии, а училищем морских кадетов. В зале полутьма, так кажется после солнца снаружи. На стенах картины, тематика не библейская, а военно-морская – ну, это общее для всех морских штабов и училищ. Адмирал жестом предложил нам сесть – кресла не кожаные, а резные деревянные, наверное еще времена Медичи помнят. И задал дежурный вопрос:
– Господа, с кем имею честь? – обращенный больше ко мне – надо думать, отец Серджио был для адмирала фигурой известной.
Я протягиваю свои верительные грамоты. Текст на русском, на итальянском и подпись: «И. Ст.». А ведь по сути это означает, как в старые времена, «полномочный посол в ранге министра» с правом принятия политических решений. Посол великой державы СССР, самой сильной сейчас на европейском континенте.
– И что же вам угодно, синьор Кертнер?
– Ваш ответ, синьор адмирал, – говорю я. – В Италии, после расстрела немцами королевской семьи, есть лишь две политические силы, претендующие на власть: Временное правительство Народной Республики Италия во главе с товарищем Тольятти, признанное и поддержанное Советским Союзом, а также Святым Престолом, и так называемая Социальная республика Муссолини, союзник Германии, ведущая войну против собственного народа. Вероятно, вам известно, как немцы на юге Италии относятся к мирному населению. И лишь отсутствие у них в настоящий момент незанятой военной силы объясняет то, что вас не трогают – пока.
– Добавлю от лица Святой церкви, – заговорил отец Серджио. – Вы и большинство ваших людей – это правоверные католики. И церковь считает своим долгом предупредить, что непричинение вреда слугам дьявола, немецким нацистам, не говоря уже о любом сотрудничестве с ними, это грех, могущий погубить душу. А любой поступок немцам во зло – это истинно богоугодное дело. Известно ли вам, что Адольф Гитлер приказал в своей гордыне и служении силам Тьмы, чтобы все верящие в Иисуса Христа принесли особую присягу, тем самым признав оного Гитлера выше Господа нашего? Так я спрашиваю вас, синьор адмирал, что значит ваше молчание – в битве сил Света с адовым воинством никак нельзя остаться в стороне! Или ваша истинная вера подвергается сейчас испытанию сомнением?
– О сомнении речи быть не может, – ответил Да Зара, – но я хотел бы получить разъяснения. Какова позиция церкви по отношению к русским безбожникам?
– О каких безбожниках идет речь? – спрашиваю я. – Те, кто двадцать лет назад разрушали церкви и убивали священников и монахов, сейчас объявлены в СССР вне закона как последователи Троцкого, врага советского народа. Православная церковь у нас очень уважаема и неприкосновенна. И как вы можете заметить, в Стране Советов с недавних пор весьма почитается память славных предков – погоны в армии, ордена Суворова, Кутузова.
– Однако же отчего правительство Тольятти называется «временным революционным»?
– А вы полагаете, синьор адмирал, что в военное время можно провести демократические выборы в авторитетные для всего народа органы власти?
– В Польше вы пошли и на это.
– И до сих пор наши солдаты вылавливают по лесам недовольных. Зато в Болгарии, Румынии, Венгрии роль подобной «временной» власти играют законные монархи, которых никто не собирается свергать. Очень может быть, что и в Италии такой властью остался бы король, если бы его не расстреляли немцы.
– Монархи – это временная власть?
– Это уж как после решит народ. Если ему захочется и дальше терпеть самодержавие, то так тому и быть. Синьор адмирал, слова товарища Сталина – мы не отказались от идеи мирового коммунизма как самого справедливого общественного строя. Однако мы несем его лишь туда, где нас ждут и готовы принять, и никак иначе. Практика же «советизации на штыках Красной Армии» признана порочной и наказуемой. Естественно, мы потребуем, чтобы в странах, куда мы вошли, для коммунистов не допускались притеснения, и были установлены такие же права, как для всех прочих партий. Это будет справедливо, поскольку именно коммунисты показали себя как наиболее непримиримый враг германского фашизма – а среди эксплуататорских классов и партий очень многие запятнали себя сотрудничеством с оккупантами, что даже на взгляд Святой церкви есть смертный грех. Ну а после – пусть будет честная и легальная политическая борьба, в которой народ сам выберет свой путь. Мы видим свой долг лишь в том, чтобы обеспечить при этом должный порядок.
– Что ж, синьоры, хоть я не коммунист и никогда им не буду – но могу заверить, что с немцами и дуче мне тем более не по пути. Однако я хотел бы получить гарантии, для себя и своих людей, за которых несу ответственность.
– Какие особые гарантии вам нужны, синьор адмирал? Товарищ Тольятти призвал всех итальянцев, кто не запятнал себя преступлениями на службе у нацистов и желает служить Народной Италии, принять участие в войне за свободу Отечества. Рим пока не освобожден, и кровь невинных жертв жаждет отмщения.
– Но мне известно, что дивизии королевской армии, перешедшие к вам на службу, подверглись переформированию и проверке. А кто-то из офицеров был арестован и даже расстрелян.
– Строго по приговору суда и за конкретную вину на службе у немцев или за пролитую народную кровь в январских событиях. И число их было очень невелико, едва один из сотни. Причем в состав трибунала входили представители Церкви.
– Вы ведь русский, синьор Кертнер? А ведете переговоры от лица «суверенного» правительства Тольятти?
– Военное время, синьор адмирал. Все подчинено интересам скорейшей победы. Ну а поскольку именно Советская Армия и Флот – это главная сила, сражающаяся с нацизмом на территории Италии, то логично, если ей пока и будет принадлежать право командовать.
– Входит ли в ваши планы оккупация Сардинии?
– Нет. Советское командование заинтересовано получить здесь – опять же, до конца войны – лишь аэродромы и места базирования флота. Сухопутные войска будут переброшены на остров только в случае, если ваши силы не гарантируют оборону от возможного немецкого десанта.
– Я подумаю над этим. Но полагаю, что проблем не возникнет. У немцев на Сардинии всего одна бригада против целого корпуса генерала Бассо, в оперативном подчинении Супермарины. Причем Бассо, как и я, уверен в повиновении своих солдат.
– Тогда вопрос, как скоро вы, синьор адмирал, будете готовы принять наших офицеров связи? И направить своих в Специю, в главную базу флота?
– Как можно скорее, синьоры. Ведь в ваши планы, насколько я понимаю, не входит, чтобы Сардиния стала объектом претензии англичан? Что же касается немецкого вторжения – то думаю, Гитлер не настолько сошел с ума, чтобы отправить и свой Средиземноморский флот вслед за Арктическим?
И адмирал Да Зара бросил на стол газету, судя по тексту испанскую. Вид базы Специя с одного из ближних холмов – и хорошо узнаваемый силуэт подводной лодки К-25 у причала.

Лазарев Михаил Петрович. Подводная лодка К-25, Специя, 31 марта 1944 года 
Ну вот, не было печали – снова шпионские игры!
А всем своим – вставление фитилей. Отчего недосмотрели? А что делать, если, по особенностям географии, здесь вокруг бухты холмы, в хорошую оптику (длиннофокусный объектив) хорошо все разглядеть можно? Вот шпион и разглядел. При чем тут испанская газета? Так оказывается, «жандарм» товарищ Кириллов просветил, в эту войну испанские «папарацци» вовсю пользовались своим нейтралитетом в Европе, пролезая во все дырки. Причем сами они чаще всего шпионами не были – информацию перекупали уже в редакции испанских газет. Был даже анекдотичный случай, когда одну и ту же газету одновременно пытались взять под контроль две серьезные конторы, то ли янки и британцы, то ли разные отделы английской разведки, на самом верхнем уровне разруливать пришлось. И немцы тоже могли – но в нашем случае маловероятно, они бы фото до публикации не допустили. А вот на британцев, как сказал Кириллов, это похоже – посмотреть, какая реакция с нашей стороны будет.
Ну а как передать, никаких проблем. Фототелеграф был изобретен еще в двадцатые, и при европейском капитализме вполне был доступен для частных лиц, в отличие от СССР (где тоже применялся, уже перед войной, для передачи макетов газетных листов, чтобы ночью в Москве утвердили, утром во Владивостоке отпечатали). И здесь, в воюющей Италии, из Милана или Турина вполне можно было отправить снимок в Швейцарию, связь работала, как в мирное время. Ну а у швейцарцев каналы связи с внешним миром были точно, в Англию вряд ли, но в Испанию без труда. Так что можно теперь ожидать, что в британском справочнике Джена в очередном выпуске появятся наконец достоверные фото русской «моржихи», а не тот уродец, что нарисовали в сорок втором, с трехорудийной башней от крейсера «Киров» и авиакатапультой позади рубки.
А как эта задача решалась на севере? Комплект маскировки (прихваченный нами из 2012 года, все ж в сирийский портпланировалось зайти), при котором на месте лодки издали видна какая-то совсем непрезентабельная баржа. Так в Полярном остался – знаю, что по образу и подобию было сделано еще несколько экземпляров для СФ, а сюда перебросить не подумали.
– Так вы, товарищ Лазарев, обязаны были поднять этот вопрос! – сердился Мехлис. – Даже если в штабе недосмотрели. Впрочем, они тоже будут наказаны!
А отчего не обеспечили охрану и патрулирование? Ах, было – но от другой угрозы? Вы, товарищи Смоленцев и Кравченко, правильно решили, что три-четыре километра с горы вполне дострелит, например, 81-мм немецкий батальонный миномет, корабль не потопит, но людей побьет, пожар устроит. И посты на дорогах и тропах, моторизованные и пешие патрули, были в первую очередь нацелены на немецкую разведывательно-диверсионную группу или банду фашистского отребья. И какая, на ваш взгляд, должна быть численность такой бандгруппы? По уставу, на переноску одного миномета с запасом мин требуется шесть человек, если пешим порядком – или один автомобиль типа «виллиса» или пикапа, тут справятся и двое-трое. Но одного миномета явно мало, нужен минимум взвод, а лучше батарея – и кто-то еще должен быть в прикрытии. Итого два-три десятка пеших, или десяток-полтора на двух-четырех автомашинах. Товарищ Смоленцев, тут места очень даже обжитые, фермы, деревни стоят, и население к нам дружественное – какая вероятность, что столь приметная банда осталась бы незамеченной? А вот один человек с фотоаппаратом – это очень легко! И неприятностей нам от этого будет не меньше, чем от минометного обстрела!
Да, недооценивали мы предков! Даже я думал отчего-то, что в этом времени фотоаппараты – это такие гармошки с пластинками, а ведь первый компактный пленочный «Лейка» появился в Германии в 1934-м, в СССР выпускался под маркой ФЭД, а после войны, чуть измененный и улучшенный – «Зоркий». И был это аппарат вполне совершенный, имеющий почти все, что привычно нам до цифровых фотокамер – и сменные объективы, и наводку на резкость по дальномеру. И фототелеграф (он же бильдаппарат, он же факс) казался нам гораздо более поздним изобретением. А навыки чеченской войны, на которой если не сам Брюс успел побывать, так те, кто его учил, однозначно предупреждали, что с господствующих высот следует бояться именно обстрела! Вот и искали прежде всего группы (подобное оружие – коллективное) с чем-то дальнобойно-стреляющим, а безоружного одиночку, если он не выглядел явным чужаком, могли и не задержать.
Так теперь, надо думать, бойцы Третьей Гарибальдийской бригады народных карабинеров свирепствовать будут – постороннему по холмам лучше вообще не ходить! Ну, кроме местных жителей, которым иначе никак. А нам что делать – срочно комплект маскировки сооружать?
Товарищ Мехлис действовал решительно. В тот же день неподалеку от нас встала на якорь баржа. И рабочие базы, итальянцы, начали из досок, фанеры и брезента сооружать подобие нашего «Воронежа» – округлый корпус, высокая рубка, плавник стабилизатора в корме. Конечно, сходство получилось очень условным – но если смотреть с высоты или издалека, да еще ища сходство с фотографией, то вполне можно было перепутать. В дополнение, была усилена ПВО базы, и прежде не слабая – прибыло еще несколько мобильных батарей итальянских 90-мм зениток (пушки в кузовах трехосных грузовиков), заняли позиции на тех же злополучных холмах, вместе с фургонами РЛС (прежде был один, стало три). Наконец, на нашем причале поставили баллоны дымзавесы и батарею 37-миллиметровых автоматов. Ну и, насколько мне было известно, база Специя находилась в зоне ответственности двух истребительных полков авиации ЧФ.
В ночь на 1 апреля мы вышли в море. За нами, через двое суток, должен был последовать флот. Мы должны были, по плану, обеспечить ПЛО – и, как решил Владимирский, «в море вам сейчас безопаснее, чем на базе». Так что охота предполагалась лишь на немецкие лодки, если таковые попадутся. Поскольку немецких транспортов не было не только в Лигурийском море, у Генуи, но даже и между Неаполем и Сардинией. Разведка сообщала, что фрицев очень напугали наши успехи в начале марта – настолько, что их транспорта сейчас грузились не в Неаполе, а в Таранто, и шли дальше вокруг Сицилии, дальше прижимаясь к африканскому берегу, обходя Сардинию с юга, до меридиана Марселя и затем курсом на север. Существовал и «полусухопутный» маршрут, по суше до Реджо-ди-Каламбрия, на самом носке итальянского «сапога», на малых плавсредствах через пролив до Мессины, там снова по суше до Палермо и лишь после на корабли, на запад вдоль Африки, затем на север. Была и вторая оживленная сейчас немецкая коммуникация: от островов Корфу и Итака у западного греческого побережья разбитые на Пелопоннесе части 10-й немецкой армии везли в Таранто, наши этому препятствовали авиацией, впрочем в оповещении «по флоту» упоминались и наши подлодки Л-23, Л-4, Л-6, действующие в Восточном Средиземноморье. А поскольку к востоку от Греции немецкий флот отсутствовал как класс, нашими были уже и Крит, и Кипр, сформирована была и Сирийская вмб с портами Латакия, Хайфа, Триполи – то работа для советских подлодок была лишь на маршруте, от родины Одиссея до итальянского каблука. Для нас же не было проблемы, получив приказ, устроить немцам геноцид на марсельском пути – но задача сейчас была другая.
Четвертый Украинский фронт наконец начал наступление на запад. Пока еще медленно прогрызая, продавливая позиции на итало-французской границе. Местность неудобная, горы Альп подходили близко к морю, и полоска равнины от их подножия до береговой черты (в разговоре называемая «балкон») была немцами очень сильно укреплена. Потому была задумана еще одна «малая земля», десант в обход немецкого фланга на пляжи Ниццы и Монако – какие места!
Сто миль от Специи – доступно даже для малых плавсредств, которых здесь мобилизовали в десантный отряд. Советско-итальянская эскадра в роли сил прикрытия и огневой поддержки – сплаванностьеще оставляет желать лучшего, но со стрельбой по берегу справятся. С воздуха прикроют два наших флотских истребительных полка, а вот против немецких лодок, или если из Тулона выйдет флот, работать должны были мы.
Считая французов, у Еврорейха там два линкора, «Страстбург» и «Шарнхорст» (оба с немецкими экипажами), десяток крейсеров («Зейдлиц» и французы), три десятка эсминцев. И до Тулона едва шестьдесят миль, два часа полного хода! Влезут немцы в драку, ведь не удержатся!
Сколько побед нам не хватает до трехзначного числа на рубке?

Капитан Смоленцев, Брюс, 31 марта 1944 года 
Приказ поступил – через пять минут в поход. И куда тебя на этот раз забросит, только бог и командование знают.
Вещи собрать, и на борт. Хотя, какие у нас вещи, кроме необходимого для работы инвентаря? Правда, кое-что – нештатное, под свою руку сделанное. Снова плыть, резать, взрывать – все исполним. А дальше? Вот кончится эта чертова война, немного уже осталось.
Мысли всякие в голову лезут – старею, что ли? Рано вроде – а сколько мне лет, если календарь пересчитать? Здесь два неполных года, там до Провала сюда… Выходит, тридцатника еще нет! Время свершений, возраст вершины, как Юрий Кукин пел. И до дембеля, если не покалечат, тьфу-тьфу! – еще лет двадцать! Это ж выходит, я и Карибский кризис, и всякие интересные африканские события, и даже самое начало Вьетнама еще застану, находясь на действительной службе? Хотя будут ли в этой истории упомянутые события, большой вопрос. Так другие возникнут, не менее интересные.
Отставить разговоры, то есть хандру! Мой прежний командир, кто был еще до Большакова, учил – если тебе хреново без видимой причины, то прокрути в голове обстановку и попробуй мысленно одно убрать, другое, «что будет, если», сразу причину найдешь. Ну, а мне в последние дни Звенигово мое снится, городок такой на Волге, и родители, батяня после службы на Балтфлоте военпредом в Сормове был, а после на пенсию, за год до нашей пропажи там. А мать все при нем была, тихая, незаметная – но дом был в порядке, это в проклятые девяностые годы! Дай бог, чтобы там, как ученые утверждают, «расщепление» произошло, а не провал – и мы бы там тоже остались, в копии. Это что ж, я копия самого себя? Хрен теперь про это узнаешь – раньше, чем в каком-нибудь двадцать втором веке и впрямь машину времени не изобретут. Отец у меня лишь в пятьдесят девятом родится – и дед мой по отцу пока еще пацан четырнадцати лет, по материной линии деда с бабушкой я не знал совсем, умерли они еще до моего рождения. Вот сюр, если сведет судьба через четыре года – внук, то есть я, заслуженный майор или даже подпол (дослужусь, надеюсь!), со звездой Героя и иконостасом орденов, а дед салага, которому только в армию идти?
Причем шутки в сторону – генетику ведь никто не отменял? И чтоб не возникло ситуации, как в голливудском фильме «Назад в будущее», серию уже не помню, где там Марти Макфлай в свою маму влюбился, или она в него – любовь-морковь условностей не знает, но выйдут в итоге дети-уроды, что делать тогда? А поскольку про анализ ДНК в этом времени и не слышали, то приходится наши генеалогические линии отслеживать, как королям или герцогам, НКВД этим занимается, как нам товарищ Кириллов однажды разъяснил, в личном деле каждого из нас есть ссылки на родню там – интересно, как это для кадровиков залегендировали? А если экспонатами истории станем, уж адмирал наш, Лазарев Михаил Петрович, точно будет таковым – и что делать, если какой-нибудь журналист, идейно безупречный и надежный, захочет про нас написать? Любопытно, какие биографии нам сочинят – нельзя ведь всех кадровиков, «первые отделы», в нашу тайну посвящать? Придумать несложно – так ведь там куча сопутствующего быть должна: где, когда, с кем, отчего в тех документах по месту службы не отражено, а никто из сослуживцев вас не помнит? На слишком бдительного попадешь – и выйдет, как в романе автора Томана или Брянцева, у бати моего книга в шкафу стояла – как там бригадир в цеху заметил, что один из его работяг, по документам из деревни той же или соседней с бригадировой, в деталях и именах путается, стали разбираться, оказался американский шпион. И ведь нас всех просто так в отставку не отпустят как носителей тайны ОГВ, «особой государственной важности» – специально под наш случай ввели, «мы из будущего» и все, что к нему относится, выше уровнем, чем «сов. секретно», посвященных, не считая всех нас, наверное, и сотни не наберется на весь СССР. Так что жизнь у нас будет веселая и насыщенная – хоть стреляйся!
На борт. «Воронеж» уходит через полчаса. Экипажу легче – дома, на Севмаше, на берегу жили, любой моряк разницу поймет, ну а в чужом порту все по своим каютам. У нас же казарма на берегу, инвентарь на «додже» подвезли, грузят. А я на стенке – нет, не курю, для подводного пловца хорошие легкие – это все: прокуришь, и уже профнепригоден. На ночное море смотрю и предаюсь размышлениям, как самурай перед боем.
– Синьоре Юри! Мой кабальеро!
И здесь она! После того как папа меня «рыцарем» назвал, по-итальянски кабальеро, так Лючия иначе меня и не называет. Взяла на себя адъютантские обязанности, поскольку я у Кравченко остаюсь вроде зама по боевой подготовке и бываю в расположении часто, благо тут и идти всего ничего. И зря смеетесь, если офицер действительно занят своими обязанностями, то заботиться о насущном ему тупо некогда, так что ординарец (а по-старому денщик) это не роскошь, а насущная необходимость. Тут даже Мехлис согласился – сначала выразив недоумение, отчего не привлеку кого-то из солдат своей же роты, на что я возразил, что обученные подводные бойцы и так заняты выше крыши, и к тому же Италия, заграница, так что надежный человек из местных – это лучший вариант.
– Ты ведь вернешься? Я буду ждать!
Киваю. Это не обман – я ведь и сам не могу знать, где после буду. Вот прикажут «Воронежу» прямым ходом домой, на север, и что тогда? А там меня уже ждут – те, кто надо, все видят, и кому надо уже доложили. Вот интересно, чего это лично мне за последнюю неделю сразу четыре письма пришло от девушек, с обратными адресами Архангельск, Мурманск, Молотовск, даже Ленинград – и все с фотографиями, рослые, крупные блондинки! Кто Ане донес, узнаю ведь обязательно – если сам Михаил Петрович в личном письме или «варяг» со стороны, то ладно, а если кто-то из своих? Нехорошо получается стучать на старшего. Убивать и калечить, конечно, не буду, но на тренировке в полный контакт поработаю, чтоб впредь знал, как язык распускать!
– Мне сказали, что у вас женщины алое надевают, когда вас провожают в море? Вот и я тоже. Прости, лучшего не нашлось!
У нее шарфик на шее повязан, как пионерский галстук, концы вперед свисают. Глаза блестят от слез, даже в темноте видно. Эх, галчонок, ну куда бы ты со мной, на север, там снег и морозы! И не разрешат тебе. Да и грех для католички выйти за человека иной веры, а тем более самой от церкви отречься. Ну где ты на русском севере католиков найдешь?
С борта «Воронежа» уже кричат мне – сейчас отходим. Взбегаю по сходням, в последний раз оборачиваюсь – Лючия машет рукой и, кажется, что-то кричит, но я не слышу.
Под утро мы возле Ниццы. Берег здесь поднимается круто, так что нас могут выпустить вблизи, оставаясь в зоне больших глубин. В трех милях от пляжа атомарина всплывает под перископ, вокруг чисто. И две «миноги», на каждой по двое седоков, выскальзывают из торпедных аппаратов.

В Ставку Верховного Главнокомандующего – из штаба 4-го Украинского фронта. Зам. начальника Генерального штаба Антонову, 31 марта 1944 года 
На Аппенинском участке фронта идут бои местного значения. С немецкой стороны замечено ускоренное строительство укреплений по линии Перуджа-Гросетто. Немецкая активность в воздухе почти нулевая – есть сведения, что немцы в Италии испытывают острую нехватку горючего, прежде всего высокооктанового бензина.
Частей 10-й немецкой армии, перебрасываемой из Греции, на фронте не замечено. По данным разведки, эти войска, понесшие большие потери оставшись без техники и тяжелого вооружения, дислоцируются в Апулии, Каламбрии, на Сицилии, выполняя карательные функции по отношению к местному населению.
Попытка немцев сформировать на своей стороне союзную итальянскую армию, в целом, провалилась. Из личного состава четырех армейских дивизий и пяти «дивизий береговой обороны», находившихся в центральной и южной Италии, собраны две пехотные дивизии армии ИСР («итальянской социальной республики»): 1-я «Палермо» и 2-я «Наполи», – причем эти части сами немцы не считают надежными из-за низкого боевого духа и склонности к дезертирству. Реальную боевую ценность имеют бригады неро – «черные бригады», банды убежденных фашистов, совокупным числом в еще две дивизии. Эти формирования являются по сути легкой пехотой, без бронетехники и артиллерии, и большей частью используются как каратели в центральной Италии, для борьбы с партизанами и охраны концлагерей. В то же время отмечены попытки заброски их на нашу территорию в качестве разведывательно-диверсионных групп. Наиболее боеспособными частями итальянских фашистов являются стрелковая бригада «Дечиме Мас» и 1-я мотобригада «Бенито Муссолини» (три батальона «аппенинских охотников», егерей-противопартизан, артиллерийский дивизион, дивизион бронеавтомобилей), которая обычно используется как мобильныйкулак в борьбе с партизанским движением.
С военно-экономической точки зрения надежного тыла у немецкой группировки нет (наличие большинства промышленных предприятий на севере, разрыв хозяйственных связей). Имеются незначительные ремонтные мощности и производство боеприпасов в Неаполе и Палермо, в то же время единственный доступный источник нефти (Сицилия) совершенно не обеспечивает потребностей армии и промышленности. Возможность обеспечения продовольствием есть – по имеющимся сведениям, между штабом Кессельринга и помещиками юга Италии достигнуто согласие, по которому первый обеспечивает на территории порядок и неприкосновенность собственности крупных хозяйств, а вторые бесперебойно поставляют продовольствие при условии оплаты в американской или британской валюте.
На оккупированной территории, особенно в центральной Италии, свирепствует нацистский террор. Известно как минимум о двух крупных концлагерях – в районах Фоджа, Гаэта, – куда десятками тысяч бросают итальянских патриотов за самую малую нелояльность по отношению к немецким оккупационным властям. Также полному истреблению подвергаются евреи и (в Риме, Умбрии, Абруцци) священнослужители, объявленные приказом Достлера пособниками врага, в южных провинциях и на Сицилии отношение немцев к церкви более терпимое.
Несмотря на все жестокости, подавить партизанское движение немцам не удается. Только в Риме и его окрестностях действуют тридцать шесть отрядов и групп, с которыми мы имеем регулярную связь. Большинство партизан центральной Италии придерживаются коммунистических взглядов, испытав, по крайней мере в начале своего пути, сильное влияние Красных Гарибальдийских бригад, ведут самую активную борьбу с немецкими оккупантами. На юге же большая часть бойцов-партизан – это дезертиры из королевской армии, а их командиры – или их прежние офицеры, или местные помещики, что влечет склонность к оборончеству, «нас не трогают, и мы не нападаем» – хотя есть информация о проникновении на юг эмиссаров английской и американской разведки, открыто призывающих «когда наступит мир – выгнать прочь и немцев, и русских».
Общий вывод: на Аппенинском участке фронта немцы не способны на масштабное контрнаступление – без поставки извне горючего, боеприпасов, восстановления наличного парка боевой техники.
Потому решение Ставки о вводе 18-й армии, передаваемой в состав 4-го УФ из резерва ГК не на Аппенинском, а на Альпийском участке полностью соответствует обстановке. В настоящий момент 17-й гвардейский стрелковый корпус развертывается западнее Турина, сменив 35-й гвардейскиймск, выделенный для прорыва к Ницце, вместе с 5-м гвардейским кавкорпусом, при поддержке 6-й и 12-й штурмовых инженерно-саперных бригад, гвардейской минометной дивизии (БМ-31), двух гвардейских тяжелых танковых полков (новые танки ИС), тяжелого самоходно-артиллерийского полка (ИСУ-152). Второй французский корпус (командует генерал де Голль) в составе трех пехотных, одной альпийской дивизий и одной легкой механизированной бригады, при поддержке авиадивизии «Нормандия» (один истребительный и один штурмовой авиаполки), будет введен в уже открывшийся прорыв.
Силы противника на данном участке: группа «Байерляйн» (фактически армейский корпус) в составе 16-й панцергренадерской дивизии СС «Рейхсфюрер СС», 35-й панцергренадерской дивизии СС, 16-й фольксгренадерской дивизии. В то же время севернее Тулона находится в резерве танковый корпус «Тропик» (15-я и 21-я танковые дивизии, 800-я мотодивизия «Родос») под командованием генерал-фельдмаршала Роммеля (штаб в Марселе), с 16 марта назначен командующим всеми немецкими войсками в южной Франции (бывшая территория Виши).
Для облегчения прорыва немецкой обороны, штабом 4-го УФ совместно с ЧФ разработан план «Казбек». Согласно ему, в район Ницца-Монако должен быть высажен десант силами трех бригад морской пехоты (5-я гвардейская, 7-я – обе прибыли из состава Отдельной Приморской армии с о. Крит, а также 1-я итальянская Гарибальдийская «Сан Марко») с задачей перерезать железную и шоссейную дороги, лишив группу «Байерляйн» пути снабжения и отхода. Для артиллерийской поддержки десанта выделены все наличные на театре силы флота ЧФ и эскадры Народной Италии, в составе двух линкоров, пяти крейсеров, тринадцати эсминцев – прикрытие, авиация ЧФ в составе 2-й гвардейской минно-торпедной дивизии, 4-й истребительной, 11-й штурмовой.
Против немецких ПЛ и немецко-французской эскадры из Тулона будут развернуты подводные лодки ЧФ.
Начало операции: 2 апреля – наступление 35-го корпуса на Ниццу. Ночь на 4 апреля – высадка десанта.

Капитан Гриб Михаил Иванович, Герой Советского Союза, командир эскадрильи 6-го гвардейского истребительного полка ЧФ. Над Специей, 2 апреля 1944 года 
Вот это была драка! За всю войну лишь над Керчью весной сорок третьего видел такое!
Нас тоже было много. И зенитный огонь над Специей – вот всякого я за войну насмотрелся, особенно когда не охотой занимался, а штурмовиков сопровождал, так сказать могу, огонь был страшный, будто небо горело! Только крупного калибра, наши восемьдесят пять, итальянские девяносто и сотки с кораблей, больше двадцати батарей, под сотню стволов, а еще автоматов до черта. И врасплох застать у немцев не вышло – радиолокаторы, причем на высотах, с хорошим обзором. Предупреждение прошло, минут за пятнадцать – «воздушная тревога, цель массированная, пеленг 190», радар засек километров за сто – сто пятьдесят. Немцы заходили с юго-запада, с моря. Отчего не с северо-запада, с суши – так там наша территория и тоже ПВО, их бы армейцы встретили. И еще замечено именно здесь, в Италии – немцы над нашей сушей драться очень не любили. Вот видел я, что итальянцы – это очень добрый и веселый народ, на нас чем-то похожи – помню, Васька Туманов из второй эскадрильи до полосы не дотянул подбитый, выпрыгнул – а на земле местные, как узнали, что русский, так буквально на руках несли, в машину-пикап погрузили и на аэродром доставили, еще и вкусных подарков дали – вино, сыр, фрукты. Но сбитых немцев здесь в плен не берут совсем, если только сразу к нашим не попадут – итальянцы толпой забивают насмерть, лопатами, мотыгами и всяким дубьем, сам не видел, комендачи рассказывали, зрелище поганое. Ну и мразь же Гитлер, так свою банду распустил, что против нее даже хорошие люди зверьми становятся!
В первой волне у немцев шли «фоки» – штурмовики, наше ПВО подавлять. А над ними «мессы», группа расчистки воздуха. Отчего-то немцы очень редко свои бомберы прикрывали как мы, идя рядом с ними – им привычнее было всей оравой вперед пролететь, путь расчистить. Это, конечно, легче, что истребители общим строем не связаны, могут куда свободнее бой вести. Мы ведь, когда сопровождали своих, то не столько сбивали, как отбивали, отгоняли – и снова занять место в строю. Но зато при таком порядке у бомберов или штурмовиков потери были меньше, причем не только от истребителей. Ведь при немецкой системе, когда истребители над целью появляются, это и для зенитчиков хороший сигнал, несколько минут на подготовку, а это, поверьте, очень много может дать!
Ну и мы сориентировались, кто есть кто. «Фок» штурмовой, модификации Ф, как истребитель никакой, ну может, против бомберов еще да, а против «убивцев», Як-9У, просто неповоротливый утюг, мясо. И стрелка на нем нет, хвост никто не прикроет. Пока первая эскадрилья вязала боем «мессов», плевать с каким результатом, лишь бы дракой их занять, наша вторая и третья следом так хорошо по «фокам» прошлась – не меньше десятка их с дымом вниз, а все остальные бомбы побросали в море, нашим зенитчикам меньше достанется! Я двоих достал. Один точно готов, так закувыркался – видно, что пилот был убит. За второй не уверен, может и подраненный. И на помощь ребятам из первой, они в меньшинстве, ну сейчас по справедливости будет! Все ж не любили немцы «собачью свалку», зато это был наш бой, тем и держались. И стало им кисло, но воздушный бой – это не вольная охота. Ну, насшибаем мы тут себе счета – а толку, если немцы к цели прорвутся? Так что, «сокол-два», бей «фоков» – и валится сверху наша вторая эскадрилья, хорошо причесывая немцам хвост, столбов дыма вижу еще четыре. И опять наверх!
Немцы нашим маневрам не мешали. Потому что подошли еще «лавочкины» четвертой флотской дивизии – третий полк, седьмой полк. Как раз когда появились и бомбардировщики Ю-88, наверное, сотни две. Ну, больше ста точно. И еще «лапти» Ю-87, но меньше, три девятки видел. Да сколько же вас тут еще?
И фрицы упертые, что удивило. Обычно, если ведущего свалить, строй сразу рассыпается, и поодиночке назад. Эти же смыкали ряды и рвались вперед, ну совсем как наши! Наверное, не меньше трети бомберов было сбито – уже и от нас, сначала третья эскадрилья, затем снова наша вторая, вырвавшись из истребительной свалки, отстрелялась по «юнкерсам». Но вот уже база впереди, и разрывы зенитных снарядов в воздухе – это, как было обусловлено, зенитчики нас предупреждают: за эту черту не заходить!
Молодые, наверное, уже без патронов, имитируют атаки? Это «старички», как я, привыкли уже короткие прицельно отсекать. По шестерым стрелял и вроде попал, но лишь за трех уверен, что готовы, один так в море воткнулся, у меня на виду. А над базой такое творится, даже смотреть страшно – и наша в том заслуга, что «фоки» по батареям могли лишь пушками работать, да и свалили мы их еще до того четверть, а то и треть! Ну вот, уже фрицы назад тянутся – и нам как раз команда, шестому полку выходить из боя. У нас у многих уже боекомплект ноль и горючее на пределе – хотя и не так далеко от аэродрома дрались, но расход бензина на крейсерском режиме и в бою отличается в разы! И курс отхода как раз на пересечение с возвращающимися «фоками» – не везти же патроны домой, у кого еще остались? Тем более что и немцы после атаки – краше в гроб кладут: и числом еще убавились, и еще живым от зениток хорошо прилетело. Еще один на мой счет – даже неинтересно, видно было, что подбит и еле управляется. Базу лучше стороной обойти – влепят по ошибке, с того света претензию предъявлять?
А нам навстречу еще наши – то ли 25-й полк четвертой дивизии, то ли уже армейцы. Свежие, с полными баками и боекомплектом – и против побитых немцев, выходящих из боя. Ну сейчас будет им армагеддон!
На базе вижу пожары. Большей частью в городе, но и в гавани у причала что-то хорошо и сильно горит, черный густой дым так и валит. Рассмотреть не удается, все же далеко, и белый дым туманом стелется – ну это нам знакомо, дымзавеса, что-то туда добавляют, чтобы вверх не поднималось, и цвет характерный, как молоко.
Уже после было сосчитано, что немцы достоверно потеряли пятьдесят шесть самолетов, учтено по обломкам на земле и показаниям экипажей, кого выловили в море. Сведения неполные – вот, например, по 1-й и 4-й штурмовым эскадрам (это «фоки» – штурмовики), учли лишь одиннадцать сбитых над портом! А бой над морем, где, как я сказал, только наш полк завалил их полтора десятка? Также и «мессеры» из 50-й и 51-й истребительных эскадр, они вообще до берега не дошли, так их в список включили всего семь штук – это кто выпрыгнуть успел, и подобрали. А только «мои» трое, которые булькнули у меня на глазах и парашютов я не видел? К тому же под нами первыми итальянцы оказались, что-то там их торпедные катера делали – так они наших на борт поднимали, «мир, дружба, сигареты», а немцев или из пулемета, или с ходу по резиновой лодке и под винты, «у них Тиле так поступал, значит, и с ними можно». И сколько фрицев они так в море упокоили, один Нептун знает – наш 25-й полк после продолжил преследование над морем, немцев гнали и били почти до самого их берега у Монако, и в воду они падали, и с дымом уходили, наверняка дотянули не все. Так что хотя нашикатера водоплавающих старательно собирали и опрашивали, какая часть, кто командир экипажа, бортовой номер машины, и все в список вносили, чтобы достоверно немецкие потери определить – друг рассказывал, который в разведотделе служит, – вышло это число заниженным вдвое, если не втрое. Нашему полку засчитали официально восемнадцать, из них мне два – а меж собой потолковав, прикинули, что завалили мы никак не меньше полусотни, у меня четверо точно и трое с сомнением. Так семерых в одном бою – это и в штабе не поверят, скажут, «нам своих хартманов не надо». Это немецкий ас, пленный, по нашему радио выступал, после в газетах был перевод, мы читали, так животы надорвали со смеха, как ему по пятнадцать наших сбитых истребителей писали за один бой – он боекомплект из воздуха брал? Еще было написано, что, оказывается, у немцев за сотню асов есть с трехзначными счетами – вот только не видели мы в воздухе таких мастеров воздушного боя, чтобы нас на голову превосходили. Такая выходит статистика – немецкие счета на десять делить надо, ну а наши на два или три умножать.
В том бою наша вторая эскадрилья потеряла сбитыми троих. Двоих благополучно подобрали, а лейтенант Кузякин так и пропал. В первой эскадрилье четверо, и двое погибших, в третьей четверо – и один. По потерям четвертой дивизии не знаю, но думаю, не выше наших, а пожалуй, и меньше – 25-й полк вмешался, когда все было уже кончено, фрицев лишь добивали. Итого выходит, что потеряли мы около сорока истребителей и пятнадцать человек. И могил не осталось у тех, кто не вернулся – кроме глубокой воды Генуэзского залива. Вечером выпили мы за них по сто грамм, помянули. А самолеты скоро обещали новые прислать.
Зато для немцев это была катастрофа! Потому что в последующие дни, когда наши десант высадили на французский берег и немцы отчаянно пытались сбросить его в море, вот не припомню я в воздухе встреч с крупными группами немецкой авиации, вообще! Появлялись парой, редко четверкой, спеша ударить и тут же удрать. У нас даже азарт был, ну хоть бы встретить, поймать – так убегают, гады, не принимают бой, даже парой на пару! А «лаптежников» я после совсем не видел, до самого конца войны.
Одного лишь не пойму. После объявлено было, что немцы потопили или тяжело повредили в базе нашу подлодку К-25. Что это за корабль, мы были уже наслышаны – но никто под трибунал не попал, даже звездочек с погон ни у кого не сняли! И много позже видели эту лодку, «подводный линкор», целой и невредимой. Разговоры ходили всякие – и много лет спустя я про тот эпизод в исторических книгах читал. И все равно по-разному: то не попали немцы, то попали, но удалось отремонтировать, то вообще не было там подлодки, а была ложная цель, которую и подожгли для вида. И ладно бы в литературе для публики, но ведь и в изданиях «ДСП»!

Капитан Смоленцев, Брюс. Южное побережье Франции, 2 апреля 1944 года 
Задание было рутинное – как многое на войне.
Монако, Ницца – Лазурный берег. Место, куда в сезон съезжается вся европейская аристократия и буржуазия – в этом времени Канары еще жуткая дыра, ну а египетский Шарм-эль-Шейх, турецкая Анталья, индийское Гоа и что-то там в Таиланде – ой, не смешите, ну разве что для большого любителя приключений в стиле Индианы Джонса, с джунглями, пустынями, змеями, кладами и совершенно некультурными туземцами. А тут Европа, цивилизация и крупнейшее в мире казино (Лас-Вегаса вроде нет еще?). Слышал, что тут бывало за одну ночь на столах набегали суммы, равные годовому бюджету какой-нибудь Бельгии – и конечно же, заведение в выигрыше всегда. Ясно, отчего суверенное княжество Монако и в более поздние времена процветало, имея уровень жизни выше, чем в соседней Франции, при полном отсутствии какой-либо промышленности и сельского хозяйства. Хотя кроме казино тут еще Океанографический музей есть, которым после Кусто будет руководить.
А для нас – берег, куда через сутки высадится очень злая советская морская пехота. И будет тут жарко, как в той истории на Малой Земле – но думаю, для богатых европейских буратин отстроить себе новые виллы не проблема, ну а если казино сгорит, так тем более потеря невелика. Однажды это едва не случилось – история была как анекдот. Еще до прошлой войны, командир американского крейсера проигрался там вчистую, сначала свои, затем и корабельную кассу. Дальше что, стреляться, или под трибунал? Но янки нашел свой выход. И вот является к главному в казино посланный командиром офицер и требует: «Или деньги назад, или пушки крейсера разнесут вас ко всем чертям, после чего кэп застрелится, так что ему будет все равно – ну а мы ни за что не отвечаем, поскольку приказ старшего по чину исполняли». Деньги вернули.
Так что плевать на антураж, видим перед собой вражеский берег. А что главное при морском десанте? Три вещи. Первое – идеально представлять место высадки, чтобы не случилось как на Тараве (в нашей истории), когда десант на подходе к берегу напоролся на коралловую гряду, непроходимую даже для амфибий, и это в нескольких сотнях метров от японских дотов! Второе – чтобы все по плану и быстро, высаживаться, тут же занимать господствующие высоты и удобные для обороны рубежи, чтоб не было как в Галлиполи прошлой войны, когда британцы неспешно высаживались на пляже со шлюпок, свозили офицерский багаж и даже купались, а турки в это время устанавливали пулеметы на соседних холмах, занять которые никто из командиров десанта и не подумал. Ну и третье – бесперебойная четкая связь с кораблями, чтобы обеспечить поддержку корабельной артиллерии – как угодно, раций нет или подмочили, так флагами, огнями, семафором! Последний компонент штаб обещал обеспечить, Владимирский все ж мужик серьезный и с опытом, в нашей истории именно он Новороссийский десант высаживал и обеспечивал. Второе – тоже, надеюсь, не упустят, но при условии, что мы первую часть ему дадим. Разведка зоны высадки.
Нет, лезть на берег и захватывать герра коменданта не надо. Касаемо расположения и сил противостоящей нам тут 16-й фольксгренадерской дивизии мы уже достаточно знаем от радиоразведки, с аэрофотоснимков, от местной агентуры(подозреваю, и тут святые отцы постарались, хотя возможности и авторитет у них тут меньше, чем в Италии). Но есть и специфика, которую определить можем только мы. Противодесантная оборона – есть ли тут мины и скрытые заграждения на удобных для высадки местах? Подобие противотанковых «ежей», сваренные из рельсов и вкопанные на мелководье, это большая проблема для десантных судов, а «подушек» у нас тут нет, большинство же, насколько я в Специи видел, это всякие шхуны, сейнеры, баржи, что у итальянских товарищей под рукой нашлись – десантные корабли спецпостройки в итальянском флоте отсутствовали как класс. Так что нам задача еще и определить соответствие глубин обозначенным на карте фактическим, наличие камней, мелей, какой грунт – тина, песок, галька, можно ли на него выбрасывать корабль, не разбив, как будут держать якоря, да и бойцам разница, спрыгнув в воду, идти по скользким камням или песочку, по пояс или по грудь, по шею. Ну еще есть мелкие детали – в общем, героизма никакого не предвиделось, мы даже из воды показываться были не должны – только подплыть, рассмотреть, сделать отметки особым карандашом в специальном блокноте. И назад на «Воронеж» – впрочем, был и резервный вариант, по рации связаться, торпедный катер подберет.
С основной задачей управились быстро. Не было тут ни мин, ни заграждений. Ровный и пологий подъем дна, галька и песок – ну просто идеал для высадки, если, конечно, не в шторм. Надо думать, немцы просто не успели – ведь еще недавно здесь был глубокий тыл, врага даже теоретически не наблюдалось – ну а когда в Италии началось, у Гитлера была куча других проблем при катастрофической нехватке ресурсов. Еще желательно было осмотреть причалы, хотя бы вон те, в стороне от пляжа – пехотинцу можно и на отмель с борта спрыгнуть, а пушки, минометы, джипы и просто грузы как на берег подать?
Волна наверху совсем небольшая. Но подгадываю так, чтобы оказаться перед гребнем, высовываю полголовы. На секунду всего, но глаз у меня наметанный. Интересно – большая часть вилл явно нежилые, а вон в той, похоже, живут и сейчас! И какое-то корыто у причала болтается, а больше ничего и не видно на плаву. Познакомимся поближе?
Причал не каменный, мостки на сваях. Хотя по осмотру, пушку-сорокапятку выдержат. А наблюдение за берегом вести, головы высунув из-за опор, так одно удовольствие. Укреплений, даже самых легких, полевых, не замечено. По данным разведки, у немцев здесь на всем побережье есть одна очень мощная батарея у Тулона на мысе Сепет, две линкорные башни, каждая с парой 340-мм пушек, бывшая французская, постройки тридцать второго года. Еще в том же районе, Тулон – Марсель, у французов были пять батарей среднего калибра, пушки за щитами на бетонном массиве. Вся эта сила может серьезно помешать атаке Тулона в лоб, но сюда не достанет. Побережье – это зона ответственности 16-й фольксгренадерской. В вермахте в «гренадерские» переименовывались отличившиеся пехотные дивизии – подобно тому, как у нас давалось гвардейское звание – но приставка «фолькс», появившаяся в конце войны, означала, что огрызок фронтовой дивизии после понесенных потерь доукомплектовывали ополченцами (чтобы отличить от фольксштурмовских, не имеющих даже малого кадрового костяка) – так и эта: полгода назад числилась 16-й авиаполевой (еще один германский гибрид – пехота, переформированная из наземного персонала люфтваффе). И оборонять ей приходится целых шестьдесят километров побережья, из чего следует, что непосредственно здесь могут быть лишь батальон, а то и усиленная рота, и какие-то тылы. Фронт всего в полусотне километров к западу, его держат 16-я и 35-я панцергренадерские (аналог – наши мотострелки). Так есть тут противник или нет?
Ну вот, наблюдаю – на берегу появляется мужик с винтовкой. В штатском, или нет, кажется, китель форменный, на голове штатская кепка. И повязка на рукаве – ну вот он, «френч полицай». Или уже немцы-ополченцы в таком непотребном виде ходят? Так ведь не Берлин нашего сорок пятого, когда действительно были последние защитники рейхстага кто в чем и вооружены кто чем? И бинокль у мужика на груди болтается, но сам он лишь изредка поглядывает на море, не поднося оптику к глазам. Бдишь, значит, высматривая наш десант? Странно вообще-то, поставили бы флотский пост СНиС, как бы наши сделали. Или у немцев флот в загоне, а армейский командир к делу подошел, как к охране сухопутной границы? Мужик к жилой вилле подошел и скрылся внутри. Там, надо полагать, караулка и узел связи – если что-то увидят, звонок в штаб, выдвинутся войска на машинах…Хотя какой у фольксгренадерской дивизии подвижный резерв?
Ладно, домой уже пора! То есть на «Воронеж». И тут с шоссе к той самой вилле подъезжает машина, на вид обшарпанный грузовичок-пикап с башенкой сбоку – знаем, что немцы французам бензинне дают, заставляют ездить на газогенераторах, то есть на дровах или соломе. Подождем, глянем, что там у них. Двое в кабине, в штатском, оружия не видно, двое из дома встречают, все вместе выгружают какие-то ящики и… ешкин кот, это что такое?!
Водолазное снаряжение – уж заспинные баллоны с чем-то спутать сложно! Для чего это караульному отделению? Спасатели при пляже – не смешите, такое и много позже было редкостью, а тут и купающихся нет, холодно! Мы, в теплоизолирующих костюмах двадцать первого века, чувствуем себя как пингвины в Антарктиде. Значит, вовсе это не караульные, а кто тогда?
Лягухи Боргезе? Вряд ли – не их это территория! Тогда скорее, немцы из «соединения К». Знаю, что они сейчас, по сообщению разведки, работают в Голландии – но ведь месяц назад «Воронеж» потопил четыре субмарины с диверс-группами – значит, какая-то часть фрицевских спецов во Франции наличествует? А отчего тут, а не в Тулоне? Так на коротком плече, тут даже до Специи почти вдвое ближе, а если просто высаживаться за нашим фронтом, то даже на подручных малых плавсредствах можно дойти. Ну а самый непрезентабельный вид – это маскировка, сам бы так же поступил на месте немцев, и ведь если бы не баллоны, так и не раскрыли бы!
Охрана, оборона? В тех виллах, что нежилыми кажутся, хоть батальон можно разместить, ну а группу «волкодавов» – противопартизан – никаких проблем. Хотя эти из «соединения К» и сами бойцы зело крутые. Но нет, на немцев это все ж мало похоже, они бы скорее тут открыто гарнизон поставили, как охрану какого-нибудь склада. И не было тут макизаров в нашей истории, так от кого беречься? От нас – тоже вряд ли, тут проще было сделать, как мы с «лягухами» в Специи: катера в патруле, и гранат не жалеть. И даже для опытных егерей трудно вот так себя вести, никак не обнаруживаясь, когда противника нет, и будет ли он, неизвестно – уж кто-то высунуться бы должен?
Зато припоминаю тактику противопартизанских ягдкоманд в Белоруссии. Там немцы вполне могли и не заморачиваться охраной – располагается взвод каких-то, по виду тыловых, в отдельном доме на окраине города, подъезжает грузовик, через час сбрасывает десант на лесной дороге, а в условленном месте через оговоренное время забирает обратно. И не было там особых караулов, не видели охотники себя в роли дичи. Может, и здесь так – решили, что маскировки достаточно? Фронт пока не рядом, крупных партизанских отрядов вроде нашего Ковпака во Франции не бывало, таких чтобы города захватывали, а десяток макизаров для отделения спецуры не противники. Хотя, на месте немцев, я бы мины-противопехотки или хотя бы сигнальные поставил – от внезапного нападения.
Все, что хотели, увидели. Пора возвращаться, не идти же вчетвером на штурм. Ныряем, находим «миноги» и на обратный курс, хватило бы батарей! «Воронеж» ждет нас в заданной точке, на пятнадцатиметровой глубине. Связь по акустике, ныряем в раскрывшиеся торпедные аппараты, всего полторы атмосферы избыточного давления, о кессонке при этом можно не думать. И вот, я докладываю Лазареву о выполнении задания, затем уходит радио в штаб. И можно идти в каюту, отдыхать!
Выспаться не удалось и одной вахты, четырех часов. К нашему донесению о базе «команды К» в штабе отнеслись предельно серьезно и отдали приказ «обнаружить, уничтожить». Поначалу предложили накрыть огнем с кораблей, предварительно высадив группу корректировщиков. Затем решили, что пока цель будет поражена, немчура имеет все шансы разбежаться.
Так что плывем снова. Восемнадцать «пираний», предусмотрительно взятых на борт «Воронежа», и четверо нас. Представляю, как матерился Лазарев, а особенно Сан Саныч, командир БЧ-1, обеспечивая подход атомарины к берегу на расстояние меньше мили. Чтобы нам было легче – плыть приходится своим ходом, «миноги» столько не потянут. Все – назад мы должны вернуться лишь после встречи с высаженным десантом. Время пошло!
У нашей четверки беспузырные аппараты двадцать первого века, у «пираний» акваланги местного изготовления. Надеюсь, что след на воде не будет слишком заметен, а впрочем, на поверхности никаких плавсредств не видно. Тот самый причал находим без особого труда, плохим бы мы были подводным спецназом, не умея ориентироваться под водой. Так как есть еще минута, осматриваю яхту, быстро взобравшись на борт – это не рыбачий баркас, а что-то более приличное, чистое и рыбой не пахнет. Зато есть лесенка-трап для водолазных спусков, а в крохотной каюте я нашел очки для подводного плавания, никакого оружия и боеприпасов не было. На берег!
Сбрасываем акваланги, ласты, маски, топим под причалом, в темпе переоблачаемся по-сухопутному. Ноктовизоры и рации только у нашей четверки, играющей роль командиров групп. Уже стемнело совсем, до высадки десанта осталось три часа. Неожиданностью было то, что жилых домов оказалось два – на вилле, стоящей за определенной нами как цель, тоже горел свет и слышались голоса. Мин на подступах не оказалось, и никакого движения на чердаках соседних домов, где я разместил бы снайперов или пулеметы, в ПНВ было не видно. А голоса вблизи слышны были гораздо лучше, можно было видеть и людей во дворе дальнего дома. Кроме мужчин там женщины и дети – что за черт? Нет, женщины тоже могут быть боевиками, хоть Аню нашу вспомнить, которая теперь Лазарева, и полсотни лично убиенных фрицев на счету. Но киндеры тут с какой стороны?
– Валька, Скунс, прикрываете! Рябой, со мной.
Во дворе семеро – двое мужчин, две женщины, трое детей. Чем заняты – малых выгуливали, потому что дети бегали, а взрослые стояли на крыльце. Оружия ни у кого нет, одеты, примерно как интеллегенция на огородной грядке – по-простому, но видно, что не крестьяне. Нас увидели, напугались, но до визга и обмороков не дошло. Хотя представляю, как мы в их глазах выглядели – десятеро совершенно непонятного вида, но вооруженные до зубов, лица черными полосами раскрашены, и подошли неожиданно, с разных сторон, совершенно не как гости. Их же оказалось в двух домах двенадцать человек – пятеро мужчин, четыре женщины, трое детей. Из оружия – одна лишь старая французская винтовка «лебель», привет с той войны, к ней всего две обоймы патронов. Рации не было, лишь телефон. И довольно неплохая механическая мастерская в гараже, где стояла еще одна автомашина. И самое главное, четыре комплекта водолазного снаряжения, похожего на наши АВМ-3. Но это все выяснилось чуть позже, когда пятерка Рябого в темпе обследовала оба дома, пока моя команда контролировала хозяев, а лично я пытался объясниться с их старшим.
Хотя по возрасту он таковым не был – лет тридцать с небольшим. Но держался увереннее всех и все старался мне что-то втолковать, пока остальные молчали. Ну не везет мне с языками, сколько выучил, а все не то. В 2012 году знал английский, по службе положено, учил испанский, с подачи нашего кэпа, исполнявшего интернациональный долг где-то возле Кубы, перед тем самым походом вбили в меня что-то из арабского, поскольку предполагалось, что в Сирию пойдем. Здесь уже заставили немецкий учить, устроили мне «метод полного погружения», когда вокруг только по-немецки говорят, а с Лючией пришлось объясняться по-итальянски. Но эти-то оказались французами – а я ну совсем не парле ву франсе, хотя итальянский на него похож!
Я его на своем немецком спрашиваю:
– Кто вы такие?
Он тоже в немецком не очень, но достает и сует мне какой-то внушительного вида документ – на итальянском! Бланк с реквизитами «Международный комитет по исследованию Средиземноморья», за подписью итальянского адмирала Таона ди Равеля, выписан на имя – Жак Ив Кусто!
Етишкин кот! Понятно, что я его узнать не мог – его портреты у нас уже в возрасте известны, а сейчас ему лишь тридцать четыре! Но, вспоминая его книгу «В мире безмолвия», как раз про эти времена, и как он свой акваланг изобретал…Там же в другом месте действие происходило: Тулон, Марсель – это рядом, но все же не здесь. Всю войну там Кусто и его команда провели, как они у Монако оказались? Или история стала, с нашей подачи, настолько альтернативной – ну да, там же Достлер зверствовал, а тут после падения Виши была итальянская зона оккупации, полутора месяцев не прошло, как немцы и сюда вошли! Тогда сходится – сумел, значит, Кусто всю свою команду с семьями сюда вывезти, никто под немецкую раздачу не попал, ну а месяц как-то повезло, перетерпели. И что нам теперь с ними делать?
– Всем отбой. Это не враги.
– Теперь вы представьтесь, герр офицер, – настойчиво и с достоинством спрашивает Кусто, – кто вы?
– Советский военно-морской флот, – отвечаю по-русски, – капитан Смоленцев, морская пехота.
По-английски, что ли, попробовать? Сначала расспросить, есть ли тут немцы вблизи. А под конец приказать всем укрыться в подвале, потому что меньше чем через час тут будет очень жарко. И жаль, если сам Кусто или кто-то из его легендарной команды попадет под шальной немецкий снаряд.

Жак-Ив Кусто. В мире безмолвия. М., 1965 (альт-ист) 
Я прекрасно понимаю капитулянтов 1940 года. Мы были народом высокой культуры и цивилизации, нам было что терять. Мы были слишком благоразумны, с оттенком смирения и соглашательства. Мы были все такие просвещенные, мыслящие, мечтательные, благородные, европейски образованные и любящие все человечество. Прошлая война, в которой мы одержали победу, взяла с нашего народа страшную дань – треть мужчин цветущего возраста были убиты или искалечены! И стали ли мы счастливее от той победы? Война – это ужасно, цивилизованные люди должны решать свои споры миром. В сороковом так думали многие: «Лучше рабство, чем снова Верден» – это говорили политики с трибун и писали газеты.
Нам не хватало бешеной ярости дикарей, не ценящих свою жизнь – как марокканские риффы, идущие на наши пулеметы с криком: «Аллах Акбар!» И сегодня я уверен, что «странная война» была вовсе не чьим-то предательством, а не более чем страхом перед новым Верденом или Соммой и ожиданием, что противник также боится и не желает этого. Наша великолепная армия, занимающая первоклассные укрепления вдоль границы, казалась несокрушимой – и мы ждали, что после полугода формально объявленной войны, на которой выстрелы были редкостью, наконец начнутся мирные переговоры. Мы никак не думали, что немцы сумеют настолько разбудить в себе диких тевтонских варваров!
Наше поражение было обидным, но не более того. В конце концов, Франция знала и взятие Парижа русскими в 1814-м, и Ватерлоо в 1815-м, и провозглашение Германской империи, кайзеррайха, в нашем Версале в 1870-м. И всегда после Франция находила в себе силы подняться и занять подобающее ей место среди цивилизованных народов. Именно в этом я видел свой личный долг – понимая, что в своей области деятельности мы вырвались далеко вперед, мы должны сберечь, развить, сохранить наши достижения, чтоб преподнести их возрожденной Франции, когда завершится война.
Я уже описал свои чувства при первом погружении с аквалангом весной 1943 года – полет над дном. При том что мы могли свободно нырять на тридцать, сорок метров – в отличие от водолазов с уже известными тогда кислородными аппаратами, для которых четырнадцать метров было пределом! В период с лета сорокового до ноября сорок второго обстановка на юге Франции мало отличалась от довоенной, хотя ощущался уже некоторый недостаток, но все проблемы успешно решались. В наших исследованиях это был важный подготовительный период, рождались идеи и проверялись в самых первых, еще несовершенных конструкциях, а главное, сложилась наша команда, состоявшая, бесспорно, из лучших ныряльщиков Франции.
Ноябрьской ночью сорок второго я и Симона были разбужены в нашей марсельской квартире шумом множества самолетов, летевших на восток. Я настроил радиоприемник на Женеву и узнал, что Гитлер нарушил свое обещание и захватил Тулон, со всем стоящим там флотом. Уже утром мы увидели на улицах Марселя немецких солдат, которые, впрочем, вели себя вполне цивилизованно. Затем было почти полтора месяца томительной неопределенности – и вот, наш Маршал объявил, что Франция отныне входит в Еврорейх. И очень многим, по крайней мере в Марселе, это казалось справедливым – что два великих европейских народа соединяются в конфедерацию во имя общего интереса, кампания сорокового года стала казаться досадным недоразумением. И к чести немцев, они вовсе не препятствовали нашим работам, в отличие от итальянцев, с которыми нам пришлось столкнуться позже – если потомки римлян относились к нам с большим подозрением, не выпуская в море, то даже самые свирепые наци с большим уважением читали мой «мандат» Международного Комитета, оказывая нам содействие, или по крайней мере никак не мешая. Немцы, проявив большой интерес к нашему надводному флоту, весьма презирали французские подводные силы, большинство субмарин тулонской эскадры так и не были введены в строй – германские U-боты были совершеннее. Наверное, оттого и наши работы не вызывали у кригсмарине никакого интереса.
Все лето сорок третьего мы ныряли в Лионском заливе, изучали наши возможности, искали затопленные суда. А где-то шли бои, тысячи французов погибали в русских степях, в Гибралтаре, в Африке, на Ниле, в Сирии и Палестине. А мы извели немало кинопленки на наш первый фильм – «Затонувшие корабли». Фредерик Дюма, Диди, установил рекорд погружения с автономным дыхательным аппаратом – шестьдесят три метра. Хотя и испытал при этом азотное опьянение. Мы открывали для себя подводный мир, как новую, неизвестную страну – и были счастливы. Война казалась где-то далеко, на другом краю земли. Какое дело нам было до нее?
Однако же на горизонте стали сгущаться тучи. Катастрофа на Днепре – о ее размерах не сообщалось, но слишком многие французские семьи получили тогда извещения о гибели или пропаже без вести кого-то из близких. И немцы все чаще стали вести себя не как старшие братья, но как господа – хотя до подлинных зверств оккупации было еще далеко. Заметно хуже стало и экономическое положение – новая валюта, евромарки, «евро», быстро обесценивалась, а хранение и оборот британских фунтов и американских долларов, имевших гораздо большую покупательную способность, было наказуемо, и если поначалу даже немцы смотрели на это сквозь пальцы, то очень скоро они стали беспощадны. За «деньги врага», обнаруженные при облаве и обыске у вас в кармане, можно было легко угодить в концлагерь или в штрафной батальон Остфронта. Если до осени французский флот большей частью стоял в Тулоне или совершал короткие походы к Корсике, Алжиру – то после была Португалия и страшные потери в бою у Лиссабона. Мы потеряли «Дюнкерк», «Марсельезу», «Прованс», многие корабли были повреждены. Пострадали и конкретно мы – из-за огромного объема ремонтных работ, мастерские флота не могли с прежней быстротой выполнять дажесамые малые наши заказы.
Формально не состоя на военно-морской службе, я был избавлен от необходимости слишком часто иметь дело с оккупационными властями. Вопреки широко известному фильму, я не имел никакого отношения к убийству адмирала Тиле – хотя, по воле судьбы, был знаком с мадам Мари Липской, бывал в ее «салоне» и даже присутствовал в ресторане «Шарлемань» в тот вечер 6 декабря. Но я не подозревал, что эта особа, широко известная в высших кругах тулонского и марсельского общества, имела какое-то отношение к подполью – мои же работы в то время не представляли никакого интереса для УСО. Наша цель была более высокого порядка, чем одна из банальных европейских войн. Скажу лишь, что хотя Тиле был, бесспорно, мерзавцем и хамом – что стоила одна лишь его выходка поставить всех нас в зале «Шарлеманя» по стойке смирно и кричать по команде «хайль, Гитлер», или его неуместная для просвещенного двадцатого века жестокость расстреливать и рубить винтами тех, кто спасался с потопленных им кораблей – я не могу оправдать и его убийства. Не ради этого негодяя – а потому, что отныне война шла по другим правилам, где было гораздо меньше благородства.
И воцарился ад. Даже сегодня в Марселе, как и во всей южной Франции, подоккупацией обычно имеют в виду период с декабря сорок третьего года. Раньше тоже были репрессии и существовали концлагеря, самым крупным из которых был Роменвиль – но прежде все же соблюдалась законность, и наказанию подвергались действительно виновные. При Достлере же угодить за решетку и даже быть расстрелянным мог абсолютно любой, понадуманному поводу, мельчайшему подозрению, лживому доносу, родству или даже знакомству с арестованным ранее, весьма распространенным было и взятие заложников по любой причине. Это было ужасно – немцы вели себя с нами, культурной европейской нацией, так, как мы позволяли себе разве что при завоевании Индокитая или Мадагаскара! Оттого при первой возможности наша команда поспешила перебраться в итальянскую зону оккупации, куда входил Лазурный Берег. Там было гораздо безопаснее – если бы не маниакальная подозрительность итальянцев ко всему, связанному с подводным плаванием! Сняв виллу в пригороде Ниццы, мы скучали в безделье, утешая себя лишь тем, что все когда-нибудь кончается. Очень трудно было с питанием, выручали лишь случайно добытые почти два центнера сушеных бобов, да рыба, пойманная с берега. Попытки же отплыть на лодке от причала вызывали угрожающие крики, а затем и стрельбу итальянского патруля. Хотя на берегу итальянцы вели себя гораздо приличнее и приветливее, чем немцы.
Мы ничего почти не знали про Восточный фронт, война казалась от нас бесконечно далеко, если не считать налетов англо-американской авиации на Марсель, Тулон, Лион, Тулузу. Новый 1944 год мы отмечали очень скромно, казалось невероятным, что это Лазурный берег, где совсем недавно кипела веселая жизнь. В январе мимо шли немецкие войска, походными колоннами, на восток, но им не было никакого дела до нас. Затем куда-то пропали итальянцы, и наступила тишина. Радиоприемники были конфискованы, и мы могли узнавать о том, что творится в окружающем мире, лишь со слов немногих соседей и из случайно попавших в руки газет. Информация была самой недостоверной. Вдруг оказалось, что русские уже на Одере и вот-вот возьмут Берлин. Что они уже в Италии, уже рядом. Что они вот-вот ворвутся во Францию и перережут тут всех, не хуже африканских людоедов (о чем особенно много писали немецкие и пронемецкие газеты). Практическим же результатом был визит немецкого офицера, отвечающего за охрану этого участка побережья, с приказом о записи в «фолькспатруль», один человек от квартала был повинен выходить на пляж, чтобы поднять тревогу при попытке высадки русских или английских диверсантов. Мы согласились, тем более что охраннику полагалось оружие – а на опустевших виллах уже случались грабежи.
В тот день нас было на вилле двенадцать человек: Дюма, Тайе с женой и ребенком, кинооператор Клод Хульбрек с женой, мы с Симоной и нашими двумя малышами, еще приехал с женой наш старый друг Роже Гарри, директор марсельской фабрики анилиновых красителей, игравший для нас роль некоего окна в большой свет. Он привез нам не только новости, но и один из аппаратов, переделанный по нашей просьбе в Марселе. Мы не теряли надежды, что завтра все же удастся нырнуть, не привлекая внимания немецкого мотопатруля – ночное погружение считалось слишком опасным. Был обычный скучный вечер, все новости были уже рассказаны. Мы стояли во дворе и смотрели на припозднившихся детей.
Вдруг нас окружили какие-то вооруженные люди, появившиеся ниоткуда, как призраки. Много позже я узнал, как нам повезло, что дети еще не спали – иначе нас бы приняли за немецкую спецкоманду и могли уничтожить без всякого предупреждения. Сначала я решил, что это британские коммандос, и пытался втолковать им, что мы все гражданские лица, не имеющие никакого отношения к этой войне. Затем мы узнали, что это русские – и в первую минуту сильно напугались.
Мне приходилось бывать в России, в тридцатом. И у нас во Франции было много эмигрантов оттуда, и мы знали, что, вопреки сказкам Геббельса, там живут вовсе не дикари-людоеды, а белые люди, внешне похожие на нас. Однако же эта огромная страна, нависающая над европейской цивилизацией, была нам непонятна – в то время как Европа это в большей степени традиция, поступательное плавное движение, русские развиваются скачкообразно. Россия – это постоянный оборотень, метаморфозы которого неожиданны для нее самой, каждую эпоху она иная. Еще мне было известно, что русские совершенно не признают нашего индивидуализма – когда ты, «отдав обществу долг», дальше можешь жить в свое удовольствие. И отличаются крайней нетерпимостью к тем, кто не разделяет их принципов, и беспощадностью к врагам – вдруг они сочтут нас, формально граждан страны, входящей в Еврорейх, ответственными за бесчинства немцев на Остфронте? Будь на их месте солдаты Достлера, они могли бы расстрелять нас всех прямо тут. Мне было страшно – но я считал ниже своего достоинства показывать это, тем более понимая, что не спасло бы.
К моему удивлению, командир русских, услышав мое имя, стал очень любезен. Он совершенно не владел французским – но мы смогли кое-как объясниться на довольно плохом итальянском, вставляя английские и немецкие слова. Прежде он спросил, что мне известно о немцах, где находятся их войска. Я честно ответил, что ближайшая комендатура в четырех километрах по побережью, там же находится один из «опорных пунктов», занятый, насколько я мог видеть, ротой солдат с несколькими полевыми пушками. Шесть таких импровизированных фортов прикрывают почти стокилометровый участок берега, дальше к западу начинается уже зона ответственности морской крепости Тулон. На маяке у входа в порт Ниццы – гарнизон из немецких моряков, а не солдат, но их там мало, десятка два. И еще по приморской дороге ездят мобильные патрули из единственного моторизованного немецкого батальона. Танков и бронеавтомобилей нет, обычные гражданские машины с солдатами в кузовах. Я искренне рассказывал все, что знал – у меня не было никаких причин любить немцев.
– Благодарю! – сказал русский. – А теперь лучше спуститесь в подвал, мсье Кусто, со всеми. Сейчас тут будет очень жарко. А вам еще фильм про какое-нибудь «подводное путешествие» снимать. И не возражаете, если мы временно воспользуемся вашим транспортом – прокатиться до комендатуры?
В подвале было тихо и полутемно, лампочка едва горела. Прошло полчаса или час, и вдруг раздался страшный грохот. С моря стреляли линкоры и крейсера, судя по калибру, тяжелые снаряды рвались, как казалось, совсем недалеко, дом трясся, как при землетрясении, осыпалась штукатурка.
– Стекол не останется, – сказала Симона, едва успокоив напуганных детей, – эти русские могли бы и предупредить, я бы срочно оклеила бумагой!
Обстрел прекратился. Но стали слышны пулеметные очереди в той стороне, где был немецкий опорный пункт и комендатура. И шум с берега, похожий на прибой. Я решился все же выглянуть наружу, дверь не была заперта, и часовой отсутствовал – значит, русские все же не считали нас пленниками?
Пляж и причалы были заняты множеством плавсредств самого разного вида, от яхт и рыбачьих лодок до буксиров и самоходных барж, и с них горохом прыгали на берег солдаты. При кажущемся хаосе, в итоге был железный порядок, толпа мгновенно превращалась в взводы, роты, имеющие свои задачи, с пляжа исчезали бегом, таща минометы, пулеметы, ящики с боеприпасами, какие-то части бежали по дороге, влево или вправо, или за дома. Вдали снова вспыхнула стрельба, быстро завершившаяся, очевидно это были последние минуты немецкого патруля, что десяток немцев мог противопоставить такой силе? В той стороне, где комендатура, что-то сильно горело, и я мысленно поблагодарил себя, что не снял виллу там. Тогда я просто желал реже видеть немцев, сейчас же представлял, какой ад там творится, ведь несколько бортовых залпов линкора должны были снести не только немецкие укрепления, но и несколько кварталов вокруг.
– Идите спать, мсье Кусто, – сказал мне уже другой русский на столь же ломаном итальянском языке, – если немцы прорвутся, мы вас разбудим и вывезем в безопасное место. Конечно же, с вашей семьей и командой.
Утром я обнаружил вокруг оживление. На соседней вилле, похоже, расположился русский штаб, на берегу и во дворе стояли малокалиберные автоматические зенитки, задрав стволы к небу, на причале кипела работа, русские солдаты разгружали баржу, таская ящики и мешки, тут же их грузили в подъезжающие автомобили – американские «доджи» и реквизированные немецкие – в одном из них, со следами пуль на кузове, я узнал «Опель-блиц», в котором еще вчера мимо проезжал патруль. Наша же вилла была занята той самой командой, что побеспокоила нас ночью. Впрочем, они не сильно нас стеснили – самым неприятным для меня было то, что русские заняли нашу мастерскую, вместе с оборудованием, и не дозволяли туда заходить. Зато нас кормили завтраком и обедом из полевой кухни, пища была простая, но сытная – очень густой суп, который русские называли «борщ», подобие мясной каши, именуемое «гуляш», картошка, черный хлеб. На востоке гремело, все сильней и ближе, на западе было тихо. Два или три раза появлялись немецкие самолеты и сразу исчезали, провожаемые бешеным огнем русских зениток. Затем мне показалось, что я слышал и с моря звуки канонады, после я узнал, что это русско-итальянский флот разбил тулонскую эскадру, и с сожалением подумал о судьбе своих бывших сослуживцев, которых немцы, наверное, заставили идти в бой.
Мне все же удалось увидеть, что русские делали в нашей мастерской. На второй день меня позвали помочь разобраться с нашим компрессором. И я с удивлением увидел на стеллажах целый десяток русских аппаратов, явно серийной, заводской сборки, очень похожих на мой «акваланг»!
– Сожалею, мсье Кусто, но мы были первыми, – сказал русский, – АВМ-1 состоят на вооружении советского флота с сорок второго. Ну а вы, насколько мне известно, впервые испытали свой лишь в апреле сорок третьего.
Я был чрезвычайно удивлен. В СССР известно о моей работе? Ответ на этот вопрос я получил несколькими днями позже.
Седьмого апреля стрельба на востоке стихла. А к вечеру того же дня на шоссе появились колонны русских танков. Низкие, с длинными пушками, они выглядели гораздо мощнее наших довоенных. Впрочем, мне довелось видеть и те старые машины. Мы все – я, мои друзья, наши семьи – стояли в толпе нарядных жителей Ниццы, когда генерал де Голль торжественно вступал на французскую территорию во главе своих войск. Генерал ехал на танке В-1 – как было объявлено, том самом, на котором сражался в сороковом году. Еще два таких же танка шли следом во главе строя русских Т-34, но с французскими опознавательными знаками. За ними двигалась мотопехота на американских «студебеккерах», солдаты в черных беретах кричали и махали руками.
– Принимай нас, прекрасная Франция, – сказал русский, которого отчего-то называли английским именем Брюс. – Впрочем, как товарищ Сталин решит, так и будет.
Вечером того же дня меня посетил уже другой русский, судя по всему, высокопоставленный чин их тайной полиции НКВД или контрразведки. Впрочем, он был весьма вежлив и сведущ в морских делах.
– Разве вы не слышали, мсье Кусто, что у нас в СССР задача освоения морских богатств была поставлена еще задолго до войны? Сделать, правда, удалось немного – но замыслы были интересные и широчайшие. Может быть, у вас во Франции издадут романы нашего Беляева – про человека-амфибию и подводные фермы. Или Григория Адамова – про «изгнание владыки»: подводные города и заводы с многочисленными портами-ангарами для подводных лодок класса «пионер», подводно-подземные тоннели для круглогодичной навигации по Севморпути. Это, конечно, фантастика, но идеи были всерьез. Ведь «нам нет преград – ни в море, ни на суше». И если товарищ Сталин приказал покорить океан – мы это сделаем, ну кто мы такие, чтобы нарушить волю вождя?
Я слушал и кивал. Не понимая пока, что же требуется конкретно от меня.
– Мсье Кусто, сейчас идет война, – сказал русский, – и никто не может оставаться в стороне. Есть мнение мобилизовать вас и ваших людей в инженерно-гидрографическую службу Свободной Франции. Генерал де Голль не возражает – но поскольку он пока не располагает военно-морскими силами, получать задачи и довольствие вы будете от командования Средиземноморской эскадры СССР. Или от флота Народной Италии, что по сути одно и то же. Если уж у вас есть документ Международного Комитета, подписанный итальянским адмиралом Таоном ди Ревелем – то возможно, вам больше подойдет формально подчиняться итальянцам? Вы вправе оставить с собой ваших людей – и конечно же, должны будете принять в свою команду наших, по штату. Корабль с экипажем, для обеспечения водолазных спусков, мы выделим. Мсье Кусто, я знаю, что вы заняты сейчас экспериментами по усовершенствованию своего аппарата, но у нас, как вы видели, есть серийный образец и писанное наставление по погружениям с ним – все вполне нас удовлетворяет. Впрочем, если вы найдете, что можно улучшить, мы будем этому рады. Если вы согласны, то собирайтесь, считайте себя уже на службе. Базироваться будете пока в Специи, а там посмотрим.
– А если бы я не согласился? – спросил я у русского уже после, когда наша колонна из двух «студебеккеров» с имуществом, двух наших автомобилей и броневика с охраной двинулась на восток.
– Тогда, мсье Кусто, нам пришлось бы обойтись с вами, как с гражданином Еврорейха, отказавшимся сотрудничать, – был ответ. – Ничего страшного, всего лишь заключение в лагерь военнопленных до окончания войны.
В нашей команде было три взвода – водолазы, такелажники, мотористы – итальянцы и русские. Моим помощником «по строевой части» был русский капитан-лейтенант. Основной задачей была расчистка портов – и если «тяжелые» водолазы хорошо справлялись с работами под водой, вроде резки и сварки металла, то аквалангисты были вне конкуренции при разведке. Италия, Южная Франция – война закончилась, но мои перспективы на родине были неясны. Французский флот практически перестал существовать, и что еще хуже, его неспособность помочь Франции в большой европейской войне вместе с плачевным состоянием французских финансов вызвала последующий застой и запустение. Но у меня оставалась работа на упомянутый мной Международный комитет по исследованию Средиземноморья, который отнюдь не прекратил свое существование после войны – теперь там заправляли СССР и Народная Италия при малом участии Югославии, Болгарии, Греции. Была приглашена и моя команда, причем русские были столь щедры, что подарили нам тот самый корабль, с которого мы ныряли еще в сорок четвертом – морской тральщик, переделанный в водолазно-спасательное судно. По заданиям Комитета, мы занимались больше подводной археологией, чем океанологией, искали затонувшие древние суда, в греческих и турецких водах удалось сделать действительно ценные находки.
Я назвал свое первое судно «Калипсо». Затем появились и другие. Когда по инициативе СССР при ООН была основана Международная организация по исследованию Мирового океана и эксплуатации его ресурсов. Центром ее стал Океанографический музей и институт в Монако, место директора которого я получил в пятьдесят первом. Были экспедиции во все моря нашей планеты, и спуски в их глубины, и издание «Энциклопедии океана». Мне не раз приходилось бывать в Москве, Ленинграде, Мурманске, Севастополе, наше сотрудничество с советскими учеными было очень плодотворным, никогда не прерывалось, даже когда наступали политические осложнения.
Но я иногда спрашиваю себя – случилось бы все это, не будь той встречи с русскими в сорок четвертом году?

Тулон. Этот же день (2 апреля 1944 года) 
Капитана 1-го ранга Мальгузу, командира крейсера «Алжир», прежде никогда не били.
Гестаповцы ворвались рано утром, выбив дверь, в квартиру, где месье капитан мирно спал с малышкой Франсуазой. Женатым морякам было совершенно необязательно ночевать на борту – и не только женатым, любой француз поймет. Что делать, если мадам Мальгузу еще до Рождества уехала в Париж, где было куда спокойнее, чем на юге, при этом ужасном мяснике Достлере? Когда добрых французов хватали прямо на улице за одно неосторожное слово, услышанное немецким патрулем или переодетым агентом гестапо – или при облаве, если находили документы не совсем в порядке. Но месье Мальгузу был еще нестарым мужчиной и пребывал от последних событий в глубокой меланхолии, которую кто-то должен был развеять! Конечно, командиру положено быть на мостике при утреннем подъеме флага – но дисциплина и порядок на кораблях упала очень сильно после убийства «берсерка» Тиле и ответных немецких зверств. Почти каждый офицер-француз побывал на допросе в гестапо, немцы с маниакальным упорством искали признаки измены – командующий флотом адмирал Дюпен и несколько десятков офицеров были арестованы, кого-то расстреляли, кого-то бросили в концлагерь. А корабли были прикованы к пирсам, выгружен на берег боезапас и даже оружие экипажа, слито топливо. Что не могло не отразиться на службе.
Но он, Мальгузу, совершенно ни при чем! Он никогда не был заговорщиком – всего лишь мирный буржуа, носящий мундир – военная служба ведь такая же работа, не хуже других?
– Это какая-то ошибка, за что меня арестовали? Это произвол!
Ему не дали даже толком одеться, сунули в фургон. Что стало с Франсуазой, капитан не видел – может, немцы отпустят совершенно постороннюю даму? Хотя ходили слухи, что сейчас из гестапо не отпускают никого – у всех туда попавших выбор: или в концлагерь, или на тот свет.
Его бросили в холодную камеру, не дав ни пищи, ни воды. И словно забыли о нем. В голову лезли самые черные мысли. Последнее время и в кают-компаниях, и в матросских кубриках кораблей Тулонской эскадры открыто говорили:
– Мы ничего не должны немцам! И дуракам ясно, что никакой прибыли с этой войны не будет – свое бы сохранить! Итальяшки удачно переметнулись, еще и в число победителей войдут – а мы чем хуже? За семьдесят лет эти проклятые боши трижды на нас нападали, какое тут к чертям германо-французское единство? Жалованье выдают в «евро», на которые сегодня даже на черном рынке почти ничего не купишь, а завтра с этими бумажками лишь в сортир! А ведь в прошлую войну мы с русскими были на одной стороне. Даже наш Маршал наконец понял – и где он теперь, неизвестно, боши даже видимость «союзников» отбросили, ведут себя с добрыми французами хуже, чем мы с неграми на каком-нибудь Мадагаскаре. Мы бошам нужны лишь как пушечное мясо, сдохнуть за их интерес – как там этот, с московского радио говорил, «попали на Верден в чужой, проигранной войне».
И об этих разговорах знал весь флот – а значит, и немцы тоже, ведь их агенты повсюду! Неужели они сейчас решили предъявить счет к оплате – но ведь он, Мальгузу, никогда не был зачинщиком подобных бесед, а лишь не мешал им! И конечно, немцы не станут подозревать его, офицера французского флота, в симпатии к коммунистам – партии пролетариев и клошаров, а не приличных людей! У него нет никакой особой вины перед немцами. Значит, его арест – это ошибка, которая скоро разъяснится!
Двое эсэсманов потащили его по коридору, как неодушевленный объект. Их остановил шарфюрер, сказав:
– Этого не в «отбивочную», Маэстро Фауст займется им сам.
Допросная была похожа на бедно обставленную кухню с кафельным полом и стенами, на полках какие-то банки, тарелки, роскошная коллекция ножей вызвала у француза смутную тревогу. Его усадили и пристегнули к стулу рядом с разделочным столиком, и Мальгузу с ужасом узрел, что оный столик снабжен странного вида зажимами. Его пальцы вставили в них, больно зафиксировали – и оставили капитана в одиночестве на несколько тягостных минут.
Вошел гауптштумфюрер СС, еще молодой, блондин образцово арийской внешности – держа в руке, как ни странно, пучок зелени. Бросил его на столик рядом с руками командира «Алжира-Аахена-Вилката» и стал придирчиво выбирать нож. Мальгузу дернулся, пытаясь отодвинуться от проклятой разделочной доски, но зажимы были прочны, как тиски, а стул привинчен к полу. Немец наконец-то выбрал здоровенный нож и, не обращая внимания на онемевшего француза начал мелко рубить зелень. Блестящее лезвие бешено сновало в считаных миллиметров от кончиков пальцев, ни разу не задев их. Мальгузу терпел минуту, потом заорал:
– Что вы делаете?
– Зелень рублю, – добродушно отозвался эсэсовец, – если ее не измельчить, то она не сможет отдать кушанью всего своего аромата; искусство кулинара состоит в том, чтобы выжать из каждого компонента абсолютно все, что в нем есть, и сделать это изысканно.
– Зачем вы запугиваете меня, – вскрикнул Мальгузу, не отрывая взгляд от мелькающего ножа, – я и так скажу все, что знаю! И я готов в бою доказать верность Еврорейху. Что вы от меня хотите?
Немец будто не услышал. Лишь через несколько секунд, не прекращая своего занятия, бросил небрежно:
– Что вы хотели доказать и зачем? Француз немцу заклятый враг, француз никогда не сможет стать немцем. Не сомневаюсь, что вы никогда не верили нашей пропаганде, а если вы не слушали русское или британское радио – так это вам только в минус. Тогда вы не просто враг, а еще и трусливый враг, что лишает меня удовольствия.
Мальгузу вздрогнул: нож почти коснулся его пальца.
– Может быть, вы надеетесь дожить до прихода русских или англичан, – скучающим тоном продолжил немец, – не буду вас разочаровывать, доживете. Вот только вы будете в состоянии маленького хорошенького кусочка плоти, от которого мы отрежем все лишнее и дадим вам возможность увидеть аналогичную метаморфозу всех ваших родных, друзей, соседей. Особенно одной соседки. Что, малышка Франсуаза вам дороже жены? Как постыдно для воина Еврорейха такое пренебрежение семьей! Если кто-то возьмется вас лечить, то лишь продлит ваши ощущения. Отрастить заново руки, ноги, то, что между них, ну и всякую мелочь вроде носа и ушей современная медицина не в состоянии. В средневековье такое наказание называлось «человек-свинья» и считалось милосердной заменой повешению. Хотя я бы выбрал петлю.
«Повар» в черном мундире наконец отложил нож, ссыпал измельченную зелень на тарелку и, взглянув на полуживого Мальгузу, снял с полки одну из банок. От нее воняло спиртом и еще чем-то нехорошим.
– Хотите доказать, что представляете собой полезный для рейха фрукт? Тогда не прикидывайтесь зеленью, как многие до вас!
Француз сначала не сообразил, что за мелкие белые предметы находятся в банке. Затем он увидел на одном из них кусок ногтя и провалился в забытье, его вырвало. Эсэсовец ловко отскочил в сторону, позвал конвоиров. Мальгузу привели в чувство несколькими ведрами воды, заодно сполоснув стол. Когда француз очнулся, немец спросил участливым тоном:
– Кстати, вы не считаете, что без общества мадемуазель Франсуазы наша компания весьма скучна? – и, обернувшись к конвоиру, уже деловито бросил: – Генрих, обыск в ее квартире что-то дал?
– Ничего, – доложил эсэсман, – но обстановка богатая, не по средствам мадемуазель живет.
– Когда рейх ведет войну на истощение, роскошь преступна, а в руках лягушатников вдвойне омерзительна, – вдруг взорвался Маэстро. – А вы принесли сюда кота этой мамзель?
Мальгузу ошеломленно взирал на упитанного мурлыку, который еще вчера добавлял уют квартире Франсуазы, а теперь злобно шипел в руках охранника.
– Дайте зверюгу мне, ну и жирен же! – приказал гауптштурмфюрер и, обернувшись к французу, дико заорал: – Галльские петухи откармливают шлюхиных котов, когда Германия жрет эрзацы!
И, резко сбавив тон, самым мягким голосом почти промурлыкал:
– Рейху к зимней кампании мех пригодится, а кошатина при правильном приготовлении очень вкусна; эх, на берегах Волги крупные попадались…
Он бросил кота на столик, приказал охраннику привязать или подержать. Затем в руке Маэстро откуда-то появился странного вида нож. И напоследок приказ второму охраннику, необычно учтиво:
– Пожалуйста, поднимите веки нашему дорогому гостю, чтобы не лишить его просмотра захватывающей лекции по биологии.
Мальгузу пришлось получить на свою голову еще не одно ведро воды, прежде чем рассказ о внутреннем устройстве кошачьих завершился. В ушах все еще стоял ужасный вой; француза мутило, и хорошо, что желудок был уже пуст. Со стола убрали «наглядное пособие» и окатили водой. Истязатель (да, истязатель, хоть он ни разу даже не ударил своего пленника) придирчиво осматривал пушистую шкурку.
– Пожалуй, мы немного обокрадем рейх, – задумчиво произнес он, – мы пригласим обворожительную Франсуазу и подарим ей мех на манто, а она в знак признательности преподнесет вам перчатки, а может, и сапожки. Прямо со своих рук и ног – раз она такая пухленькая, с нее не убудет. Куда это вы!
В этот раз Мальгузу одной воды не хватило, и ему вкатили пару легких пощечин. Немец смотрел на него с нескрываемым разочарованием.
– За что не люблю французов, слишком они быстро ломаются; на востоке было куда интересней. Так я могу рассчитывать, что вы выведете свой корабль в море и исполните все приказы нашего адмирала, герра Кранке, преемника великого Тиле? Если вы будете разумны, никто из ваших близких не пострадает, а Франсуаза, по-прежнему гордящаяся своей атласной кожей, с радостью и любовью встретит вас по возвращении. Так будьте же благоразумны! И прошу, на мостике не падайте в обморок – не надо расстраивать кригс-комиссара.
Мальгузу сначала даже не понял, что ему предлагают. А затем испытал дикую радость – что его выпустят отсюда, и все будет, как прежде! Эсэсовец покачал головой, взглянул снисходительно и устало, как учитель на не желающего понимать ученика.
– После того, как мы повеселились в России, нам терять уже нечего. И бояться тоже нечего, кроме Остфронта. Забавно, если окажется, что русские и есть истинные арийцы, и на нас восстали арийские боги – но даже это не меняет ничего. Нам остается лишь идти до конца, каким бы он ни был. А вы пойдете с нами, чтобы нам не было скучно одним. И если вы попробуете соскочить, мы сделаем все, чтобыесли не вы сами, так ваши близкие, друзья, соотечественники – все, до кого мы сумеем дотянуться! – испытали такой же ад, какой ждет нас в завершении пути. Ты понял меня, французская шваль?

Роммель Э. Солдаты пустыни / Пер. с нем. Л.,1993.1970 (альт-ист) 
– Напрасно вы так долго тянули, Эрвин. Сколько жизней храбрых немецких солдат можно было бы спасти!
Это сказал мне уже после заключения мира тот, чьего подлинного имени и звания я не знаю и сейчас. Я буду называть его «господин Иванов», потому что он был уже немолод, и в его манерах постоянно проскальзывало что-то от военной аристократии старой Российской империи.
Тогда, в начале апреля сорок четвертого, я не был еще с ним знаком. На тот момент я исполнял обязанности командующего группой армий «Ф», поскольку бывшая ГА «Карантания» была разорвана надвое, и главные ее силы, во главе с фельдмаршалом Кесссельрингом, так и не успевшим окончательно сдать мне дела, отступили на юг Аппенин, а из вверенных мне войск срочно формировался фронт в Южной Франции. Мне, как любому военному профессионалу, было очевидно, что Германия проиграла эту войну. Потому контакты с русской разведкой, сначала через господина Рудински, виделись мне не предательством, а попыткой спасти как можно больше для своей страны. Но я как немец, как солдат полагал, что последующие необходимые действия должны быть актом моей доброй воли, с сохранением контроля над ситуацией – а не безоговорочным принуждением поставленного на колени. И я думал, что еще располагаю каким-то временем и возможностями.
Вверенные мне войска включали вновь сформированную Пятую танковую армию, имеющую в составе мой верный корпус «Тропик» (15-я и 21-я танковые дивизии, пополненные техникой до штата, и дивизия СС «Родос», очень сильная, практически полуторного состава), и корпусную группу «Байерляйн». Еще была так называемая Первая полевая армия, которая представляла собой лишь сборище гарнизонов, разбросанных по огромной территории от Тулузы до Лиона. Кроме того, имелись две парашютные дивизии, наконец вышедшие из Испании, 1-я и 4-я. Группа «Байерляйн» двумя своими первоклассными дивизиями занимала сильный оборонительный рубеж по альпийским перевалам и так называемому «балкону», приморской долине, по которой проходила железная дорога и шоссе из Италии во Францию. Третья дивизия группы, 16-я фольксгренадерская, осуществляла контроль за побережьем, оборона там была построена по принципу отдельных опорных пунктов на расстоянии огневого взаимодействия, с учетом того что в итальянском флоте не было десантных сил, а русские на морском театре были представлены лишь одной слабой эскадрой, это казалось достаточным.
– Не было вас на Восточном фронте, – сказал господин Иванов. – Одесса, еще в сорок первом, Керчь и Феодосия, Новороссийск, Тамань – там потруднее было, чем Лазурный берег в сорок четвертом.
Но я помнил другое. Героический марш 1-й и 4-й парашютных дивизий, застигнутых в Португалии предательством Франко. В то время как горные стрелки Эгльзеера под Порту (в большинстве баварцы, католики), и без того смущенные и растерянные от известий о нападении на Ватикан, да еще и со штурмом, прослушанным в прямом эфире, вынуждены были принять предложение от американского командования, подтвержденного испанцами – освободить дороги и мосты, сесть в глухую самооборону в своем собственном расположении под угрозой уничтожения с воздуха при любой активности – доблестные парашютисты, под командой генерала Треттнера, решили прорываться домой. Район их дислокации был южнее, от Лиссабона до Коимбры, связующее звено между фронтом у Порту и гарнизоном Гибралтара. И, в отличие от севера Португалии, здесь не висела над головой американская авиация с британских аэродромов – зато парашютисты были весьма озабочены возможными репрессиями за расстрелянных в Лиссабоне американских пленных. И вот, две парашютные дивизии отправились в тридцатидневный поход через весь Пиренейский полуостров, с запада на восток, частью на реквизированном у испанцев автотранспорте, частью по железным дорогам, но больший отрезок пути проделавшие пешком по диким испанским горам, неся потери и отбивая атаки как франкистов, так и коммунистической гверильи. Потеряв почти четверть личного состава убитыми и ранеными, 1 апреля они все же вышли на французскую территорию, контролируемую германскими войсками, у Олоне-Сент-Мари. И понесенные ими жертвы не были напрасны – прибавив уважение к Германии при заключении мира. Я полагал, что на вверенном мне участке фронта будет так же – когда здоровые силы в Берлине свергнут и арестуют ефрейтора вместе с его кликой, то я счел бы своим долгом обратиться к другой стороне с предложением справедливого перемирия.
Второго апреля русские начали наступление. Корпус «Байерляйн» стойко оборонялся – но роковым оказалось то, что обе его панцергренадерские дивизии были связаны боями и никак не могли отреагировать на угрозу в тылу. В ночь на 4 апреля русские и итальянцы высадили десант у Ниццы, общим числом больше дивизии отборной морской пехоты, при мощной огневой поддержке с кораблей. Шестнадцатая фольксгренадерская сражалась отчаянно, но была практически полностью уничтожена в ночном бою, не получив приказ на отступление. И русские не только перехватили коммуникации группы «Байерляйн», но даже сумели нанести удар ей в спину, по тыловым частям и базам снабжения. Эта атака была отбита, но положение «Байерляйна» при усиливавшемся натиске русских с фронта стало безнадежным. В ночь на 7 апреля был отдан приказ отходить по горным долинам Приморских Альп севернее Ниццы – на Касталан, Форкалье. Вышла треть людей, потеряв всю технику, артиллерию, тылы.
Первые атаки с запада на русский плацдарм, силами корпуса «Тропик», последовали уже вечером 4 апреля. Но русские позиции с фланга, с севера, были прикрыты горами, непроходимыми для техники. И у меня не было легкой пехоты, способной действовать в горах – парашютисты, так и не успевшие отдохнуть после испанского похода, появились у плацдарма лишь утром 7 апреля. Причиной столь медленной переброски было ужасное состояние французских железных дорог, диверсии макизаров и постоянные американские бомбежки. Единственным танкодоступным направлением по относительно ровной местности было западное, вдоль берега, в пределах досягаемости корабельной артиллерии итальянцев, под частыми авиаударами русских Ил-2. И люфтваффе ничем не могло помочь – 30-я и 76-я бомбардировочные эскадры понесли огромные потери над Специей, практически были уничтожены! Истребительное воздушное прикрытие русских над плацдармом было очень сильным, учитывая близость аэродромов в Италии. В итоге участие люфтваффе свелось к эпизодическим беспокоящим налетам, что было совершенно недостаточно. К тому же оказалось, что русская морская пехота имеет в изобилии противотанковые средства, не только аналог фаустпатронов, но и легкие безоткатные пушки с кумулятивными зарядами, легко пробивающими броню «пантер».
Результатом моего доклада в Берлин был приказ ОКМ Тулонской эскадре – выйти в море, разбить итальянский флот, оказать моей армии требуемую огневую поддержку.
Задача казалась реальной – поскольку итальянцы на море не считались за серьезного противника даже для французов. Имелись все основания считать, что подлодка К-25, считавшаяся единственной реальной силой русской Средиземноморской эскадры, потоплена или тяжело повреждена при бомбардировке Специи 2 апреля. При русском господстве в воздухе над плацдармом, не были замечены в большом количестве бомбардировщики или торпедоносцы, опасные для кораблей.
Шестого апреля объединенный немецко-французский флот вышел из Тулона. Навстречу своему последнему и страшному поражению – от каких-то итальянцев!

Лазарев Михаил Петрович. Подводная лодка К-25, Средиземное море, юго-западнее Ниццы, 6 апреля 1944 года 
Контакт, цель групповая, пеленг 260. Эскадра!
И сразу – боевая тревога! Оба реактора выходят на максимальный режим, торпеды готовы принять программу наведения, экипаж стоит по боевому расписанию. Ну а лично я уже в ЦП.
Диспозиция: глубина шестьдесят, ход пока двенадцать узлов. Патрулировали на рубеже, выписывая «восьмерку», миль по двадцать с севера на юг. За нами «Ворошилов» с эсминцами, ходят чуть восточнее, чтобы своим шумом нашей акустике западный сектор не перекрывать. Ну а еще северо-восточнее, берег тут с юго-запада на северо-восток, работает у плацдарма итальянская эскадра, оба линкора типа «Чезаре», крейсера и эсминцы – мешают с землей немецкие танки, пытающиеся сбросить наших в море. Мы прикрываем союзников как от немецких линкоров из Тулона, так и от лодок с Мальорки. Наши выбраны в помощь, потому что взаимодействие с ними уже налажено, опыт есть, как мы их в Специю проводили, и кое-какие тактические приемы с товарищем Басистым уже обговорены – а с итальянцами большой вопрос, еще глубинками угостят, не разобравшись, ну и конечно, секретность. И языковый барьер.
Всплываем на перископную глубину, поднимаем антенну РЛС. Цели на планшете, привязка к пеленгам по ГАС. Противник идет двумя отрядами, в одном три крупные цели, в окружении восьми мелких, в другом целей больше двух десятков, но размером различаются не сильно. Первый отряд идет ближе к берегу и впереди, второй мористее и отстает.
– Радио с «Ворошилова». Авиаразведка докладывает, первая группа – это «Страсбург», «Шарнхорст», «Зейдлиц» и эсминцы; вторая – это французы, крейсера и лидеры.
Ну вот, наконец будет на нашем счету полноценно потопленный линкор, а то и два! Глубина хорошая, так что нам можно без шума разогнаться до тридцати узлов, но зачем, если дичь сама на охотника бежит? Будем стрелять полным залпом, двумя крупнокалиберными «японками» и четырьмя «53», все с наведением на кильватер. Приказываю снова поднять антенну – если немцы и заметят, наплевать, сделать не смогут ничего! А самолеты над нами только наши. Зато первый залп сделаем в полигонных условиях, с точным прицелом.
«Ворошилов» отходит к востоку. Противник накатывается прямо на нас, дистанция по радару восемь миль. Когда до эсминцев передовой завесы остается пять, а до линкоров за ними еще миля, стреляю «японками». Эсминцы не отворачивают. Ну что ж, сами выбрали себе судьбу – если бы шарахнулись в стороны, услышав торпеды, то мы бы, еще сблизившись, отстрелялись бы «пятьдесят третьими» по линкорам, у них хоть и самонаведение, но дальность всего три мили. Но враг попался упорный – так что приказываю нырнуть на пятьдесят, ГАС в активный, уточнить элементы движения цели, данные введены в торпеды, пуск! И уходим на двести, набирая ход, отворот влево – все ж не стоит лезть прямо под противника, если можно избежать!
Акустик докладывает, слышны взрывы, по времени – «шестьдесят пятые японки». Пеленг совпал с одним из линкоров, шум его винтов прекратился. Затем еще два взрыва, попало эсминцам. А две, выходит, не захватили цель, вот снова Бурову отчет писать! Мы же аккуратно завершаем маневр уклонения, доворот на юг, глубина двести пятьдесят, скорость двадцать четыре, разгоняемся еще! А наверху слышу разрывы снарядов. Как раз то, что мы обговаривали с Басистым – стреляет «Ворошилов». Попасть с двенадцатимильной дистанции по эсминцам вероятность мала – но вот противолодочный поиск им срывает качественно! Потому что для этого эсминец должен сбросить ход до малого, а то и вовсе на стоп, слушая шумы, и так же тихо выдвигаться в выбранный квадрат поиска, или по услышанному контакту с лодкой, пеленг влево, вправо, уровень сигнала – сближение… как заниматься этим, когда рядом падают снаряды с крейсера, одного попадания которым эсминцу хватит для очень крупных проблем? А если считать, что дальность стрельбы «Ворошилова» свыше двадцати миль (сорок километров, по-сухопутному, то есть во всем этом радиусе он может прикрыть нас от противолодочников), может, и не потопит, но работать им не даст – а у нас кислородные «японки» бьют на десять миль, тактика получается убойная, по крайней мере, до появления на кораблях ПЛО противолодочных торпед и ракето-торпед. И вот теперь немцы с ней знакомятся вживую.
Выходим курсом точно на французов! Сейчас и вам прилетит. Нет – смотрю на планшет, немцы идут в атаку! Не по нам – по «Ворошилову» с эсминцами. Сигнатуры (акустические «портреты») опознаны, «Шарнхорст» (слышали мы его в Норвежском море весной сорок третьего) и «Зейдлиц» (его однотипных «братьев», «Хиппер» и «Эйген», мы уже утопили), ну значит, это «Страсбургу» от нас попало, а эти двое, разогнавшись до тридцати узлов, прутся курсом на восток-северо-восток! Решили, что попали на позицию обычной субмарины. Тогда да, быстрее вперед проскочить, это выход, не угонится за ними лодка под водой на четырех-восьми узлах, не успеет занять позицию для повторной атаки, пока аппараты перезарядит. Ну а мы успеем!
Успели только-только. Завершили циркуляцию – «родными» торпедами двадцать первого века я рискнул бы и за корму стрелять, задав в программу поворот после пуска, а местными изделиями чревато, хотя такая команда предусмотрена – но проверено опытом полигона, резко снижается вероятность попасть, так что доворот не больше тридцати градусов! Вышли на глубину пятьдесят, скорость сбросили, и пуск всех шести, двух «японок» и четырех обычных, почти что в траверз целей с дистанции в две с половиной мили! И сразу вниз и ход полный – эсминец в опасной близости, идет на нас, явно услышал! Бомбы сбрасывает – но глубину правильно определить не сумел, мы уже на трехстах были, а он на сотню поставил. И ведь почти у нас над головой взорвалось, но много выше, не опасно. А на глубине мы можем бегать быстро и бесшумно, винты здесь не кавитируют, тихие совсем. Ну вот, разошлись далеко в стороны! И взрывы наших торпед – первый был такой силы, что без ГАС было слышно. Погреб у немцев рванул? Могло – торпеда с наводкой на кильватер идет под корму по синусоиде и вполне могла, очередным доворотом, влепиться под кормовую башню.
Акустик докладывает – шум винтов и «Шарнхорста», и «Зейдлица» прекратился. Эсминцы носятся кругами, то ли прикрывают борьбу за живучесть «больших» фрицев, то ли пытаются подобрать экипажи, на скорости, сетками с воды. А это уже интереснее: «Ворошилов» и наши эсминцы приближаются – значит, считают немцев небоеспособными? Ну, и мы поможем – аппараты перезаряжены, маневрируем в позицию для атаки, цель в двух милях впереди нас, стреляем по двум эсминцам последовательно. И отворачиваем вправо, на восток, нашим навстречу, снова уйдя на сто метров в глубину. Давно у нас не было столь динамичной драки – выдержит ли железо? Мы ведь не лодка-истребитель, как «Гепард». Будет после Сереге Сирому головная боль!
Три взрыва, причем один – «шестьдесят пятой». Что стало с эсминцем после ее попадания, даже представить не берусь. Четыре последних уцелевших эсминца полным ходом удирают на запад, к Тулону. А до него всего шестьдесят миль! И даже нам уже не догнать и не достать – мы у них прямо за кормой.
А где французы? В самом начале боя рванули куда-то на юг! Слышим еще их винты, на максимальной дальности. И тоже гнаться бесполезно, скорость у них не ниже нашей, а главное, придется из района выйти, а задачу ПЛО с нас никто не снимал – вдруг немецкая лодка подкрадется? Так что живите пока, мусью! Или вам еще после домой идти?
«Ворошилов» стреляет. Как мы узнали позже, из подбитых нами эсминцев (тип «ле Харди», французы, но с немецкими экипажами) два еще держались на воде, потеряв ход. Один был добит, второй, увидев это, спустил флаг. «Сообразительный», приблизившись, высадил призовую команду. Но главное, оказалось, что «Страсбург» еще не затонул! Два попадания «шестьдесят пятыми» – это впечатляет, но и противоминная защита у этого корабля была прекрасной, а немецкая команда, переведенная с «Ришелье», была хорошо обучена борьбе за живучесть, чем всегда славился германский флот. И линкор упорно не желал тонуть, хотя потерял ход, сел глубоко в воду и накренился на правый борт так, что вода готова была захлестнуть палубу – немцам повезло, что стояла спокойная погода, почти без волны.
И только тут на поле боя появились итальянцы. Спешили «выручать русских братьев», но опоздали, несмотря на близость к месту боя, так быстро все закончилось. Линкор «Кавур», крейсера «Абруцци» и «Гарибальди», эсминцы. Застали картину гибели немецкого линкора и тяжелого крейсера, второй линкор небоеспособен и готов в любой миг затонуть, и три больших эсминца тоже потоплены, еще один сдался, четыре уцелевших – все, что осталось от эскадры, поспешно удирают в Тулон, французы вообще неизвестно где. А на русских кораблях, числом один легкий крейсер и четыре эсминца, ни царапины. Вот так надо воевать, синьоры!
Немцы на «Страсбурге» решили не геройствовать. Впрочем, шансов у них не было никаких. Заниматься спасением фрицев со шлюпок и плотиков пришлось нашим, итальянцы брать на борт немцев не желали категорически. Дальше был муторный процесс, когда с «Ворошилова» заводили буксир – тянуть бронированную тушу в тридцать шесть тысяч тонн было адовой работой, хорошо хоть не Север, почти штиль и расстояние всего ничего, до Специи или Генуи едва полтораста миль. Затем стало легче, подошли буксиры и спасатели-водолеи, и немцы трюмной команды работали как проклятые, понимая, что если не справятся, то конец, мгновенное опрокидывание корабля. А мы бегали вокруг, обеспечивая противолодочную оборону: надо было прикрыть и эскадру, оставшуюся у плацдарма, и отходящий домой караван, – и появление немецких лодок было очень вероятно, после того как обломала зубы эскадра, вот только не базировались постоянно субмарины в Тулоне, а лишь на Мальорке, Балеарские острова, а это четыреста миль на запад, не успеют уже нас перехватить. И мы все же поймали, потопили две немецкие лодки: одну почти у берегов Корсики, вторую южнее Ниццы, на следующий день. А 8 апреля, почти через двое суток, битый «Страсбург» был наконец в Генуе введен в док. И как мне рассказали, самой большой трудностью на берегу было оградить пленных немцев, среди которых был их адмирал, от итальянского самосуда.
Очевидно, по политическим соображениям, эту победу записали итальянцам. Хотя на счету «Воронежа» честно появились «Страсбург», «Шарнхорст», «Зейдлиц» и четыре эсминца. Ну а мне уже после, в Специи, Владимирский вручил меч-катану, личное оружие самого адмирала Кранке, которое тот отдал при капитуляции – сказав, что этот меч раньше принадлежал «великому Тиле», а ему был вручен каким-то японцем. Что мне делать с этим трофеем, я не знал и хотел было подарить Смоленцеву. Брюс с почтением взял клинок, внимательно рассмотрел – и вернул мне.
– Ваша награда, вам и владеть, товарищ Лазарев. Меч ценный – настоящий самурайский, не новодел. Давно о таком мечтал – но хотелось самому добыть.
Ну и ладно – пусть лежит в моей каюте. А в квартире на берегу – на стенку повешу. Не сумел я этого Тиле на севере достать – так хоть меч его мой по праву.
А приключения удравших от нас французов – это уже другая история.

Крейсер «Алжир». Средиземное море, 6 апреля 1944 года 
Капитан 1-го ранга Мальгузу еще утром и не подозревал, что совершит подвиг. За который впоследствии получит орден Почетного Легиона. И свое имя на борту одного из первых французских ракетных эсминцев в начале семидесятых.

Если в трюме вода
И по правому берегу скалится враг,
Если рвется душа
Из пробитой груди, словно пар из котлов,
Будут помнить всегда
Канонерку «Кореец» и крейсер «Варяг»,
Мы под волны уйдем,
Не сдаваясь, под гром орудийных стволов.

Если в кают-компании слушали лондонское радио, то в кубриках предпочитали московское. Причем не только особые передачи на французском языке – хотя русские слова были для многих непонятны. Но русские били немцев, которые растоптали, опозорили прекрасную Францию – сейчас даже не пытаясь изображать «сердечный союз».
Боже, какими дураками были французы перед этой войной, крича и в газетах, и с трибун: «Лучше нас поработят, чем снова Верден»! Да, тогда Франция понесла огромные жертвы – зато боши так и не пришли. Теперь же, испугавшись взять оружие для своей защиты, приходится платить своей кровью за чужие интересы, на чужой проигранной войне! Полмиллиона французов сгинули в тех же русских лесах и полях, где надорвался Наполеон, а что получила Франция от «Трафальгара» этой войны – Лиссабона? Еще несколько тысяч погибших и немецкую «благодарность», когда бошам всюду мерещились заговоры и измена. Проклятые боши – даже наш Старик, Маршал, Филипп Петен, втянувший нас в Еврорейх, вдруг отрекся, и был за это арестован, а может, и убит, про его судьбу ничего неизвестно. Хотя обычно когда немцы расстреливают, то широко о том объявляют, для устрашения. Не понимая, что кроме, а нередко и вместо страха они вызывают ненависть. А может, понимают – с чего бы иначе кригс-комиссар ходил по кораблю лишь в сопровождении двух автоматчиков-эсэсовцев?
– Вы все есть французские швайнехунд, трусы и предатели, отсиживающиеся в тылу, пока Германия истекает кровью! – говорил кригс-комиссар, срываясь на визг. – Я лично и немедленно расстреляю любого, кто будет заподозрен в малейшей нелояльности! А кто будет выполнять свои обязанности недостаточно усердно, то по моему рапорту подвергнется заключению в концлагерь! И вы знаете, мерзавцы, что члены семей арестованных – это первые кандидаты отправиться следом?
Вспоминался тот фильм, который шел в Тулоне всего один день – и за который Марселя Карне бросили в концлагерь. Нашествие на землю черного воинства ада – причем предполагалось, что оно будет символизировать русских, вот только глава его был буквально до мелочей похож на того, кем был лишь намечен в прошлый раз. Фильм был со скандалом изъят, Карне арестован – вот только образы стали уже известны наверное, каждому французу! Мальгузу однажды передали, что матросы всерьез спорили: если пристукнуть немца и срезать ему кожу с лица, как маску, под ней окажется зеленая чешуйчатая морда с клыками? Как на русском плакате – в прошлом году еще, в швейцарской газете видел, случайно в руки попала. А фильм когда вышел – так, может, это Карне рисовал с того русского художника? А если не рожа, так что-то другое, наверное, не так – ну не может у немцев быть все как у людей!
И теперь эти человекоподобные ходили по французской земле и смотрели на добрых французов, как на диких негров. На стоящем у соседней стенки «Дюпле» кригс-комиссар больше любил не орать, хватаясь за пистолет, а подолгу философствовать, как в кругу мсье офицеров, так и перед строем – что всюду должен быть орднунг, один хозяин, в семье, в доме, в стране, в Европе, в мире – и, по закону Дарвина, таковым становится сильнейший, а значит, если мы, немцы, победили вас, французов, то вам положено подчиняться с радостью, поскольку это и есть справедливость, когда сильный свободно и по праву берет все, что ему нужно. И все ваши либерте, эгалите есть не что иное, как хаос, лишь путающийся у порядка под ногами.
«Алжир» не был в Лиссабонском сражении из-за неисправности в машинах. После возвращения эскадры в Тулон, дисциплина упала, экипажи явно не рвались в бой – и обязательное прежде прокручивание механизмов по утрам часто не делалось, как и многиепрочие корабельные работы. А поскольку кригс-комиссар ночевать на борту не любил, то и большая часть экипажа появлялась лишь к поверке и обеду – и уже несколько человек пропали неведомо куда: то ли дезертировали, то ли сбежали к макизарам, то ли были этими макизарами убиты, то ли были тайно арестованы гестапо. Хотя последнее было самым маловероятным – чтобы немцы при этом не осложнили жизнь не только виновным, но и их сослуживцам, друзьям?
И вдруг все понеслось вскачь. После Мальгузу узнал, что подобной процедуре в гестапо подвергался не он один, а все французы-командиры и старшие офицеры эскадры, включая адмирала Фовеля, назначенного вместо казненного Дюпена. Приказ выйти в море через двадцать четыре часа – и никакие возражения не принимаются, кто останется в порту, тот больше не нужен рейху, со всеми вытекающими последствиями. Кто успеет принять топливо лишь в один конец, тот так и пойдет. Впрочем, мазута все равно залили едва половину цистерн, немцы больше не дали. Погрузили снаряды в погреба и торпеды в аппараты – с условием, что вставлять в торпеды взрыватели дозволялось лишь по разрешению кригс-комиссара. Провизии был лишь текущий запас, даже заявку в интендантство не успели составить. Но вышли в срок, не вызвав немецкого неудовольствия.
Мальгузу смотрел на серо-голубые силуэты линкоров, крейсеров, эсминцев. Флот выходил из Тулона – морской крепости, оплота Франции в Средиземном море уже несколько веков. «Страсбург», «Кольбер», «Фош», «Дюпле», его «Алжир», «Галисольер», «Жан де Винн», «Могадор», «Вольта», «Индомптабль» – отличные корабли, в отличие от музея разнотипного старья, французского флота прошлой Великой войны, оказавшегося совершенно бесполезным – к этой войне у Франции был настоящий флот! Вот только войну бездарно сдали – на мачте «Страсбурга», как и восьми новейших эсминцев «Ле Харди», реяли немецкие флаги, там были немецкие экипажи, на остальных же французских корабляхрядом с командирами на мостиках стояли немецкие кригс-комиссары в сопровождении вооруженных эсэсовцев. Никогда прежде Франция не имела такого флота – вот только этот флот сейчас шел сражаться за Еврорейх.
– Не надо бояться, месье Мальгузу, – сказал кригс-комиссар. – Русского Морского Черта, или что там у них, разбомбила наша авиация в Специи. Всего три, четыре часа – потопим этих итальяшек и русских, и домой.
От немца пахло спиртным. И Мальгузу понял, что кригс-комиссар тоже боится, но изо всех сил старается этого не показать. В двадцатом веке смешно верить во всяких морских чертей и «летучих голландцев», да и в выводах тогда можно далеко зайти, если сам папа объявил русских коммунистов своими союзниками, а немцев, разгромивших Ватикан, исчадиями ада – то мы тогда кто, на чьей стороне? И если Господь наш за большевиков – то и в глубине должен плавать не черт, а что-то божественное? Нельзя отрицать, что русским с недавних пор поразительно везет, и на суше, и на море! Немецкий флот на Севере даже не побежден, а вырезан, как стадо овец, попавшееся голодной волчьей стае. Если верить справочнику, то виной тому всего лишь русская суперподлодка, развивающая под водой сорок узлов – в отличие от обычных субмарин, она может выписывать вокруг нас круги, атакуя с любого ракурса, несколько раз подряд, да еще у нее какие-то необычайно дальнобойные и мощные торпеды, и бьют всегда без промаха. Страшный противник, которому просто нечего противопоставить – кроме как удирать самым полным ходом, приведя врага за корму. И если немцы говорят, что это уничтожено в Специи, отчего тогда Кранке забрал себе все новые эсминцы, оставив нам лишь старые «бурраски», постройки еще двадцатых? Лидеры, даже такие, как «Могадор» и «Фантаск», это артиллерийско-торпедные, а никак не противолодочные корабли. Они сами лакомая добыча для субмарин – то ли эсминцы-переростки, то ли крейсера-недомерки. А русская «Моржиха», по рассказам, гарантированно топит тяжелый крейсер всего одной торпедой! И если она и впрямь здесь и выйдет сейчас навстречу – господи, неужели сейчас и флоту Франции придется сгинуть здесь, как армии на Днепре?
Через два часа по курсу был обнаружен противник – легкий крейсер типа «кондотьери» и четыре эсминца. Не принимая бой, русские или итальянцы стали отходить на северо-восток.
– Догоним и расстреляем! – заявил кригс-комиссар. – Как британцев у Бреста, когда потопили «Ринаун».
Первым взорвался «Страсбург» – столбы воды у борта были не слишком эффектными, но линкор в тридцать шесть тысяч тонн потерял ход и глубоко осел в воду, взрывы были под днищем, в обход противоторпедной защиты, и вода сразу залила жизненно важные отсеки. Здесь не могло быть мин – больше километра под килем, не бывает таких длинных минрепов. Значит, нас заманивали на позицию субмарины? А если там «моржиха» ходит на глубине?
Почти сразу после – взрывы под двумя эсминцами, левофланговыми в передовой завесе. Видно было плохо, слишком далеко – но выходит, там минимум две подлодки? Или все же эта проклятая «моржиха», она же Полярный Ужас? Тогда немцам надо немедленно поворачивать вправо, на юг, и уходить самым полным ходом! Но «Шарнхорст» и «Зейдлиц», сопровождаемые оставшимися шестью эсминцами, рванулись вперед! В надежде, что если там обычная субмарина – она никак не успеетатаковать снова. Но если там сверхлодка, то немцы обречены.
Мальгузу почувствовал удовлетворение. В конце концов, а чем французы обязаны проклятым бошам? «Страсбург» жаль, отличный был линейный крейсер – хотя держится пока, и Тулон рядом, может и спасут! Германия войну проиграла – так что лишь бы дожить, сберечь себя, совсем немного! А там все будет, как прежде: и трехцветное знамя над крепостью и кораблями, и служба Франции, которая восстанет из пепла, поднимется с колен, как было и в 1815-м, и в 1870-м. Сохранить себя и флот – а немцев не жалко!
Сигнал на мачте головного «Дюпле» – отворот вправо, курс 105, полный ход, противолодочный зигзаг. Вероятно, адмирал Фовель решил, если это русская сверхлодка, то лучше разорвать дистанцию хоть немного – ясно, что приоритетной целью будут немцы! А если это всего лишь обычная субмарина, советская или итальянская, то это не страшно, да и не успеет она нас достать, настолько сместиться в сторону после первой атаки.
– Отчего не идете за флагманом? – заорал кригс-комиссар, хватаясь за кобуру. – Это что, измена?
Мальгузу отчаянно пытался объяснить этому идиоту, что сей маневр не более чем рассредоточение, как на суше перестраиваются из походной колонны в цепь, чтобы не быть мишенью. Вести разговор под стволами автоматов ворвавшихся на мостик эсэсманов было нервозно. Кригс-комиссар орал, что он все видел, запомнил и напишет рапорт, и что по возвращении в Тулон будет проведено расследование.
– И если установят факт измены, то я вам не завидую, месье капитан, подвалы гестапо – это очень неуютное место!
Спор прервал крик сигнальщика:
– «Шарнхорст» взорвался! И «Зейдлиц»!
И русские там, впереди, не отходят, как показалось вначале! Их крейсер стреляет по немецким эсминцам. У русских явное огневое превосходство, и не выйти эсминцам в торпедную атаку днем, при отличной видимости, да и сверхлодка снова может атаковать. И мы – следующие на убой! Поскольку у нас с русскими расходящийся курс, но слишком медленно, если у этой «моржихи» сорок узлов под водой, она успеет нас достать. Вот что придумали советские – пока мы готовились к боям прошлой войны, строили флот для битвы на поверхности. Американцы устремились в воздух, палубная авиация – это главная сила, а корабли лишь аэродромы и охрана. А русские пошли в глубины, изобрели подводные линкоры и крейсера – ну а то, что наверху, это лишь охранение и дозор! Против этого стандартная противолодочная тактика все равно что попытка завязать абордажный бой. Если этот идиот Фовель прикажет повернуть влево и идти немцам на помощь – то мы погибнем все!
– Трусы! Мерзавцы! Изменники! – кригс-комиссар наконец вытащил парабеллум. – Немедленно идти на помощь адмиралу, или я сейчас же пристрелю тебя, как швайнехунд!
Раздался выстрел, неожиданно для всех разнесший голову одному из эсэсовцев. Второй эсэсман обернулся, дал очередь куда-то вниз и тоже упал. И на мостик ворвались матросы, кригс-комиссар выстрелил, убил кого-то, но остальные схватили немца и сбросили сначала на палубу вниз, а затем, потоптав тело ногами, перебросили за борт.
– Что происходит? – рявкнул Мальгузу. – Кто-нибудь мне объяснит?
Вперед выступил рослый унтер-офицер, держа в руках «стен». Жан Бертоми – вспомнил Мальгузу его имя, – кажется, из машинной команды.
– Мы на всякий случай готовились, месье капитан. Кое-каким оружием запаслись. Как увидели, что боши сейчас вас расстреливать будут, так решили… Перебили всех, у нас тоже десяток парней поубивали. Командуйте, месье капитан, что делать будем?
«Это конец, – понял Мальгузу, – немцы мне не простят в любом случае. Снова на допрос, к Маэстро Фаусту? Надеюсь, что до жены не доберутся, ну а бедная Франсуаза – что ж, я ничем не могу ей помочь! И главное, сейчас нас всех будут топить, быстро и жестоко!»
Значит – если господь не хочет нашей гибели, бежим! Поворот на юг, и самый полный. Путь в Тулон для нас закрыт – там гестапо. Идти в Италию – так русские могут и не разобраться, приказать нас атаковать. Да и не в интересах Франции отдавать флот коммунистам!
Сигналят с «Дюпле». Мальгузу со страхом ждал, что сейчас развернутся орудийные башни и откроют огонь – но нет, там или не поняли, или… И эсминцы поворачивают, на параллельный курс; «Тромб», «Бомбард», «Ла Помон» подняли сигналы «присоединяемся к вам»! Там немцев было по двое-трое, а то и один кригс-комиссар, на «мелпоменах», девятисоттонных миноносцах – и всех бошей быстро перебили? А «Кольбер» за кормой повернул нам в кильватер. Может, не разобрался, что случилось? Сейчас столкнемся, из ордера куча, идем прямо на лидеры правофлангового дивизиона!
Столкновения не было. «Керсанд», за ним «Вулверин» тоже отвернули, пропуская крейсера, на палубах там было какое-то движение, и, кажется, слышалась стрельба. А затем была сцена, похожая на финал русского фильма про «Потемкин», достаточно было искры, чтобы вспыхнуло, немцев перебили в минуту. Последними повернули на новый курс головные крейсера, «Дюпле» и «Фош». Французский флот уходил на юго-запад. «Алжир» вырывался вперед.
– Может, договоримся с русскими? – предложил штурман, лейтенант Кламеран. – Чем мы хуже итальянцев?
– Если с вами вступят в переговоры, – ответил Мальгузу, – из-под воды это затруднительно. К тому же лично я не хотел бы идти в услужение к коммунистам.
Сигналят с «Дюпле»: «Каковы ваши намерения?» Адмирал Фовель убит, на флагмане был не десяток немцев, а целый взвод, они успели устроить мясорубку, пока всех упокоили. Кто командует эскадрой? Что ж, должен найтись тот, кто рявкнет: «Вперед за мной», – как Наполеон на Аркольском мосту.
– Поднять сигнал «командую флотом», – приказал Мальгузу. – Крейсерам следовать за мной в кильватер, лидерам, эсминцам и миноносцам развернуться завесами на флангах. И не сбавлять ход!
Сейчас немцы и русские опасны одинаково. Немецкая авиация с Корсики, субмарины с Балеар – надежда лишь, что не успеют отреагировать. Но если русская сверхлодка погонится за нами, нас ждет судьба Арктического флота рейха. Остается лишь надеяться, что «моржиха» сейчас добивает остатки немецкой эскадры. И мы не представляем никакой угрозы для русского десанта, нам только бы спастись! Сохранить для Франции, какой бы ни была ее послевоенная судьба, ее флот, создаваемый с таким трудом и затратами. Ведь у нас еще останутся заморские владения – а значит, будет нужна и морская мощь, чтобы их удержать!
И если русским удалось совершить революцию в военно-морском деле, подобно тому как англичане в начале века, построив «Дредноут», сразу обесценили все многочисленные броненосные флоты – то и у Франции появляется шанс! То, что было изобретено в одной стране, может быть повторено и в другой, и несколько таких подводных линкоров имеют боевую мощь, как весь Роял Нэви – посмотрим еще, кто будет «владычицей морей»! А кто владеет морем – тот владеет морской торговлей. Кто владеет морской торговлей – в конечном счете владеет миром! И отчего бы французам не стать таковыми?
– Месье капитан, радио из Тулона. Немцы запрашивают нас, что произошло, и требуют вернуться.
Вернуться – чтобы попасть в гестапо? Когда уже ощутили дух свободы, что служим сейчас одной лишь Франции и больше никому? Послать бошей подальше, в самых грязных выражениях! Или нет, выиграть хоть немного времени, запутав им мозги, вдруг поможет?
– Отвечайте: «Следуем на Мальту, согласно последнему приказу адмирала»! Очень надеюсь, что Кранке погиб и опровергнуть не сможет. Хоть лишний час, еще тридцать миль!
Самолеты настигли эскадру на широте пролива Бонифачо, между Корсикой и Сардинией. Всего три «дорнье-217» на высоте пять тысяч, с горизонта – французы не сочли их слишком опасными, хотя зенитки крейсеров открыли огонь. Но немцы легли на боевой курс – и управляемая планирующая бомба разорвала «Дюпле» пополам, из шестисот человек экипажа спаслось двести, еще две бомбы упали в море. Мальгузу ждал повторных атак, но бомбардировщики больше не появлялись – все, что еще могло у немцев летать, было занято над плацдармом и в попытках не дать русским довести до порта захваченный «Страсбург». Только летчики 4-й истребительной дивизии ЧФ доложили о десяти сбитых «дорнье», принятых ими за разведчики, ни одному не удалось выйти на рубеж сброса бомб – да и боевой дух люфтваффе после разгрома над Специей был сильно подорван. А U-боты Средиземноморской флотилии не успели перехватить французов, появившись у Корсики лишь на следующий день.
В ночь на 8 апреля французская эскадра вошла в Бизерту. Подобно флоту русских эмигрантов, бежавших из большевистской России двадцать три года назад. Формально это была территория Еврорейха, фактически же гарнизон был французским, из бывших Виши. Эскадра встала на мертвый якорь, потому что топлива не было, шестьсот миль, причем полным ходом на большей части пути, съели все, что было в цистернах. Но это давало законное основание остаться здесь, несмотря на любые окрики из Тулона – по размышлении, Мальгузу решил не объявлять открыто о своем мятеже: еще прилетят самолеты и сравняют порт и город с землей. Да и шанс, что оставшиеся дома семьи не тронут. И малышку Франсуазу тоже.
А с запада наступала на Тунис, по пути принимая капитуляцию итальянских гарнизонов, Первая английская армия: два британских корпуса, один американский и один французский под командой генерала Жиро – человека безупречной репутации, не замаравшегося связью с коммунистами. А ведь француз с французом всегда найдут общий язык!

Москва, 6 апреля 1944 года 
«Говорите, Ватикан – самое влиятельное государство в Европе? А сколько у него танковых дивизий?»
Сталин помнил слова, якобы сказанные им самим в той истории. Где вопрос был куда более абстрактный – за отсутствием прямых контактов между Ватиканом и Москвой. И понимал ошибочность своей иронии там. Потому что слово прямо не убивает – но «без духовной опоры и меч не крепок в руке» – слова из фильма «Александр Невский», вышедшего на экран в сорок втором.
Но при папе ссылаться на тот фильм никак не стоило бы. Поскольку именно посланцы Рима там изображались «комиссарами» над тевтонско-фашистской мразью (как назвал псов-рыцарей Эренбург в рецензии на фильм, выражение быстро стало ходовым). А вот другой вопрос, непосредственно связанный с наследием тех лет, или чуть более поздних, обсудить следовало.
– Как долетели, ваше святейшество?
– Благодарю… господин маршал, – Пий Двенадцатый обратился к Сталину по воинскому званию, странно звучало бы в данной ситуации обычное для папы «сын мой». – Хотя в моем возрасте длительные перелеты весьма утомительны. Но ради нашей святой веры…
– Нашей? – спросил Сталин, как только переводчик закончил. – Может, это вас огорчит, ваше святейшество, но среди советского народа очень мало католиков.
– Я имею в виду именно веру в то, что над нами, – сказал папа. – Вы согласитесь, господин маршал, что именно маловерие привело к власти это существо, пока еще сидящее в Берлине. Ничтожное само по себе, но чудовищное именно верой в него многих миллионов. И если вам не угодно поднимать вопрос, стоит ли за этой тварью враг рода человеческого, или Адольф Гитлер всего лишь величайших из человеческих злодеев – хотя для церкви ответ очевиден, – то вы согласитесь, что именно отрицание этим «юберменьшем» всех канонов и признание, что «дозволено все», породило черную веру нацизма. Я знаю, что ваши солдаты идут в бой со словами «за Сталина», так же как христовы воины еще тысячу лет назад шли на битву за Святой Крест. Из этого следует, что на вас, как и на Церкви, лежит ответственность за то, чтобы подобное безумие никогда больше не повторилось!
– Маленький вопрос: Церковь поняла это только сейчас? Знаю про Конкордат, «вы нас не трогайте, мы вас не осуждаем». Могу понять ваше молчание, когда фашисты в сорок первом зверствовали на нашей земле. Но ведь их «черные мессы» начались уже больше года назад, а это прямое выступление против Веры, молчать против которого нельзя. Чего же ждали вы?
– Нам трудно было поверить, что люди могут пасть так низко, – папа развел руками, – и мы не имели тогда неопровержимых доказательств. Но теперь, когда все стало ясным, мы желаем употребить все силы для искоренения зла.
– Что ж, ваше святейшество, в таком случае перейдем к обсуждению взаимно интересующих нас вопросов. Следует ли понять ваши слова, что вы, как и мы, считаете нацизм как учение, а также нацистское государство, нацистскую партию и все прочие организации, такие как СС – непримиримым врагом, мир с которым невозможен?
– А как, по-вашему, церковь должна относиться к врагу рода человеческого? – ответил папа. – И предвижу ваш вопрос, его задал мне один ваш человек еще в Генуе: «Если Бог и Дьявол сосуществуют с начала времен, то, значит, они не могут друг без друга?» Я ответил, что даже Господу не по силам окончательно истребить абсолютное зло, но долг всех верующих – неустанно искоренять его. И в этом церковь предельно последовательна – нацисты сами поставили себя вне всяких законов! И мы теперь не вложим меч в ножны, пока зло еще ходит по земле. И пусть теперь у Ватикана нет армии – хотя смею заверить, что мои палатинцы в Садах Ватикана сражались и умирали подобно вашим защитникам Брестской крепости, видел и я этот фильм. Но иные наши структуры, и в Германии, и в других европейских и не только странах – это очень серьезная сила. Готовая сотрудничать – конечно, если мы придем к соглашению, господин маршал.
– Хотелось бы, чтобы наше соглашение длилось и после победы над фашистской нечистью, – произнес Сталин, – ведь нравится это кому-то или нет, но нам и дальше придется сосуществовать на этой земле.
– А как увязать это с вашим отношением к религии? С известными эксцессами по отношению к верующим, к разрушению храмов.
– Положим, и у вас был Савонарола и ему подобные. Кто призывал истребить всех, кто неправеден – считая таковыми тех, кто «не с нами». И вы знаете, что троцкизм – как раз то течение коммунизма, которое ответственно за названные вами безобразия – сейчас в СССР объявлен вне закона. Православная церковь уважаема, ей в ряде случаев возвращены храмы и монастыри. Конечно, в случае, если в данном месте нашлось достаточное число верующих, чтобы их содержать.
– Тогда ловлю вас на слове, господин маршал. Мне известно, что в Москве с 1911 года существовал католический собор Беспорочного Зачатия Святой Девы Марии. Однако в 1938 году он был закрыт, и в настоящий момент превращен в склад. Может быть, в Москве присутствует и весьма малое число католиков – однако они есть, и сейчас лишены молитвенного места. Я хотел бы просить вас вернуть собор во владение Римской церкви. Причем в случае вашего согласия – содержание собора Рим мог бы взять на свое обеспечение – до дня, когда община сумеет взвалить на себя эту ношу.
– Собор на Малой Грузинской сейчас общежитие, а не склад. И насколько я знаю, в Москве есть действующий и сегодня католический храм Святого Людовика Французского. Который совсем недавно, в феврале, посетил генерал де Голль, найдя его состояние «удовлетворительным».
– Господин маршал, французская церковь хотя и считается частью Римской, но исторически сложилось, что клир и миряне там придерживаются весьма своеобразных взглядов. Потому, при всем уважении к патриотизму и военным талантам де Голля, я не могу считать его экспертом в вопросах веры.
– Хорошо. Собор будет вам возвращен. Ремонт за наш счет, оснащение утварью ваше. Как и персонал. Конечно же, с условием – у нас никого не преследуют за веру, но нарушение наших законов влечет ответственность на общих основаниях, невзирая на сан. Да, и отчего только в Москве? Полагаю, вы поднимете вопрос и о возвращении вам утраченного имущества в других городах на территории СССР? Как и, возможно, открытии новых?
– А это возможно? – папа был слегка удивлен, хотя старался это скрыть.
– Возможна проблема, – Сталин усмехнулся, – кое-какие ваши здания и имущество, особенно в западных областях, были переданы Православной церкви и даже евреям. А с учетом многочисленности той паствы, вероятны беспорядки при попытке отобрать это в вашу пользу. Также, если в здании находится учреждение, то нельзя его выбрасывать на улицу, надо найти замену. Может быть, проще построить новый храм вместо прежнего? Все эти вопросы будут в компетенции особой комиссии, куда войдут представители как от вас и Советской власти, так и от Православной церкви. Однако предупреждаю – в СССР Церковь платит налог за землю, за имущество, за доход. Не будете же вы требовать привилегий, которых у нас и православные не имеют? Так что можете открывать храмы и монастыри – вот только если не найдете нужного числа верующих, готовых взять их на содержание, платить за все придется Риму. А советское государство обязуется не вмешиваться во внутреннюю жизнь католических общин. Естественно, при соблюдении ими наших законов.
– Нас это устроит, – сказал папа, – но я полагаю, вы потребуете что-то взамен?
– Униатская церковь, – ответил Сталин, – основанная в шестнадцатом веке, она возможно и играла тогда миссионерскую роль. Но сейчас она превратилась в лукавого провокатора, рассадника вражды между нами и католической церковью, а заодно в идеологическую основу местных украинских нацистов. Мы представим вам материалы, однозначно свидетельствующие о самом тесном сотрудничестве униатов с гитлеровцами, причем на всех церковных уровнях. И вопрос не терпит отлагательства – сейчас на территории Западной Украины, Белоруссии, Литвы, Латвии, Польши – то есть как раз там, где действует Уния, идет настоящая война с фашистскими бандами, убежавшими в леса, спасаясь от кары за свои преступления на службе у Гитлера. А униатские священники благословляют этих убийц, разбойников и воров, дают им укрытие, снабжают продовольствием, предупреждают о приближении наших войск – и были случаи, когда эти «слуги веры» натравливали бандитов на православные и даже католические храмы, убивали священнослужителей. Все факты, изложенные вот в этом документе, уже переведенном на итальянский, полностью доказаны, там есть и фото и показания свидетелей. Вы говорите, что мы, как и вы, должны отвечать за то, чтобы ужасы фашизма никогда больше не повторились. Тогда мы заявляем, что не можем больше терпеть на подконтрольной нам территории фашистскую, террористическую организацию, в которую, по существу, превратилась униатская церковь. И нам прискорбно слышать, что они называют себя последователями Ватикана. Мы считаем, что униатская церковь не должна больше существовать.
– Ну, Римская церковь готова понять и поддержать ваши меры против столь неверных своих слуг.
– Ваше святейшество, поверьте, что у нас достаточно сил и умения истребить каких-то бандитов. Но нам хотелось бы, чтобы под эти знамена не становились бы последователи. И вы бы оказали нам помощь, объявив о расторжении Унии. Ее не должно больше быть!
– Вы объявите приверженцев Унии вне закона?
– Нет. Я сказал, сама по себе вера – это не преступление. Пусть переходят, по выбору, либо в католическую, либо в православную веру. Все, включая священнослужителей. Ну, а нарушившие закон – на общих основаниях, за совершенные преступления.
– Хорошо. Я расторгну Унию. При условии, что не будет гонений на ее приверженцев исключительно за веру.
– Лишь тех, кто будут уличены в терроризме. И согласитесь, что тут приверженность идеологии должна считаться за отягчающее обстоятельство. Поскольку идейные убийцы – самые опасные.
– Хорошо, господин маршал. Итак, вы желаете заключить Конкордат?
– Да, ваше святейшество. Ну и полагаю, у нас есть и иные общие интересы – в Европе.
– Вы имеете в виду Италию?
– Не только. Весь католический мир. Ведь договариваться выгоднее, чем спорить?
– Что ж, господин маршал. Вы не откажете мне в любезности, чтобы одна религиозная организация в Германии прекратила существование? Тем более учитывая обстоятельства и личности?
– Вы, ваше святейшество, имеете в виду Комитет германских христиан?
– Господин маршал, вынужден вам напомнить, что протестанты по определению не имеют над собой каких-либо освященных Господом структур. Таким образом, с богословской точки зрения, этот Комитет – не более чем банда самозванцев! И они еще смеют судить о принципе Адиафоры, о «Формуле Согласия»? Они смеют утверждать, что призвав по сути к Крестовому походу против Гитлера и его власти, я грубо нарушил эти принципы, ибо «жестокости войны присущи всем сторонам и не позволяют выделить из воюющих сторон какую-либо как предавшуюся сатане». Мало того, создав этот Комитет, они сбивают с пути добрых христиан, хотя и заблуждающихся в протестантской ереси – сманивают их на службу к Гитлеру, тем самым обрекая их души на адские муки. Известно ли вам, что этот бешеный приказал всем католикам Германии, состоящим на военной или гражданской службе, принести ему, фюреру, особую присягу – что уже само по себе кощунство, попытка поставить себя рядом с богом – но протестанты от этого освобождены. Что можно истолковать так, что их ересь по своей сути уже является клятвой Гитлеру.
– Ну, если эти являются убежденными нацистами, то наверняка найдутся и преступления, за которые их можно наказать?
– Так, господин маршал, отчего бы не объявить этот самозваный Комитет преступной организацией, так же как вы это сделали с СС? То есть членство в ней уже являлось бы фактом преступления, за который положена кара.
– Комитет – объявим. А вот всю протестантскую церковь Германии… Только если она как организация будет замечена в поддержке нацистского режима. Вы же считаете, что там есть «добрые христиане, лишь заблуждающиеся в ереси»?
– Господин маршал, а вот тут уже я могу представить вам материалы – с фактами и персонами. Пока неполные – но работа продолжается. И думаю, что когда Германия капитулирует, у вас будет исчерпывающая информация о тяжести вины каждого, с поименным списком.
– Нацистским преступникам не может быть пощады. Без разницы, они в мундирах или в сутанах. Скажите, ваше святейшество, а в Испании ваше влияние достаточно велико?
– А что вы хотели бы от этой страны, господин маршал?
– Нас бы устроила подлинно нейтральная Испания, не входящая ни в какие военные блоки. И господин Франко для этого слишком одиозная фигура. Хотя подойдет для временного диктатора, на переходный период.
– Переходный период к чему?
– А это пусть решит народ Испании на всеобщем референдуме. Республика, или хоть монархия – но тогда с условием торжественного письменного признания монархом ключевых конституционных свобод, провозглашенных Республикой. Стабильность, национальное примирение, освобождение политзаключенных – которые обязуются не заниматься нелегальной деятельностью до проявления результата новой политической линии. Ну а Франко обязуется лишь честно поддерживать порядок – если не хочет ввода оккупационных войск держав-победительниц. После чего он или удаляется на покой, или продолжает службу в испанской армии с признанием всех его заслуг. Впрочем, советско-испанские переговоры, к которым мы хотели бы привлечь и Римскую церковь как посредника и гаранта, это тема отдельной беседы.
– Тогда и я выскажу свое мнение, когда услышу, что вы хотите испанцам предложить. Не скрою, что эта страна всегда считалась наиболее верным сторонником Святого престола, а потому ее судьба вызывает у нас искреннее беспокойство.
– О том поговорим завтра. Ну и последнее – Советский Союз заинтересован в торговле с Латинской Америкой, где ваше влияние сильно. Затруднения вызывает то, что там крайне нестабильная политическая обстановка. И люди, дружественные нам, легко могут стать объектом похищения или тайного убийства. Полагаю, что защита прав человека, как, например, «никто не может быть подвергнут наказаниюиначе, чем по суду и с обвинением за конкретное преступление», не противоречит принципам Католической церкви.
– Вы хотите, чтобы мы защищали там коммунистов?
– Всех. И левых, и правых, и коммунистов, и консерваторов. «Никто не может быть подвергнут» – это правило должно стать всеобщим.
– Что ж, господин маршал, это не противоречит заповедям. Но если уж речь зашла о торговле – то могу ли и я просить вас об услуге? Пока отродья дьявола оккупируют Италию, они подвергли ее ужасному разграблению. Нам известно, что они украли даже редчайшие книги и манускрипты из библиотеки Ватикана, не говоря уже о ценнейших произведениях искусства! И значительная часть этого уже вывезена в Германию – причем есть сведения, что нацистские воры и разбойники намерены после капитуляции предложить что-то вам, в компенсацию за ущерб, нанесенный ими вашей стране! Католическая церковь призывает вас не допустить подобного беззакония! У нас есть полный перечень украденного, так что определить его будет легко.
– Требование справедливое. Я хотел бы лишь просить вас, ваше святейшество, если упомянутая библиотека действительно попадет к нам, дозволить нашим ученым сделать копии документов, имеющих историческую ценность.
– Ну, господин маршал, полагаю, что вы сделали бы это и так, независимо от моего разрешения.
– Ваше святейшество, мы и дальше хотели бы жить в мире с Европой. Но я полагаю, что добрососедские отношения станут крепче, когда стороны лучше знают и понимают друг друга.

Мадрид, 9 апреля 1944 года 
Апрель – в Испании весна в цвету. Но кто будет собирать урожай?
Французы стонут: «Выбрали рабство, чтобы не было Вердена – получили в итоге и то, и другое вместе». Испания же год назад выбрала войну, чтобы избежать британской оккупации – теперь налицо и оккупация, и война! Просьба о мире не спасла – да, бомбежки прекратились, зато теперь по испанской земле на восток, к французской границе, идут бесконечные колонны американских войск. Если Гитлер и впрямь продал душу дьяволу – отчего владыка ада не помог ему в ноябре сбросить этих янки в океан? Лиссабон был взят железными дивизиями Роммеля – но на севере американцы удержали плацдарм. И теперь хлынули с него потоком – Пятая американская армия генерала Кларка, числом превосходящая ту, что осенью обороняла Португалию, янки поразительно быстро восполнили потери! Американские солдаты входили в Мадрид как победители – молодые, сытые, здоровые, смеющиеся, война для них как спорт, их дивизии носят имена, как футбольные команды: «Сыны Лузитании», «Клевер», «Сосна», «Пионеры», «Дивизия Каспера» – сейчас эти наглые янки уже не сомневаются в своей победе. Трех недель хватило американцам, чтобы пройти Испанию насквозь, к их чести, без особых бесчинств – понятно, что им не нужна гверилья на коммуникациях, когда нужно Францию делить, ведь русские тоже прорвались через альпийские ущелья и перевалы, нанесяпоражение самому Роммелю, и в составе войск Четвертого Украинского фронта целый корпус генерала де Голля, кандидата в «спасители Отечества» и «претендента на престол».
А что будет после? Американский посол, Карлтон Джозеф Хейс, вернулся в свою резиденцию, оставленную год назад. Но даже он не желает дать внятный ответ о послевоенном статусе Испании – союзник, пусть и запоздалый, по антигитлеровской коалиции, или побежденный враг? «Вы пока помогите нам разбить немцев, а там посмотрим» – вот, по существу, официальная позиция США. И у Хейса еще хватило наглости делать угрожающие намеки, что если каудильо будет слишком несговорчив, то янки могут и коммунистов равной политической силой признать! А еще одной гражданской войны Испания не перенесет – и в отличие от того, что было, сейчас русские рядом и сумеют оказать повстанцам эффективную поддержку.
Остается лишь благодарить Бога, что он пока не допустил в Испанию англичан. Все же в португальской кампании дивизии каудильо сыграли весьма малую роль в сравнении с немецкими, так что у янки не может быть к Испании большого счета – чего нельзя сказать про штурм Гибралтара. Черчилль уже грозил бывшим союзникам рейха взысканиям по всем счетам, требованием огромной контрибуции и оккупацией до тех пор, пока не будет уплачено все до последнего пенса. Хорошо, что сильно бодливому быку бог длинных рогов не дает – и американцы резко воспротивились, чтобы на Пиренеях высадились еще и британские войска. Чтобы после самим трясти Испанию, как грушу – может быть и прав был германский посол, на прощание заявивший: «Вы выбрали сторону, но смотрите, как бы потом вам не пожалеть, когда англосаксы навяжут вам такие условия, что Версаль покажется благотворительностью!»
Хотя Испания, еще не оправившаяся от той гражданской войны, а до того еще шести лет смуты, с тридцать первого года, а до того депрессии, а до того еще и разорительной Риффской войны, сейчас настолько бедна, что даже грабить ее – все равно что стричь кошку: хлопот много, шерсти мало. Если в самом начале этой Великой войны удалось неплохо нажиться на сомнительных сделках, пользуясь положением нейтрала, то за последний год собственного участия все ушло, как в бездну – и военные расходы, и плата за немецкие поставки. И чем эти поставки заменить, неизвестно, Испания даже продовольствием себя не обеспечивает, и если крестьяне еще как-то могут выжить натуральным хозяйством, то чем накормить города и рабочих на заводах? Промышленность и так развалена – еще в сороковом, по программе восстановления флота, было решено построить серию новейших суперэсминцев «Окендо», не уступающих британским «Трайблам» и французским «Могадорам», но даже заложен до сих пор не был ни один из двенадцати запланированных, нет ресурсов! И, по секретному докладу министерства внутренних дел, по завершении этой войны пара миллионов человек окажутся без средств к существованию, дома для них не найдется ни работы, ни участка земли, чтобы прокормиться. И это при том, что на руках еще много оружия, а в горах остались и «красные» повстанческие зоны, где власть каудильо чисто номинальная – а из взрослых мужчин каждый одиннадцатый сидит за колючей проволокой по обвинению в антиправительственном мятеже! А ведь придется их выпускать – американцы, да и русские тоже, обязательно потребуют! – и значит, на свободу выйдет еще с миллион голодных, озлобленных, лишенных места в жизни, зато не забывших, как обращаться с винтовкой! О боже, ведь начнется такое, что та гражданская покажется эпохой процветания и милосердия! В завершение, Испанию просто разорвут – даже Салазар, вернувшийся в Лиссабон, разразился гневной речью, что виновные должны заплатить. Тут и французы могут в стороне не остаться, и сепаратизм басков и каталонцев еще не додавлен – в конце концов, зачем победителям, американцам и русским, единая Испания, не проще ли иметь дело с кучей малых государств? Ненавидящих друг друга, воюющих между собой – если это не будет задевать интересов англосаксов, отчего и нет?
Для широкой публики, а для американцев особенно, это был всего лишь визит в Мадрид делегации от Святого Престола. И лишь немногие знали, что один из посланцев не имел никакого отношения к церкви. Зато он предъявил свои «верительные грамоты» с подписью «И. Ст.». Каудильо уже доложили, что «сеньор Кертнер» был замечен в Испании еще в той войне, семь лет назад, затем арестован итальянцами как шпион неопределенной принадлежности, освобожден по требованию Трех держав, и по некоторым сведениям, играл самую активную роль в Красных бригадах. С таким «мандатом» не пошлют наемную пешку – только кадрового офицера в достаточно высоком чине, может и не «чрезвычайный и полномочный посол в ранге министра», но посланник, с правом принятия решений. И хотя между СССР и Испанией пока не было дипломатических отношений, и даже не было заключено формальное перемирие – но в отличие от той войны, русские были рядом, и сильны, даже очень сильны, а Испания, наоборот, и ослаблена, и лишена союзников. А потому, если тогда в тридцать седьмом «сеньор Кертнер», узнай здесь о его подлинном лице, был бы немедленно арестован – сегодня же не проявить к нему должного почтения было даже не глупостью, а еще более худшим, а Франсиско Франко дураком не был. Так что посланника требовалось как минимум вежливо выслушать и в целости отправить обратно. А максимум – в зависимости от его предложений.
Кроме самого каудильо в кабинете присутствовали министр экономики, начальник Генштаба, отец Карлос, генеральный викарий ордена иезуитов Норберт де Буан. Еще оставшийся неназванным полковник – на правах личного друга каудильо. И русский посланец.
– Добрый день, сеньоры, – обратился к присутствующим Франко, – позвольте мне представить вам наших уважаемых гостей: сеньор генеральный викарий ордена иезуитов Норберт де Буан и сеньор… э… Конрад Кертнер, личный представитель маршала Сталина.
Названные гости, встав, коротко приветствовали собравшихся.
– Сеньор Кертнер прибыл к нам с предложениями от уважаемого маршала Сталина, – сообщил Франко. – Прошу вас.
– Сеньоры, позвольте мне сразу перейти к делу, – начал свою речь Кертнер, он же полковник РККА Маневич, – ради вашей прекрасной страны, с которой у меня связаны некоторые воспоминания по тридцать шестому году.
Дежурная любезность, подумал каудильо, как принято среди белых людей. Вежливо улыбаясь, произнося любезности, опустошить ваши карманы и заставить работать на себя. Обыватель может просить полицию защитить его от грабителей – государства же выясняют отношения просто по праву силы.
– Вам должно быть известно, что Британия намерена предъявить вам самые жесткие условия, – говорил сеньор Кертнер, – и прежде всего, категорически считать вас капитулировавшим врагом, участником Еврорейха, а не новообретенным союзником по антигитлеровской коалиции. Что подразумевает уплату контрибуции, суд над военными преступниками, причем возглавляете список лично вы, сеньор каудильо, британскую оккупацию до выполнения этих условий и, возможно, территориальные уступки, как в пользу Португалии, старого английского клиента, так и самой Британии, в дополнение к Гибралтару. Однако США против столь радикальных мер, а СССР еще не определился с позицией. Хотя его голос будет решающим – если мы категорически поддержим англичан, американцы с большой вероятностью уступят. И будет жаль, если в Испании снова начнется смута!
«Это так, – подумал Франко, – и прежде всего, бешеные из Фаланги сцепятся с церковниками. Как было в тридцать девятом, когда эта банда всерьез потребовала увековечить на стенах церквей имена своих героев, погибших в бою с коммунистами, мне едва удалось примирить всех! А есть еще и сепаратисты, и недобитые левые, и монархисты, и еще с десяток игроков… Один я мог удержать их в равновесии – меня не станет, и тотчас же все передерутся насмерть, не за Испанию, а каждый за себя».
Вопреки распространенному мнению, каудильо вовсе не был фюрером. Фаланга была полным аналогом коричневых штурмовиков СА, или чернорубашечников дуче, но, в отличие от них, так и не стала правящей партией. А Франко не был ее вождем, гораздо больше дорожа образом «генерала-диктатора», имея за образецвеликого Мигеля Примо де Риверу, победителя риффов, даже его госаппарат в чем-то напоминал карикатуру на королевский двор, при котором ради прославления «мудрого короля» собирались известные журналисты, литераторы и художники, продавшие покровителю свои таланты. И хотя именно Фаланга привела каудильо к власти, он совершенно не собирался ею делиться со своими «штурмовиками», поддерживая и другие политические силы, в противовес. И это было не властолюбие, а развитый инстинкт выживания.
– Вы прибыли, чтобы угрожать мне, сеньор Кертнер?
– Боже упаси, дон Франсиско! В данный момент я всего лишь отмечаю общий интерес Святого Престола и СССР.Согласитесь, что угрозы священнослужителям со стороны слишком радикальных членов вашей Фаланги, а тем более их избиение, даже убийства, поджоги и осквернение церквей плохо сочетаются с образом католической Испании. Также недоумение его святейшества, разделяемое и в Москве, вызывает развернувшаяся у вас шпиономания, когда ваша контрразведка арестовывает ни в чем не повинных людей как агентов Ватикана. Что уже дает нам право принять адекватные меры в ответ.
Каудильо был удивлен. Понятно, что в Италии, после событий в Риме, Церковь вынуждена договариваться с советскими. Однако похоже, речь шла о чем-то большем, чем локальное сотрудничество. Неужели папа и впрямь заключил с безбожниками-большевиками союз, о чем тоже доходили слухи?
А в Фаланге и впрямь многие слишком заигрались. Их место в государстве, это цепные псы – растерзать того, на кого укажет хозяин. А вот срываться с цепи и не признавать хозяйскую руку – не сметь! Отправка «Голубой дивизии» на русский фронт была вызвана желанием не столько помочь Германии, сколько избавиться от наиболее ретивых. Как и после, именно добровольческие «колонны» непримиримых фалангистов, а не армейские дивизии были первыми брошены в огонь под Гибралтаром, в Марокко, в Португалии. Вот только и в Фаланге тоже все понимали, не дураки – как доложили каудильо, там уже слышался ропот. А завтра, по старой испанской традиции, и до бунта дойдет!
Хотя случаи насилия над священниками были не так часты, а сожженные церкви по пальцам можно было счесть. Испания все ж католическая страна, и очень многие помнили, чем обернулось разрушение храмов для республиканцев в той войне. А война разведок шла, это было. Не то чтобы Ватикан считался врагом – но каудильо весьма нервно относился к любой тайной деятельности на своей территории, разумно полагая, что даже дружественная или нейтральная, завтра она может повернуться против тебя. А так как «Опус Деи» хранила традиции старейшей из спецслужб мира, зачастую превосходя и британскую разведку, то удары нередко не достигали цели, приходясь по посторонним людям. К этому Франко относился философски – лучше посадить невиноватого, чем пропустить затаившегося врага.
– Позвольте спросить, сеньор Кертнер, какой же в этом деле интерес СССР? Насколько я помню, у наших стран не было спора на мировой арене. Если не считать то, что завершилось пять лет назад. И это было на нашей территории, скорее мы, чем Россия, являлись в итоге пострадавшей стороной!
– Положим, иные из наших полководцев еще ничего не забыли и не отказались бы переиграть. Но воля товарища Сталина для нас – закон. Вы правильно заметили, у СССР нет и не ожидается непримиримого пересечения интересов с Испанией – зато весьма вероятно, будет с иными державами. Потому для нас выгодна Испания – нейтрал, проводящий свой независимый курс, и мы понимаем, что для того вам необходимы стабильность и богатство. Что ж, может, мы и не будем друзьями – но вполне можем стать добрыми соседями, уважающими интересы друг друга. В то же время для нас категорически неприемлема Испания, идущая в фарватере держав, находящихся в конфликте с СССР – и чтобы предотвратить это, мы пойдем на меры, какие сочтем нужными.
«Кровавый хаос, еще лет на десять, если перевести с дипломатического на нормальный язык, – подумал Франко, – среди левых, ушедших в горы, не менее десяти тысяч все еще считают себя „людьми Ибаррури“. И выполнят любой приказ Москвы – особенно если их накачать оружием и прислать инструкторов, а то и группы осназа, по образуи подобию итальянских Красных бригад. Будь русские одни, этих можно было бы раздавить силой – но в союзе с Церковью Сталин вполне может, имея желание, раздуть в Испании пожар, еще сильнее чем в тридцать шестом году. Вряд ли коммунисты победят, все же очень многие будут против – но если ставить целью не победу, а войну ради войны, страшно представить, что будет со страной!»
– Следует ли понимать ваши слова, сеньор Кертнер, что вы предлагаете нам, в случае, если мы договоримся, первый из вариантов? – спросил Франко. – И если вы столь хорошо знакомы с нашей внутриполитической обстановкой, то у вас есть и конкретные предложения? Причем такие, что не вызовут явной вражды со стороны упомянутых вами иных держав?
– Есть, – кивнул Маневич. – Для начала, вы согласитесь, дон Франсиско, что прежде всего Испании нужна стабильность? Иначе капитал бежит прочь, никто не будет вкладываться в страну, где неизвестно, что будет завтра. А если нет богатства, то нет и довольных. Вы, безусловно, вождь нации, дон Франсиско – но ваша власть не освящена ничем, а значит, любой, кто вас свергнет, будет, цинично рассуждая, столь же законен, как вы. Хватило бы только сил – что в неустойчивой обстановке величина переменная, и у самых верных может возникнуть соблазн. А что бы вы сказали по поводу восстановления монархии? Разумеется, не немедленно, а как позволит обстановка – но объявить о том уже сейчас? И конечно, лично вам будет гарантирован достойный пост – командующего армией, канцлера, премьера, на ваш выбор.
– Странно слышать такое от русского большевика. Вы ведь не беспартийный – насколько я знаю ваши законы, на такой должности, как ваша, это невозможно.
– Дон Франциско, вам должно быть известно, что учение Троцкого с мировой революцией сейчас в СССР вовсе не в почтении. И наша политика – это реализм. Если монархия в Испании – это наиболее эффективное решение, то так тому и быть.
– А отчего вы думаете, что монархия будет более стабильна? У нас не однажды свергали и королей!
– Так, дон Франциско, принятие монархии будет поводом для нового политического курса. Национальное примирение – «все мы прежде всего испанцы, живем в этой стране, это наш дом». С вашей стороны, широкая амнистия коммунистов и социалистов, разрешение деятельности коммунистической и социалистической партий, равно как и общества советско-испанской дружбы. Ну, а СССР обязуется использовать все свое влияние на левые партии, прежде всего на коммунистов, чтобы они ограничили свою деятельность легальной политической борьбой. Аналогично Святой Престол употребит свое влияние на подконтрольные ему политические силы.
– Не все подконтрольны вам и даже его святейшеству, – усмехнулся Франко, – что вы будете делать с бандами Хейса?
Первоначально проблема называлась «Лондонское бюро» (Международное бюро социалистического революционного единства), вбиравшее в себя все антисталинские, антисоветские течения. Процесс был ускорен после московских процессов тридцать седьмого года и усугублен испанской спецификой (анархистские традиции, не принимающие коллективизм). После гибели Республики, такие партии как ПОУМ утратили самостоятельное значение, эмигранты разбрелись по всяческим левым партиям, а бойцы, оставшиеся в Испании, примкнули к коммунистам как к наиболее организованным на тот момент. Что не пошло коммунистам на пользу – отягощенные идейно чуждым балластом, отряды и группы в большинстве утрачивали связь с руководством Испанской компартии, эмигрировавшим в Москву. В этот момент на горизонте появился Карлтон Джозеф Хейс, профессор, интеллектуал, не чуждый левых взглядов, сочетающихся с фанатичным американским патриотизмом. Его стараниями, в Испании появилось невозможное, антисоветские проамериканские коммунисты – хотя в действительности их идейный багаж был сильно разбавлен наследием троцкистов из ПОУМ, а особенно анархистов, это были именно коммунисты в своей основе, в 1944 году составлявшие большинство антифранкистских сил, еще удерживающих целые «партизанские районы». Хотя, как было уже сказано, еще оставались и отряды, подчиняющиеся эмигрантам в Москве.
– Не думаю, что американцы будут возражать против разоружения этих отрядов, – ответил Маневич, – как и всех прочих. В новой Испании лишь полиция и гражданская гвардия будут иметь законное право на применение силы, и только для поддержания порядка и защиты прав всех граждан, независимо от их политических взглядов. Именно это будет категорически требовать советская делегация при заключении договора о статусе Испании. И у нас есть все основания думать, что британская сторона нас поддержит – ради уменьшения американского влияния. Да и США, при вашем переходе к монархии, будут гораздо больше заинтересованы в вашей стабильности, а значит, и рынке сбыта, и объекте для инвестиций. – а вот содержание вооруженных отрядов, созданных исключительно для противовеса вам, теряет выгоду и смысл. Впрочем, если американцы проявят упрямство, это лишь замедлит, но не отменит процесс. «Все мы испанцы, независимо от политических пристрастий, и хотим наконец мира в нашей стране – собственность, семья, религия, порядок!» Хорошо будет и мемориал памяти всех погибших на гражданской войне соорудить. А возмутители спокойствия станут изгоями в глазах всей нации, и это при том, что численность и влияние левых и так неуклонно падает.
«Русские и тут правы, – подумал Франко, – ну а британцы? Останутся с носом, если ни советские, ни янки не поддержат их требований! Зато сеньор Кертнер прав, ухватятся за предложение разоружить всех недовольных, а особенно банды Хейса, чтобы уменьшить американское влияние. И мне надо молиться, чтобы США и Англия не сговорились против русских – потому что тогда Сталину и Ибаррури останется лишь вариант «кровавый хаос», всеиспанский пожар. Утешает лишь, что и для СССР это последний, крайний случай».
– Сеньор Кертнер, правильно ли я понял, что наша встреча не более чем предварительная перед некоей четырехсторонней конференцией с участием США и Британии?
– Именно так, дон Франсиско. Ведь необходимо, чтобы послевоенный статус Испании был признан и гарантирован всеми тремя великими державами. И вдобавок Святым Престолом – так что конференция будет пятисторонней. Но если наши позиции будут согласованы, и три стороны будут действовать совместно, а две оставшиеся имеют серьезные противоречия между собой – то у нас имеются очень значительные шансы на успех. Особенно если ваши действия будут подкреплены реформами, политическими и экономическими, одобренными большинством населения.
– Можно подробнее, сеньор Кертнер, какие ваши политические и экономические предложения?
– Охотно, дон Франсиско. Испания признается совместно сражающейся стороной и получает согласованные между Объединенными нациями преференции в плане экономического сотрудничества. Признается действующее правительство как временное – до проведения референдума о конституции и форме правления. Провозглашается переходный период к конституционному правлению, не более двух лет. По завершении которого проводится референдум о форме правления и конституции, текст которой с необходимыми приложениями должен быть разработан авторитетной комиссией испанских юристов с привлечением ранее избиравшихся депутатов Кортесов, как королевских, так и республиканских, и представителей испанского королевского дома. Текст должен быть утвержден.
К окончанию переходного периода должны быть обеспечены общедемократические права и свободы независимо от политических взглядов граждан и идеологии их объединений, кроме признанных нацистскими и фашистскими по приговору законного суда. Освобождение всех политических заключенных. Приведение полиции и жандармерии (гражданской гвардии) к конституционной присяге и их реформирование с помощью комиссии держав-победительниц.
На период реформирования и переподготовки названных конституционных структур, разоружение фалангистов осуществляется армией. Оружие подлежит передаче на армейские склады, кроме личного короткоствольного и охотничьего, которым граждане могут владеть в частном порядке на основе закона. Расформирование штабов фаланги и иных структур, которые могут стать организационной основой попытки мятежа, угрожающей конституционному порядку. Разоружение действующих антиправительственных формирований берут на себя союзные державы, оно будет проводиться на паритетной основе с разоружением фаланги и контролироваться специальной комиссией с участием представителей армии Испании, персонально согласованных с державами-победительницами.
Гибралтар возвращается Британии, дабы не создавать прецедент признания каких-либо требований фашистских объединений и структур.
Испания, принимая статус нейтральной страны, берет на себя обязательство не размещать на своей территории военных, военно-воздушных и военно-морских баз иностранных государств, равно как и воинских контингентов иностранных армий, а также не вступать в военно-политические блоки.
СССР и Испания, взаимно признавая друг друга, отказываются от какой-либо подрывной деятельности против партнера. Что включает в себя, как было сказано, с одной стороны, соответствующее влияние СССР на испанских левых, с другой же стороны, амнистию коммунистов и разрешение деятельности компартии. СССР отказывается от своей доли репараций с Испании и категорически не поддержит грабительских требований Британии. СССР и Испания явно и неявно устанавливают широчайшие экономические контакты. С учетом имевших в прошлом сложностей в отношениях СССР и Испании и необходимости надежнейших гарантий для обеих сторон, гарантом советско-испанского договора, когда он будет заключен, как и секретных соглашений, если таковые будут, становится его святейшество Пий XII.
В кабинете воцарилось молчание потрясенных до глубины души людей. Франко и его ближайшее окружение отнюдь не были тургеневскими барышнями – это были жесткие прагматики, прекрасно умевшие анализировать ситуацию и просчитывать оптимальные варианты, но такого хода они не могли себе представить. С другой стороны, наличие такого гаранта договора снимало практически все проблемы, связанные с отсутствием взаимного доверия сторон.
– Простите, сеньор Кертнер, я бы хотел задать вам несколько вопросов, – перехватил инициативу министр экономики. – Вы упомянули экономические реформы и экономическое сотрудничество – я буду чрезвычайно благодарен вам, если вы сочтете возможным подробнее изложить ваше видение этих проблем.
– Буду счастлив быть вам полезным. До сего дня правительство Испании проводило политику экономической автаркии, государственного контроля за экономикой, расходования значительной части государственного бюджета на армию. Однако когда ситуация в Европе в целом и вокруг Испании в частности изменится, будет разумным изменить и экономическую политику, как-то: экономическую свободу в движении капиталов, инвестиций из-за рубежа и свободу передвижения для населения. Что я понимаю под этим: во-первых, свободу вложения капиталов в привлекательные экономические объекты Испании ценой ликвидации сословных пережитков, оставшихся еще со средних веков; во-вторых, возможность иностранных инвестиций, разумеется при обязательных юридических гарантиях; в-третьих, как это ни печально, но в настоящий момент Испания не может дать работу всем испанцам – но в скором времени, сразу по окончании войны, в Европе будет очень много работы, которую вполне могут получить испанцы, при условии свободы выезда.
Что же касается экономического сотрудничества СССР и Испании, то в первом приближении оно выглядит так, сеньор министр: во-первых, Испания может предложить СССР и его союзникам вино, бренди, оливковое масло и оливки, вольфрам; во-вторых, СССР и его союзники, со временем, смогут предложить Испании нефть и нефтепродукты, пшеницу, разнообразную продукцию машиностроения; в-третьих, в ближайшие годы СССР будет весьма заинтересован в закупке в Латинской Америке весьма значительных объемов следующих товаров: аргентинских говядины и пшеницы, колумбийских говядины и кофе, бразильского кофе, разнообразного минерального сырья; в-четвертых, со временем, СССР будет заинтересован в продвижении своих товаров на рынки Латинской Америки.
– Хочу напомнить вам, сеньор, что СССР принял на сохранение золотой запас Испании, общей массой шестьсот тонн – собирается ли маршал Сталин вернуть это золото? – жестко спросил министр экономики.
– Видите ли, сеньор министр, во-первых, СССР принял на сохранение золото Испанской Республики – сеньору каудильо наша страна пока ничего не обещала; во-вторых, Испания принимала участие в боевых действиях против СССР на стороне Третьего рейха – и как де-факто участник агрессии против СССР, должна будет заплатить за это; в-третьих, часть этого золота – плата Республики за поставки оружия и боевой техники, так что принадлежность этой части испанского золота вообще не является темой для обсуждения, – не менее жестко ответил Маневич.
– Испания не объявляла войну СССР! – заметил начальник Генштаба.
– Сеньор генерал, в меру моего скромного знакомства с нормами международного права, факт участия граждан одной страны, с одобрения их правительства, в боевых действиях против другой страны является не чем иным, как ведением войны, независимо от того, объявлялась ли война официально, – позволил себе сарказм Маневич.
– Сеньор Кертнер, «Голубая дивизия» была добровольческим формированием, – попытался отстоять свою точку зрения начальник Генштаба.
– В таком случае, сеньор генерал, если состояния войны между нашими странами нет, то взятые в плен Советской армией военнослужащие «Голубой дивизии», численность которых составляет около пяти тысяч, насколькомне известно, согласно международному праву не могут претендовать на статус военнопленных, а лишь бандитов, захваченных с оружием в руках. И как таковые в военное время подлежат расстрелу, – парировал Маневич, – неужели вы этого хотите для своих соотечественников? Которые пока что содержатся на общих основаниях, в соответствии с Гаагской конвенцией.
– Сеньоры, позвольте мне высказать свое мнение, – вмешался де Буан, видевший, что обсуждение заходит в тупик. – Мы начали обсуждать экономические аспекты взаимоотношений Испании и СССР – возможно, стоит закончить с ними и только затем переходить к военным и политическим вопросам?
– Благодарю вас, отец Норберт, – взял на себя управление беседой Франко, понимавший, что переговоры находятся на грани срыва, и прекрасно помнящий полученный от папы совет внимательно отнестись к русским предложениям. – Сеньор Кертнер, мне хотелось бы услышать вашу характеристику испанской экономики и, если вас не затруднит, ее перспективы в свете сказанного вами.
– К вашим услугам, сеньор каудильо, – доброжелательно улыбнулся Маневич, также прекрасно понимавший, насколько важна для СССР нейтральная Испания. – Итак, экономика вашей прекрасной страны. Безусловно, в условиях разрухи, ставшей результатом непродуманных экономических экспериментов и гражданской войны, у вас не было альтернативы системе замкнутой экономики с государственным управлением – в противном случае испанские активы были бы скуплены иностранцами по самым низким ценам, что неизбежно привело бы страну к потере экономической независимости.
Тем более у вас не было вариантов в условиях идущей Второй мировой войны – только так можно было добиться хотя бы минимальной эффективности экономики.
Сейчас война подходит к концу – и вам приходится переориентировать экономику на режим мирного времени. Из одиннадцати миллионов взрослых испанцев свыше восьми миллионов находятся за чертой бедности. Впрочем, большинство остальных тоже не могут похвастаться высоким уровнем жизни, так что совокупный покупательный спрос примерно соответствует полутора миллионам средних американцев; финансовая система функционирует на грани гиперинфляции; основные фонды промышленности и транспорта не обновлялись со второй половины 20-х годов; сельское хозяйство имеет крайне низкий уровень механизации, недостаточно применение удобрений, что ведет к низкой производительности труда.
Исходя из этого, Испании необходимы рабочие места, хотя бы с оплатой ниже средней, крупные инвестиции в промышленность, транспорт, сельское хозяйство и, последнее по счету, но не по значимости – рынки сбыта.
Испания просто не располагает внутренним рынком, способным обеспечить хотя бы скромную жизнь большинства испанцев – поэтому ей необходимы внешние рынки. Традиционным рынком сбыта испанских товаров является Европа.
Испании необходимы рабочие места – но при самых благоприятных условиях, они не могут быть созданы в минимально необходимых количествах раньше чем через пять лет. На восстановительных работах в Европе будут необходимы рабочие руки – но в этом вопросе решающую роль играет согласие соответствующих стран. И на этом рынке рабочей силы будет большая конкуренция со стороны военнопленных солдат Еврорейха – которые, как сказал товарищ Сталин, не будут отпущены домой, пока не восстановят ими разрушенное. Также, насколько нам известно, Исмет-паша успел отправить Гитлеру два миллиона турецких и арабских рабочих, по крайней мере эта цифра была заявлена им официально – очевидно, что после капитуляции Германии победители имеют право распорядиться этим ресурсом по собственному усмотрению.
– Простите, я вас перебью, сеньор Кертнер, – вмешался де Буан, – Святой Престол готов рассмотреть вопрос крупных вложений в испанскую экономику, но инвестиции никак невозможны в страну, которая в любой момент может стать полем боя между СССР и США.
Франко внимательно посмотрел на генерального викария ордена иезуитов – это не укладывалось в голове, но все неопровержимо свидетельствовало о том, что Ватикан и Кремль договорились.
Впрочем, судя по изумленным взглядам его сподвижников, они еще не могли в это поверить.
– Простите, сеньор Кертнер, не могли бы вы подробнее рассказать о том, как руководство СССР представляет себе систему закупок в странах Латинской Америки, – первым пришел в себя министр экономики.
– Извольте, сеньор министр, – ответил Маневич. – Создается неофициальный консорциум, половину средств вносит СССР, половину – структуры Святого Престола, Испания предоставляет свои связи и транспортные возможности. Прибыли делятся поровну, по одной трети каждому участнику.
– Я бы хотел уточнить вопросы национального примирения, – сказал Франко. – Вы упомянули о желательности амнистии коммунистам и социалистам, но ничего не сказали об анархистах и поумовцах. И как вы можете представить себе сеньору Ибаррури, мирно занимающуюся парламентской деятельностью?
– Увы, никак! – столь же прямо ответил Маневич. – Поэтому сеньора Ибаррури, как старый и верный друг Советского Союза, будет почетным председателем ИКП, но в Испанию она приедет не раньше чем через пятнадцать-двадцать лет, когда ситуация в вашей стране полностью стабилизируется. То же самое относится и к другим верным, но чуточку слишком горячим друзьям СССР. Со своей стороны, мы рассчитываем на то, что вы сумеете остудить горячие головы среди своих сторонников – нас очень огорчит, если кто-то вдруг начнет убивать наших друзей. Что же касается анархистов и поумовцев, которых и осталось-то не слишком много, они и прежде были не более чем временными союзниками испанских коммунистов. Напомню также, что амнистия касается политических противников, а не уголовных преступников, виновных в зверствах над пленными и мирным населением. Таковые должны ответить по закону. Но именно за конкретно содеянное ими, а не за принадлежность к какой-то политической группировке. И это должен быть открытый суд, со всеми процедурами, обвинением и защитой, а не тайное убийство без разбора.
– К коммунистам это тоже относится? – спросил Франко. – Если будет доказано, что отдельные их представители виновны в упомянутых вами зверствах.
– Ко всем, – ответил Маневич. – Единственно, мы можем просить об участии наших уполномоченных в таком суде. Очень не хотелось бы, чтобы ваше правосудие приобрело сходство с некоторыми странами Латинской Америки, где диктатор отдает приказ в отношении каких-то слоев общества дел не «шить», наказывать лишь за реальные преступления, ну а всех прочих…
Франко промолчал. С учетом того, что повстанческая война в Испании шла с особым и взаимным ожесточением, выполнение последнего пункта обещало – весело будет всем! Впрочем, если русские тоже это понимают, то сообразят вывезти своих замаравшихся в гости к «бешеной Долорес». Ну, а дальше, кто не спрячется – мы не виноваты!
– Если я правильно вас понял, мы сможем демобилизовать армию? – спросил начальник Генштаба. – Оставив лишь необходимое для обеспечения внутреннего порядка.
– В нашей стране есть такая поговорка: «Никто не режет курицу, несущую золотые яйца», – заявил Маневич. – Могу заверить, что при нашей договоренности, со стороны СССР никакой угрозы для Испании не возникнет. А рейху, я думаю, сильно не до вас, и уже никогда не будет иначе. Что до наших союзников – то СССР поддержит ваше стремление к суверенитету, включая экономический, и выводу с вашей территории любых иностранных войск по завершении войны. Кроме Гибралтара – но тут случай особый.
В Гибралтаре пока сидели немцы. Американцы были более озабочены быстрым продвижением к французской границе, чем штурмом крепости, испанцы не имели достаточно сил. Разгром флота Еврорейха у Ниццы сделал положение гарнизона Скалы безнадежным: теперь две немецкие крепостные дивизии не могли надеяться на пополнение, снабжение, эвакуацию. Но память о тысячах американцев, раздавленных танками Достлера в Лиссабоне, была еще слишком свежа, чтобы решиться капитулировать.
– Предполагается ли участие во взятии Гибралтара советских войск и флота? – спросил начальник Генштаба.
– Мне про такие планы нашего командования, как и про предложения англо-американских союзников, ничего не известно, – ответил Маневич, – однако же мы имеем сведения, что англичане высадили в Лиссабоне две свои дивизии. Если они желают подтвердить свое владение Скалой по праву силы, также, как захватили его в 1704 году, мы не возражаем.
«Это правильно! – подумал Франко. – Пусть британцы сами разбивают себе лбы, если им охота. Их собственность (жаль, что не удалось вернуть), ну а мы тут при чем? Хотя, может быть, послать туда несколько «колонн» Фаланги, чтобы еще проредить?
А русские экономические предложения, это спасение для Испании! Конечно, надо выторговать наиболее выгодные условия по конкретным соглашениям – низкие пошлины для испанских товаров на подконтрольных СССР рынках, возврат максимально возможного количества золота, наилучшие условия для испанцев, которые поедут работать в советскую зону влияния. Но в целом – надо соглашаться, маловероятно, что США предложат нам хотя бы половину того, что предложил маршал Сталин! И иезуит прав – никто не будет вкладывать деньги в американский плацдарм на юге Европы, который Советы постараются уничтожить при первом же обострении с англосаксами. Также при отказе у Испании не будет ни европейских рабочих мест, ни доходов от экономического «моста», и доходы от допуска испанских товаров на рынок США вряд ли составят хотя бы половину от таковых на рынке советской сферы влияния – кстати, второе отнюдь не исключает первое».
– Простите, отец Норберт, значит ли это, что Святой Престол признал СССР христианским государством?
– Несомненно, дон Франсиско, что СССР является хоть и ортодоксальной, но христианской империей. Конечно, очень нестандартной, непривычной нам империей, но не имеющей ничего общего с антихристианским большевизмом, – ответил де Буан. – Поэтому Святой Престол и счел возможным заключить с СССР негласный союз. Более того, сейчас рассматривается вопрос о признании русских ортодоксов не схизматиками, а братской церковью.
Да, похоже, что между Римом (вернее, Миланом, там сейчас временная резиденция папы) и Москвой все уже решено. Может быть, в дальнейшем возникнут и разногласия, которые можно будет использовать в своих интересах – в будущем, не сейчас! Ну а пока – то, что предлагают русские, весьма выгодно Испании!
Хотя положение – как у Сиама, конца девятнадцатого века. Который, оказавшись между французским Индокитаем и британской Бирмой, сумел избежать завоевания и превращения в колонию, сыграв на споре между Лондоном и Парижем, а договориться между собой державы не смогли. Но будем реалистами: сегодня Испания на великую державу никак не тянет. А значит, ее судьба – если не стать чьим-то сателлитом, то удачно подстроиться под курс более сильных игроков. И быть нейтралом, «буфером», «мостом» – это все же лучше, чем стать полуколонией, чьим-то «клиентом», как Португалия для Британии.
– Еще один вопрос, сеньор Кертнер. Испания не настаивает на скорейшем возвращении названных вами пленных из состава «Голубой дивизии».
Ну зачем, при всех намеченных событиях, здесь нужны пять тысяч фанатиков, сомнительной лояльности, зато с боевым опытом, выучкой, спайкой? По крайней мере, до конца «переходного периода». Да и после – не будет бедой, если не вернется никто.

Из докладной записки разведывательного отдела ОКХ (верховного командования вермахта), 10 апреля 1944 года 
Оценка РККА. Превосходство русских армий в численности танков и их тактико-технических параметрах стало критическим, поскольку последняя германская машина, которая могла бы относительно эффективно действовать на поле боя и при этом была бы достаточно дешевой и массовой, более производиться не может, ввиду того что Пльзень уже находится в зоне досягаемости русской фронтовой авиации.
Фирма «Крупп» начинает производство относительно хорошо бронированных ПТ САУ на базе своей разработки 40-го года со 105-мм пушкой испециального «шасси III/IV» (выпускается серийно, в настоящий момент устанавливаются 15-см полевые гаубицы). Однако наверстать время, потерянное в поисках конструкции «фолькстанка» и компенсировать ресурсы, затраченные на развертывание максимально массового производства «Пантер», весьма сложно. Тем более нет смысла в обратной перестройке производства.
Итогом в настоящий момент является полное господство на поле боя обновленного русского Т-54-100 при сохранении достаточного уровня боевых возможностей его предшественника, Т-54-85. Тот факт, что Т-54-100 появились пока только в гвардейских бригадах танковых армий подтверждает нехватку 10-см стволов, устанавливаемых также на стандартных корпусах новых русских морских бронированных артиллерийских катеров, серийный выпуск которых идет в Ленинграде и, как можно заключить из имеющихся данных разведки штаба ваффенмарине, на новые сторожевые корабли, заложенные серией в Молотовске и в Комсомольске-на-Амуре, где 100-мм пушки должны исполнять роль универсальных орудий. Можно предполагать, что речь идет, таким образом, о нехватке мощностей новых производств, развертываемых на Урале.
Боевые свойства нового русского танка ИС пока не очевидны, но судя по силуэту, его защищенность серьезно повысилась, при сохранении тактической подвижности и вооружения предшественников, что может обусловить сокращение тактического пространства, в котором оправдано применение «Тигров II» и рост такового для советских танковых подразделений. Пока этих тяжелых танков на поле боя явно будет немного – исключительно в отдельных ТТП, прежде всего гвардейских.
Особенности организации и тактики бронетанковых и механизированных войск КА. Существенной новостью здесь может считаться лишь широкое применение новейших средств преодоления водных преград с включением соответствующих подразделений в состав танковых соединений. Следует ожидать также, что параллельно полученный русскими опыт применения модульных танко-десантных и пехотно-десантных самоходных тендеров, для действий с моря, будет развиваться и внедряться в повседневную практику на всех приморских направлениях, прежде всего на Балтике, как и применение для первого броска легких амфибий-«vodolet», игнорирующих традиционные минные заграждения. Использование этого приема для высадки в непосредственной близости Пиллау привело к стремительному падению этого города, полному блокированию Кенигсберга и образованию прорыва его оборонительных линий с северо-запада, что серьезно ускорило захват самой столицы Восточной Пруссии и высвободило для переброски в среднюю Германию весьма серьезные силы русских. В итоге, с падением Кенигсберга ни один город в Померании или Мекленбурге, а также на балтийских островах не может считать себя удаленным от линии фронта. Можно считать, что русские вслед за американцами (пока в масштабах внутренних морей) освоили основы проведения десантных операций.
Превосходство русских в разведывательном обеспечении и подавлении радиосвязи противника, ранее уже отмеченное, в настоящий момент продолжает сохраняться в полной мере. Принципы использования для аналогичных целей математических машин д-ра Цузе Z3 и перспективной Z4 требует достаточно продолжительной адаптации систем составления алгоритмов и программ к военным задачам. Возможно, от полугода и дольше, тем более что фюрер озабочен прежде всего использованием данной техники для дистанционного управления пуском и полетом самолетов-снарядов «V».
Взаимодействие русских наземных сил с ВВС также укрепляется. На основании изучения операций в Эгейском море можно считать, что подходы к воздушным десантным операциям у русских становятся более свободными, что они, опираясь на обновленную систему управления и связи, комбинируют воздушные и морские элементы десанта и избавляются от психологических ограничений, ранее сказывавшихся при использовании парашютных и посадочных десантов и вызванных опытом неудач, накопленным в предыдущем периоде войны.
В связи со сказанным, как представляется, для нас открываются возможности создать впечатление растущей русской угрозыу их англо-американских союзников. Выполнение этой задачи могло бы быть возложено на генерала Райнхарда Гелена, начальника отдела «Иностранные армии Востока» (ФХО, Фремде Хеер Ост) уже проводившего подборку необходимых материалов.

Возможности германских войск в ходе продолжения борьбы за Одер на Берлинском стратегическом направлении и Передней Померании (рекомендации) 
Шестая ТА СС фактически потерпела сокрушительное поражение, которого, в принципе, можно было избежать, если бы Манштейн счел возможным ограничиться подвижной ПТ обороной, усиленной «Тиграми» на плацдарме, передав панцергренадерские дивизии на восточный берег Одера.
Следовало атаковать противника в рассредоточенных боевых порядках, малыми группами не более рот, разбитых на штурмовые и огневые команды, под прикрытием огневого вала, пока русские не подтянули свою дальнобойную артиллерию – используя рельеф местности и временное превосходство люфтваффе надзоной сражения, оставив танки, особенно «Тигры II» и тем более «Ягдпантеры» только в качестве средств поддержки этой нашей, весьма боеспособной на тот момент, пехоты. Как раз такой боевой порядок принял Мантойфель, обнаружив перед собой сравнительно мало танков противника, русскую пехоту в стандартных боевых порядках, не нарощенных в глубину обороны и спешно окопанную ПТ-артиллерию. Имеет также смысл, используя невысокий силуэт современных лафетов для орудий ПТО (даже 8.8/71), пяти– и шестиствольных ракетных установок (особенно с устройствами дистанционного пуска) и даже обычных минометов, выдвигать их перед атакой на минимальные дистанции к расположению русских войск и маскировать до момента атаки. Для предотвращения преследования русскими танками при выходе из контратаки следует использовать заранее замаскированные гнезда охотников за танками, не участвующих в контратаке. При этом подобные гнезда должны обеспечиваться двумя – тремя маршрутами отхода.
В дальнейшем при подготовке контратак желательно максимально учитывать данные рекомендации.
По-прежнему приоритетнейшей целью в оперативном тылу противника следует считать операции против радиогрупп осназ, для чего необходимо задействовать все силы соответствующих подразделений СС и абверкоманд. Организацию тактических действий по поиску и уничтожению подобных групп осназ следует поручить, в сопровождении немецких унтер-офицеров, боевым командам русской Зеленой армии и украинского Нового козачьего войска, способных с помощью новых средств экипировки и вооружения ориентироваться ночью и атаковать с малых дистанций танки, имеющиеся в прикрытии русских радиомашин. Отобранных, тщательно проверенных и подготовленных агентов абвера русской и украинской национальности следует использовать только для проведения предварительной разведки и обеспечения инфильтрации боевых команд на дистанцию атаки. Работа по опознанию захваченного объекта и проведения на месте съемки на пленку, чувствительную к тепловому излучению, может выполняться исключительно германскими офицерами-специалистами, подготовленными к выполнению указанной задачи.
Крайне желателен захват ранее описанной математической машины, но в крайнем случае допускается ее полное уничтожение (в отсутствие возможности точно идентифицировать соответствующую технику, все оборудование группы радиоосназ должно быть сфотографировано, части и детали, указанные в приложении к данным рекомендациям, следует забирать даже с обломков, после чего оставшиеся объекты подлежат максимально полному уничтожению).

Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. М., 1964 (альт-ист) 
Двадцать девятого марта по вызову Ставки я прибыл в Москву, имея при себе план действий 1-го Белорусского фронта по операции «Румянцев» (взятие Берлина). Название, из нескольких предложенных, утвердил И. В. Сталин, заявив, что «раз этот русский полководец брал Берлин двести лет назад, то мы должны не посрамить его памяти».
Поздно вечером того же дня товарищ Сталин вызвал меня к себе в кремлевский кабинет. Он был один. Только что закончилось совещание с членами Государственного комитета обороны. Молча протянув руку, он, как всегда, будто продолжая недавно прерванный разговор, сказал:
– Гитлеровцы сопротивляются с отчаянием обреченных. Все еще надеются на почетный мир, с сохранением за собой не только германской территории, но даже и части завоеванного. Союзные войска во Франции, имея многократное превосходство, все еще не могут выйти ни к Парижу, ни к бельгийской границе. Фашисты ставят в строй всех, кого могут, мобилизуя даже шестнадцатилетних, в части ПВО. Это позволило им даже усилить свои группировки на всех важнейших направлениях против нас. Вот карта, смотрите последние данные о немецких войсках. Думаю, что драка предстоит серьезная…
Потом он спросил, как я расцениваю противника на берлинском направлении. Достав свою карту, я положил ее перед Верховным. По нашим данным, немцы имели здесь группу армий «Висла», включающую пять армий (три на фронте, с севера на юг – 11-я, 3-я танковая, 9-я); в ближнем тылу в районе Бранденбург-Брюк заканчивала формирование 12-я армия, из старших возрастов Гитлерюгенда и военно-спортивных организаций, учебных подразделений Армии резерва, выздоравливающих раненых и отпускников; на правах армии был Штаб обороны Берлина, имеющий в подчинении пять корпусов (10-й, 101-й армейские, особый корпус «Берлин», корпус РОА, корпус «Галичина»); двести батальонов фольксштурма проходили спешное военное обучение, всего 70 дивизий, в том числе девять танковых. Немецкая оборона опиралась на хорошо укрепленные рубежи, особенно сильные на зееловском направлении. Метро и широко развитые подземные сооружения давали возможность вражеским войскам осуществлять широкий скрытый маневр. Сам город и его пригороды были тщательно подготовлены к упорной обороне. Никогда еще Красной Армии не приходилось штурмовать столь большие и хорошо укрепленные города, как Берлин – и следовало ожидать, что за свою столицу гитлеровцы будут драться с фанатическим упорством. Но, докладывая вождю, я был уверен – эта задача нам по силам!
Наша разведывательная авиация шесть раз произвела съемку Берлина, всех подступов к нему и оборонительных полос. Порезультатам съемок, трофейным документам и опросам пленных были составлены подробные схемы, планы, карты, которыми снабжались все войска и командно-штабные инстанции до рот включительно. Инженерные части изготовили точный макет города с его пригородами, который был использован при изучении вопросов, связанных с организацией наступления, общего штурма Берлина и боев в центре города. Предполагалось, что по моему возвращению в штабе фронта будет проведена командная игра на картах и макете – в которой должны будут принять участие все командармы, начальники штабов армий, члены Военных советов армий, начальник политуправления фронта, командующие артиллерией армий и фронта, командиры всех корпусов и начальники родов войск фронта и даже начальник тыла фронта, тщательно изучавший вопросы материального обеспечения операции. А затем, в развитие фронтовой игры, должны быть проведены более детальные игры и занятия в армиях, корпусах, дивизиях и частях всех родов войск. Забегая вперед, скажу, что все эти мероприятия были осуществлены с энтузиазмом и несомненной пользой.
Суть немецкого плана обороны – а немцы, бесспорно, ждали нашего наступления! – было сначала измотать нас на подготовленных, хорошо оборудованных позициях, а затем нанести контрудар, по подобию Варшавской битвы двадцатого года. Но не только РККА за двадцать четыре года шагнула далеко вперед – условия были принципиально другие. Тогда Красная Армия выходила к Варшаве после долгого наступления, понеся потери, растянув коммуникации, с отставшими тылами – численно и качественно даже уступая полякам в момент начала их контрнаступления (замечу, что похожая картина была и здесь, по завершении Зееловской битвы – отчего считаю совершенно оправданным отказ тогда от немедленного наступления на Берлин). Но теперь мы имели на Одере исходный рубеж для развертывания, пополненные и отдохнувшие войска, обеспеченные всем необходимым и бесперебойно работающие коммуникации, перешитые на нашу железнодорожную колею. А убеждение, что СССР будет просить мира, следует отнести лишь к разряду беспочвенных фантазий!
Этому плану мы намеревались противопоставить как раз то, что от нас не ждали. В этом смысле Берлинская битва в своем построении имела скорее отдаленное сходство с Халхин-Голом. Используя наше преимущество в количестве и качестве бронетехники, при нашем господстве в воздухе, мы собирались навязать врагу маневренный бой севернее и южнее Берлина, с его последующим окружением.
Я подробно изложил этот план товарищу Сталину. Выслушав, он сказал:
– Действуйте, с учетом обстановки.
Тринадцатого апреля немцы на переднем крае уже не увидели дневной свет, на их головы обрушились тысячи тонн снарядов. Главный удар войска 1-го Белорусского фронта наносили с Зееловского плацдарма. Пятая ударная армия, имея в своем составе 67-ю гвардейскую тяжелую танковую бригаду (новейшие танки ИС), и поддержанная большим количеством артиллерии (включая 6-ю гвардейскую минометную бригаду на БМ-31 и 21-ю тяжелую минометную бригаду, «тюльпаны») наступала на запад, от Зеелова на Мюнхеберг, по кратчайшему пути к Берлину – казалось бы, оправдывая немецкие ожидания. В то же время наступление 3-й Ударной и 47-й армий вдоль левого берега Одера на северо-запад, на Нойлевин, было сначала принято немцами за отвлекающий удар.
Если взглянуть на карту: отделяя Зееловский плацдарм, Одер, текущий на северо-восток, поворачивает здесь на северо-запад. С немецкой стороны фронт здесь держал 27-й армейский корпус, его 232-я пехотная дивизия запирала выход с плацдарма, 357-я пехотная и дальше к северу 542-я рейхсгренадерская, были развернуты по левому берегу реки. Дальше, в районе Цедена, 23-й армейский корпус в составе 23-й, 35-й, 83-й пехотных дивизий оборонял мост и плацдарм на нашем, правом берегу. А к западу от моста, в Эберсвальде, находился 3-й танковый корпус СС, в составе 5-й танковой дивизии СС «Викинг», 16-й панцергренадерской дивизии СС «Хорст Вессель» и 25-й панцергренадерской армейской – первые две, понеся большие потери в зееловской битве, еще не завершили переформирование и пополнение. С левого же фланга наступающих советских войск реальной угрозой мог бы стать 7-й танковый корпус СС, сосредоточенный в Мюнхеберге – однако он был втянут в изматывающие фронтальные бои с нашей 5-й ударной армией. Образно говоря, немцы ждали от нас попытки глубокого рассечения своей обороны и готовились ее отразить – мы же вскрывали немецкий фронт вдоль, с юга на север. Что позволяло нашим наступающим войскам получать эффективную артиллерийскую поддержку не только непосредственно при прорыве немецкого рубежа, но и при дальнейшем продвижении, в пределах дальности огня с правого берега Одера. В то же время немцы не могли применить свой излюбленный прием с отходом во вторую траншею – 357-я пехотная не могла отдать нам левый берег, и потому была обречена погибать в окружении; наконец 542-я рейхсгренадерская, промедлившая с отходом, должна была отступать поперек направления нашего удара и была почти полностью уничтожена, застигнутая в походных колоннах, а не на подготовленном рубеже обороны. Общеизвестно, что расширение «пространства боя» всегда выгодно наступающей стороне, располагающей резервами – с левого фланга Третью ударную прикрывала 47-я армия, а позади уже разворачивалась Первая гвардейская танковая, готовая войти в открывающийся прорыв, и 1-я Польская армия, идущая вторым эшелоном.
Такова была картина на исходе первого дня наступления, к вечеру 13 апреля. На следующий день начал наступление и Второй Белорусский фронт. Неожиданностью для немцев стал наш бомбовый удар по мосту в Цедене – гитлеровцы полагали, что мы заинтересованы захватить его неповрежденным, и лишь теперь поняли, что уничтожение 23-го корпуса было для нас более приоритетной задачей. Одновременно морская пехота форсировала Одер севернее Цедена, с юга же нашей Третьей ударной осталось пройти меньше двадцати километров, чтобы выйти уже по левому берегу на тылы цеденской группировки. Немцы попытались ввести в бой 3-й тк СС, но Советская Армия на третьем году войны показывала более высокий уровень взаимодействия частей и соединений, чем когда-то славящиеся этим германские войска. Пока юго-западнее Эберсвалде развертывалось встречное танковое сражение, 70-я армия Второго Белорусского фронта преодолела Одер, поддержав морскую пехоту, а 23-й немецкий корпус, бросая технику и артиллерию, в панике переправлялся на левый берег на подручных средствах, в то же время 7-й тк СС, увязнув в ожесточенных боях у Мюнхеберга и охваченный сфланга нашей 47-й армией, никак не мог вмешаться в события на севере. Одновременно от Франкфурта начал наступление Первый Украинский фронт.
К исходу второго дня, 14 апреля, Одерский рубеж был прорван на ширине свыше ста километров. Причем на севере, в полосе Второго Белорусского фронта, его обрушение продолжалось до самого Балтийского моря. Подтвердилось наше предположение, что немцы, количественно и качественно уступая нам по бронетехнике и отдав нам господство в воздухе, еще способны упорно обороняться, но не могут успешно контратаковать. Водные преграды не были для нас препятствием, при насыщении войск инженерными и понтонно-мостовыми средствами (как известно, понтонный парк ПМП с незначительными усовершенствованиями состоит на вооружении Советской Армии и сейчас). Показала свое превосходство над врагом и наша артиллерия – артиллерийские дивизии, бригады, в то время как у немцев максимальным уровнем были артполки в составе пехотных или танковых дивизий. Имея на вооружении большое количество реактивных систем залпового огня, тяжелые самоходки ИСУ-152 (на базе танка ИС, появились на фронте одновременно с ним, к началу Берлинской операции), самоходные минометы «тюльпан», советские артиллеристы успешно решали задачу огневой поддержки наступающих танковых частей.
Особенно хочу отметить «солнцепеки» – также впервые массово примененные под Берлином, реактивные установки на шасси Т-54, обычно стреляющие зажигательными снарядами, термитом и напалмом. Было установлено, что немцы пытаются занимать оборону в лесах, развертывая там противотанковые засады в системе с развитым минированием – тщательно замаскированные позиции самоходок-истребителей танков, противотанковых пушек и групп фаустников, причем были подготовлены укрытия, складыбоеприпасов, запасные позиции, пути отхода – так, в лесном массиве между Мюнхебергом и Херцфельде, как оказалось, была расположена 5-я егерская дивизия, в изобилии снабженная новыми гранатометами «панцерфауст-44». По утверждению некоторых наших танковых командиров, в подчиненных им частях потери техники от фаустпатронов были больше, чем от немецких танковых и противотанковых пушек. И это при том, что согласно показаниям пленных, например, упомянутая 5-я егерская дивизия была более чем наполовину уничтожена еще до того, как вошла в боевой контакт с нашими танками! В оправдание артиллеристов могу сказать, что апрельский лес, еще недостаточно просохший, плохо горел.
Зато была успешно сорвана попытка гитлеровцев применить против наступающей Советской Армии химическое оружие. Это должна была сделать 300-я бригада реактивной артиллерии (всего в залпе 108 снарядов калибром 320 мм). Снаряды, начиненные зарином, уже были подвезены на позиции. Но немцы не успели их выпустить по советским войскам, сами попав под удар «катюш» и «солнцепеков».
Как командующий фронтом ответственно заявляю, что в Берлинской операции с нашей стороны не предусматривалось применение боевых отравляющих веществ и боеприпасы с ними не подвозились к фронту, не выдавались в войска. «Инцидент Штаусберг» был не более чем взрывом немецкого склада, при ветре северо-северо-запад создав зараженную зону, протянувшуюся на тридцать километров до Фюстенвальде, на юг, с отклонением к востоку. Напомню, что первым о «применении Советами химического оружия» тогда же заявил Геббельс – и прискорбно, что эта точка зрения иногда встречается и сегодня в трудах западных историков, посвященных Второй мировой войне. Лучшим доказательством ее лживости служит тот факт, что сами немцы, граждане и власти ГДР, никогда по этому поводу не высказывали претензий к Советскому Союзу.

Подполковник Цветаев Максим Петрович, 56-й гвардейский Зееловский самоходно-артиллерийский полк. Западнее Одера, 13 апреля 1944 года 
За что я Александра Невского получил? Не знаю. На фронте ведь как: да, бывает, что совершишь что-то совсем уж выдающееся, и тебе за это награду. Но гораздо чаще «по совокупности» – ты дело свое делай, и тебя отметят, когда сочтут. После февральской битвы и пришло, новые звезды тем, кто воевал честно, и на погоны, и на грудь. Слышал после, что кто-то наверху решил: гвардейским полком, да еще именного отличия удостоившимся, майору командовать невместно, «и вообще, скоро на мирные сроки выслуги перейдем». Так и прилетела мне вторая звезда, с орденом впридачу.
Полк наш так «святым воинством» и остается. Пять машин мы потеряли в феврале – и на высотах, и когда Франкфурт-на-Одере брали. Две ремонтники вернули в строй, а три прислали нам с напутствием от церковных, и поп приехал, важный такой, молитву прочел, новенькие самоходки освятил, с таким же рисунком на борту: голова древнерусского воина в остроконечном шлеме, а прочих всех благословил на победу. Причем тут же и какой-то корреспондент был – ну неудобно право, что заграница скажет? У нас же, хоть и «святые», но верующих, чтоб рьяно, и нет совсем – как я, все считают: ты живи, воюй, а если придется, то и умри по чести, ну а за Богом, если он есть, награда не пропадет.
И вот снова те же самые места – у города Зеелов. Бывшего города – он в те дни трижды из рук в руки переходил, две танковые армии по нему топтались туда-сюда, и из всех калибров крошили, включая 240-миллиметровые «тюльпаны», и подвалы огнеметами выжигали, и специально стены подрывали, чтобы завал был или, напротив, проход. И теперь там впору археологам гадать, где дома, а где улицы были – что с жителями стало, я даже представить не берусь. Ну так вам, немчура, наука – нечего было на нашу землю с войной приходить, вот и получите в ответ!
А за рекой Кюстрин, совершенно не пострадавший, ну кроме малого числа разбитых стекол. Потому что сдался сам, быстро, без всякого боя. Гражданские немцы по улицам шастают, к нашим полевым кухням. Наши поначалу с большой осторожностью были, помнили про «вервольф», что если у нас были партизаны и подпольщики, то у немцев тоже могут быть. И действительно, рассказывали, что поначалу видели в переулках перебегающие фигуры в немецкой форме, или в гражданском, но с оружием. Но очень быстро выяснилось, что это не засланные эсэсовцы, а чеченцы, из бывшего в гарнизоне Кюстрина охранного батальона, десятка два их прятались по подвалам, сараям и чердакам, кормясь тем, что удастся стащить, а также стараясь добыть гражданскую одежду вместо мундиров. За что сами немцы охотно сдавали таких «партизан» нашему патрулю или спешили донести в комендатуру. А чтобы сознательные акты саботажа или диверсий – не слышал о том!
Мы готовились. Войска пополнили до полного штата, запасы подвезли, даже автомобильный мост через Одер, немцами разбомбленный, успели восстановить, в дополнение к понтонным переправам. У нас все те же СУ-54-122, а в другие части новая техника поступает, Т-54 уже со 100-миллиметровой пушкой, какие в феврале в одной Первой гвардии были, и тяжелые ИС вместо КВ-54. Хотя я и прежде слышал, что те КВ в разговоре тоже уважительно «Сталинами» звали – слухи ходили, что хотели с самого начала назвать так, в честь вождя, но Иосиф Виссарионович воспротивился по скромности, сказал, КВ с первого дня на фронте известны, так пусть эти тоже КВ будут. Теперь, выходит, уговорили все ж – ну значит, будут называть эти «Ис второй». Надеюсь, что в бою оправдают – пушка у них такая же, как у нас, а броня, рассказывали, в лоб снаряд «королевского тигра» держит с пятисот метров, да и сбоку гораздо солиднее, чем у нас. На вид кажутся чуть ниже и шире КВ, башня просторнее, отчего выглядит более приплюснутой, в ходовой части два ряда катков малого размера, а не одни большие, как у КВ, Т-54 и наших самоходок, и спереди броня углом, как морда или щучий нос, мехвод сидит посередине, а не слева. Сильнее фрицевского «короля», и в то же время лишь немного тяжелее СУ-122-54, до пятидесяти тонн не дотягивают. А главное, есть у них две совершенные новинки – во-первых, стабилизатор пушки, по вертикали уже не скачет на ходу, можно без остановки стрелять, был разговор, что и на некоторых Т-54 такое есть, но я пока не встречал. А во-вторых, прибор ночного видения у мехвода. Не у командира, потому что дальности на полста метров едва хватало, для танкового боя совершенно не годится, а вот для ночного марша, не включая фар, в самый раз. И опять же, слухи ходили, что у осназа такие очки есть, что ночью в них видно как днем, и вдали – думаю, враки, потому что даже танковый прибор слишком велик и тяжел, чтобы на голове его таскать, а еще аккумуляторы к нему сколько должны весить?
Знаю же я эти подробности про новые машины, потому что вроде даже хотели и нас, самоходов, то ли на них перевооружить, то ли командирский танк в полку заменить на ИС, для единообразия калибра. Так что я в «Сталине-2» и внутри посидел, позволили, и даже по полю проехался. Но перевооружать нас все же не стали – другая машина совсем, людям надо привыкать. И командирский – тоже неудобно, если будет от прочих машин полка сильно отличаться, а так Т-54 во всем, кроме пушки и башни, с самоходами единообразен. Потому и правильно, что не стали – до Победы довоюем на прежнем, всем наши машины хороши, не жалуемся.
Помирать, конечно, не хотелось в самом конце войны. Но все понимали, что дальше жить в одном мире с фашистами нам никак нельзя. Тем более что фрицы обнаглели уже настолько, что стали к нам в траншеи свои листовки бросать – не «рус, сдавайтесь», на такое даже у Геббельса ума хватило, а что скоро будет заключен мир, зачем вам кровь проливать, вы в Германию входите, и мы там будем защищать каждый дом, и все такое. Так поверили вам уже однажды, до двадцать второго июня – теперь не поверим! Передышки хотите, чтобы после снова напасть – не дождетесь! Жить охота, конечно – но еще больше хочется, чтобы никогда больше нашим детям и внукам не пришлось с фашистской мразью воевать. Так что – последний бой, и Победа. Пятьдесят километров до Берлина – это, считай, четверть заправки, даже если не по дороге, а напрямик.
Впрочем, затишья на плацдарме и не было. В феврале и где-то до двадцатых чисел марта в воздухе шло такое месилово, что, как у нас шутили, тут скорее сбитым самолетом по башке получишь, чем бомбой. И падали в большинстве фрицы – говорили, что нас прикрывают настоящие асы из гвардейских истребительных полков, да и зениток здесь было просто немерено, от трофейных немецких «носорогов» калибра сто двадцать восемь, до пулеметов ДШК. И на переднем крае было жарко – немцы копались в земле, стараясь окружить плацдарм непрошибаемой полосой укреплений, ну а наши мешали, работа была в основном у артиллеристов, но и пехота без дела не оставалась, пару раз было, мне рассказывали, что немцы строили свой укрепрайон за своей первой траншеей, наши же эту траншею захватывали, и начинались бои в недостроенном лабиринте ходов сообщений, колючей проволоки, минных полей, ночами резались разведгруппы, днем, бывало, доходило и до разведки боем силами до нескольких батальонов при поддержке артиллерии, но наш полк участвовал в этом лишь однажды, поддерживая атаку огнем из-за линии наших траншей, даже передний край не переходили. И потерь не несли – а пехоте иногда доставалось. Но немец был уже не тот – в обороне огрызаться еще мог, и сильно, а вот развить тактический успех контратакой уже не получалось.
Тринадцатого – началось. Скажу, что такого артобстрела я прежде еще не видел. И бомбардировщики шли на запад волнами – наши, судя по тому, что зенитки молчали. «Залпы тысячи орудий слились в протяжный вой», – а что бы написал поэт, увидев и услышав это: «катюши», «тюльпаны» и тяжелые гаубицы в сравнении с пушками тех времен? Мы уже были знакомы с немецкой манерой обороняться – тут и минный лабиринт, и замаскированные противотанковые батареи, и скрытые лежки фаустников, с заблаговременным запасом фаустпатронов. И надо было вычистить все это огневым валом, причем не только фугасами, «катюши» стреляли и термитом, там все сплошь горело, как огненная река, немецкая артиллерия отвечала слабо и эпизодично. В одиннадцать – и мы пошли вперед.
Наш полк был придан Девятому танковому корпусу в составе Третьей ударной. Работа была привычная: идти во второй линии, за танками, и гасить всех опасных. Немецкий передний край мы прошли легко, забота была лишь держаться линии вех, воткнутых саперами. Основу фрицевской обороны составляли «шверпункты», аналог наших «опорных пунктов ПТО», от одной до трех батарей, причем немцы нередко даже противотанковые пушки умудрялись ставить в блиндажах, все окружено двумя-тремя рядами траншей полного профиля, и минометная батарея в окопах, пулеметные дзоты, а иногда и броневые колпаки, и, конечно, проволока и мины. Гарнизон такой полевой крепости составляла, кроме артиллеристов, пехотная рота, которая выделяла пулеметчиков и в траншеи между «шверпунктами». Эти пулеметы также часто были в добротно сделанных дзотах. А вся система огня была построена в расчете на свой фланговый огонь – атакующие прорвутся, где сопротивление слабее, и попадут в мясорубку, на пристрелянных и заминированных рубежах.
Так мы тоже ученые. И – снарядов не жалеть! Впервые в этой битве наши войска массово применили боеприпасы «объемного взрыва» (тогда я про их устройство ничего не знал, они считались секретными, и само название я услышал гораздо позже, уже в Китае). Хотя вроде бы единичные случаи их использования были и раньше – и правильно, надо же было сначала испытать! – но я увидел вблизи их действие лишь тогда, под Берлином. «Хлопушки», как их называли в разговоре наши бойцы, были, по более поздним меркам, откровенно слабоваты, но когда их применяли в большом числе, это было нечто! «Шверпункт» будто выметало огненной метлой – впрочем, и на отдалении от взрыва, или внутри блиндажей, мы находили трупы фрицев без видимых повреждений. Работала 6-я тяжелая минометная бригада, «тюльпаны», на исходном рубеже боеприпасы подавались с грунта, чтобы не тратить возимый боекомплект. Были в танковом корпусе и возимые минометы того же калибра, двести сорок, и более легкие, сто шестьдесят. Говорю про минометчиков, потому что они нас поддерживали при прорыве немецкого фронта, артиллерия была сосредоточена в основном левее, и еще за Одером, на нашем берегу.
И когда вперед шла наша пехота, немцы почти не стреляли. Слышал, что у них в траншее были прикованные цепями пулеметчики из штрафников, или вообще не фрицы. А затем в прорыв вошли мы, как принято было еще на Висле, первый мобильный эшелон наступления, наш девятый танковый, еще двенадцатый мотострелковый и две танковые бригады, 95-я и 108-я – эти больше на подхвате, у них машины старые еще, Т-44, и даже Т-34-85, «пятьдесят четвертые» прежде всего гвардейцам шли, в танковые армии, затем в гвардейские танковые корпуса, ну а отдельные бригады и полки (не гвардия) получали технику в последнюю очередь. Ну, а ИСы были у соседей, в 47-й армии, 70-й гвардейский тяжелый полк, они левее нас наступали, обеспечивая стык с Пятой ударной, идущей прямо на Берлин!
Одер был от нас километрах в четырех справа. И мы шли вдоль него, благо здесь он отклоняется к западу, вглубь Германии. Местность была ровная и открытая, от Одера до железной дороги, протянутой параллельно ему, также километрах в четырех, но левее. Немцы держали оборону у берега, таким образом мы охватывали их с тыла, тем более после обработки нашей артиллерией с правого берега. И снова нашему полку не пришлось сделать ни одного выстрела, в бой вступала пехота, при поддержке танковых бригад. А мы рвались вперед.
Настоящий бой был у деревни, на карте носящей название Нойлевин. Тут у немцев был штаб корпуса, тыловая база, и какие-то части резерва, на позиции рядом стояли тяжелые зенитки, а от берега через деревню шла дорога, и по ней в Нойлевин втягивалась колонна войск. Это спешила отойти с берега гренадерская дивизия, чтобы не подвергнуться участи своих соседей к югу. А звание «гренадерская» в немецкой пехоте – то же самое, что у нас гвардия. Хорошо, что мы так рвались вперед, немцам не хватило получаса, чтобы их походные колонны вошли в Нойлевин, у фрицев даже в деревне дома прочные, камень и кирпич, часто с такими же заборами вокруг – почти укрепрайон!
Слышу в наушниках голос корпусного-9, ставящего мне задачу. Теперь нам придется играть отдельно. Бой на тесных улицах – это проклятие для самоходок, не развернуться из-за капитальных заборов и стен, тут скорее гусеницу себе снесешь, чем дом обвалишь! Зато так удобно подобраться с фаустпатроном, и отделение пехоты при каждой машинене всегда убережет! Танку легче, он может башней крутить – а у нас даже пулеметов нет, кроме тех, что самопально на верхние люки поставили, да еще зенитные ДШК по штату, один на батарею – и то фриц с автоматом вблизи быстрее тебе голову прострелит, чем ты на него успеешь пулемет развернуть! Зато на дальней дистанции одна СУ-54-122 двух, а то и трех «тигров» стоит, проверено! Командир корпуса это тоже понимает, а потому приказ – нам в свалку не лезть, обойти деревню с юга, перекрыть дорогу с того конца и подходы по полю с северо-запада. На случай, если немцы подкрепление пошлют – а должны, ведь их дивизия здесь погибает!
Успеваю еще заметить, как немецкие колонны скрываются за стеной разрывов. Это стреляет приданный передовой бригаде дивизион «катюш», БМ-8 – калибр невелик, но пехоте, застигнутой на открытом месте, мало не покажется! И бьет наша артиллерия, из-за Одера, уже по Нойлевину – надо думать, огневая задача была уже отработана – план составлен, батареи на позициях, лишь нашего сигнала ждут. И выдвигаются вперед наши Т-54, пока не слишком быстро, чтобы мотострелки не отстали, они на марше в грузовиках, а на поле боя по-пешему. Вот не хватает нам чего-то похожего на немецкие «ганомаги», если только их в лоб на сильную оборону не бросать, как фрицы под Зееловом, то очень полезная машина! У нас же (привилегия гвардии) мотострелковый батальон на американских «скаутах» М3. Колонной обходим деревню. А черт!
Зенитная батарея на западной окраине, нам не было ее видно из-за домов. И разведка прошляпила – на моей карте, с нанесенными сведениями о противнике, батарей «восемь-восемь» лишь две: у дороги к берегу и на восток от Нойлевина – а тут еще и третья оказалась! И дистанция всего метров девятьсот!
– Дуб-один, два, три, разворот вправо! Дуб-четыре, влево, прикрой!
Немцы успели дать залп первыми. «Четверке» из первой батареи влепили в борт и подожгли, а у «единички» из второй перебило гусеницу – ведь добьют сейчас, вторым залпом! – и еще два снаряда дали промах. Но у немцев тоже нервы были не стальные, при виде тринадцати самоходок, наводящих на них стволы – ясно ведь, что и мы с такой дистанции не промахнемся, ну а зенитке и прямого попадания не надо. Наш залп, и второй от немцев, ударили одновременно, снова два попадания, но в лоб нас уже не берет, отделались вмятинами, а вот батарею мы накрыли хорошо! Нет, в оптику наблюдаю у одной из пушек какое-то шевеление, стреляю туда «маркером» (снаряд фугасный, но дает при разрыве хорошо заметную вспышку), туда же прилетает от кого-то и «сто двадцать два». Чисто!
А зачем я приказал «дубу-четыре», то есть четвертой батарее, развернуться влево? Так хорошо уже были знакомы с этим приемом – сначала с одной стороны стреляют, а когда развернемся, то совсем с другой, нам в борта, внезапный огневой удар. Причем хорошо маскироваться умели – даже тяжелую противотанковую пушку 88/71 можно в окоп поставить, сверху масксетью или ветошью забросать, не сразу заметишь! А на заранее оборудованном рубеже, как я уже сказал, могли и в дзот поставить, и ложную позицию поодаль, причем такую, что даже выстрелы будет изображать, вспышки и дым, от пиротехники. Так что не зевай и смотри в оба, все неровности и подозрительные места на поле боя. А если не можешь обнаружить – так поставь кого-нибудь в прикрытие. Уже пушка в том направлении, снаряд в стволе, секунды лишь, чтобы прицел поправить и ответить, хоть второй раз выстрелить фрицам не дать. Тем более что четвертая батарея и шла в хвосте, немцы ее пока видеть не могли. А вот слева, от железки и шоссе, вполне мог кто-то появиться!
Плохо, что не было у нас, в отличие от того боя с «королевскими тиграми», приданных «барбосов». И взвода «тюльпанов» тоже не было. Если бы мы самостоятельно действовали, тогда бы нам усиление дали, а так лишь все свое, четыре батареи по пять машин (уже девятнадцать, «четверка» сгорела, но экипаж весь живой, хотя раненых двое!), еще мой командирский Т-54, батальон мотострелков на восемнадцати «скаутах», минометчики, зенитный взвод (две ЗУ-37), саперы и тылы, «все мое с собой», ремонтная летучка Тимофеича и повар Митрофаныч с кухней (оба наших деда, кажется, еще в империалистическую воевали, у нашего кормильца даже Георгий есть, надеваемый, по уставу, наравне с нашей «Славой»).
Что в поле стоим, это нам не нравится категорически. Немецкие танки, конечно, издали увидим, и с фаустами к нам тут хрен подберешься – но если нас тут артиллерией накроют! Мотострелки пытаются проникнуть в Нойлевин, с нашей стороны, чтобы разведать, можно ли там закрепиться, а заодно и убедиться, что зенитки окончательно выведены из строя – через четверть часа откатываются, со стрельбой. Докладывают – там немецкой пехоты, как тараканов, лезут и стреляют из-за каждого угла! И ведь не сдвинешься – наша позиция здесь! Хорошо перекрываем и дорогу к деревне, и поле, и даже до шоссе и железки на юго-западе можем достать. Приказываю окапываться, самоходки ползают, орудуя бульдозерными ножами, ну а пехоте приходится лопатами махать! Но никто не ропщет, все понимают, что при обстреле это шанс на жизнь.
Бой в Нойлевине вроде бы приближался к нам, но не стихал. Затем на дороге из деревни появились два немецких грузовика – странно, фрицы должны были знать, что мы здесь! Белые флаги над кабинами – сдаются, что ли? Через несколько минут ко мне подводят пожилого немца-гауптмана. Азаров, командир разведроты, за переводчика – выясняется, что этот фриц, начальник медслужбы 542-й гренадерской дивизии. А в грузовиках раненые фрицы. Что ж, война для вас кончилась, мы пленных не расстреливаем, чего тебе еще от нас надо?
Как узнал, даже не нашелся сразу, что ответить. Этот фриц требовал пропустить его к своим, поскольку там исключительно тяжелораненые, которым помощь должна быть оказана немедленно, иначе они умрут. Только тяжелораненые, «которые, герр оберст, больше никак не смогут участвовать в войне против вас»! И что-то там про христианское милосердие, нужное даже на войне. Не просил, а требовал – ну и наглец!
– Восемнадцать фрицевских рыл, в кузовах навалом, машины не санитарные, обычные грузовики, – вставляет Азаров, – все лежат тушками, в крови и бинтах, спрятавшихся здоровых не найдено, никакого оружия тоже. Еще этот и двое водил, они же, как утверждают, санитары. А что с теми, забинтованными, то черт знает, они и в самом деле, или притворяется кто-то? Но лично я бы их всех… – тут наш разведчик сделал жест, будто передергивал затвор.
Ясно – у Азарова семья в оккупации осталась, где-то под Витебском, а как освободили территорию, тотак и не нашли, и не узнали, что с ними случилось. И предупреждал же я его – все понимаю, но себя в руках держи, если не хочешь под трибунал. Жалко будет лейтенанта – и разведчик хороший, и в полку со Сталинграда, тогда он еще мамлеем был, после ускоренных курсов, а до того сержантом, в другой части, и тоже в разведке. Дисциплинированный офицер, грамотный и инициативный, воюет отлично, и пленных таскает, выполняя приказ – но вот заметил я, если есть хоть какая возможность фрицев мертвыми делать, то обязательно воспользуется, буквально ходя по грани жизни и своей, и чужой, и трибунала, и, что хуже всего, выполнения боевой задачи! Именно по грани, так что формально не придраться, вроде все сделано и хорошо – ровно настолько себе послабление, насколько ситуация позволяет. Ну вот нахрен он сам во все дыры лезет, даже там, где это ему, командиру роты, уже не требуется, и взводный бы мог, а то и сержант? А в немецком тылу, может, я не понимаю чего, но первая задача разведчика – это информацию добыть и вернуться, и все прочее – это лишь в мере, какая для главной цели необходима. Ну, а Азаров, когда мы в тот раз с «Викингом» дрались, посланный всего лишь наблюдать и огонь корректировать, оказывается, еще и сам из снайперки стрелял! «Да вы не беспокойтесь, я же под шум разрывов стрелял, не обнаружили бы», – и умудрился немецкого генерала Гилле, командира дивизии, уложить! Вот и думай, награждать его за такое, или совсем напротив? Так ведь победителей не судят!
Немец его жест заметил и вроде сбледнул – но держится храбро. Судя по возрасту, он еще ту войну застал, когда по правилам воевали. И неужели надеется, что я его отпущу – мне в трибунал после тоже неохота! Спрашиваю – знает ли он, как ваши поступали с нашими ранеными в сорок первом? Что и сейчас делают СС, если им в руки попасть? Отвечает:
– Если вы расстреляете этих солдат, моя совесть чиста, потому что я сделал все, что мог, не попытаться означало для них смерть гарантированную. Очень может быть, что до госпиталя и так доедут живыми не все. Но тогда лично я могу рассчитывать на плен и соответствующее обращение как некомбатант, никогда оружия не державший?
– Вы все – наши пленные. И как таковым мы не можем дать вам больше, чем своим солдатам. Отправим в свой госпиталь – так же, как своих раненых. Ждите, когда мне доложат, свободно ли шоссе на Цехин. Тогда и отправлю вас, под охраной и конвоем. У меня тоже есть раненые, двое из которых для меня дороже, чем ваши восемнадцать – так что не буду медлить. А сейчас марш в наш обоз, вам укажут. Санинструктора прислать?
Ну вот, эту проблему решил. Других забот хватает! Если немцы сейчас полезут.
Сначала появились «пантеры» – с юга, от железки, где-то через час. Шли по дороге колонной – поле просохло не до конца, а проходимость у бронекошек, при их массе сорок пять тонн, сильно уступала нашей (двигаться и поворачиваться могли, но плохо). Мы встретили их огнем с тысячи пятисот, сожгли восемь штук, остальные отошли. Затем начался обстрел, но снаряды, судя по разрывам калибр сто пять, рвались от нас в поле заметно правее – похоже, что немцы не имели точного целеуказания и опасались попасть по Нойлевину, по своим. А после с запада, от Врицена, на нас густо пошла немецкая пехота, в боевых порядках вижу самоходки, их много, не меньше полусотни, похожи на «мардеры», но ствол длиннее. Неужели фрицы вместо семь-пять восемь-восемь поставили? Ну тогда нам их близко подпускать никак нельзя, задавят числом! А позади «пантеры», десятка полтора, во второй линии – что странно, им же до нас никак не достать. Эшелон развития успеха – нет, тогда бы и мотопехота на «ганомагах» рядом бы была, не одни танки. Противотанковый заслон на случай нашей контратаки?
И тут на поле между нами и немцами падают немецкие же снаряды, оставляя густой дым. Это все-таки не сплошная завеса, но здорово нам мешает – правда, мешает и немцам. Мы открываем огонь, осколочно-фугасными по пехоте, бронебойными по немецкой броне – прямые попадания буквально разносят «мардеры» на части, но и от фугасов, разорвавшихся рядом, самоходки или замирают, или продолжают двигаться, но перестают стрелять. Огоньку добавляют и наши минометчики, всего лишь батальонный калибр, нопехоте хватает – что странно, на самоходки тоже действует! Достает и нас: «тройке» из первой батареи прямо в лоб, пробитие – как после оказалось, из всего экипажа лишь мехвод выжил, и то контуженный. И все той же «единичке» из второй, и снова в гусеницу, такое вот счастье. Похоже, у немцев 88/71, а не просто «восемь-восемь», раз нашу лобовую броню на такой дистанции берет, тут явно больше тысячи метров! Стреляют густо, даже вслепую, сквозь дым – бронебойными, к счастью для мотострелков и обоза.
Немцы прорываются наконец сквозь стену дыма. Странные машины, как «мардеры» – переростки, на корпус легкого танка сверху приделана длинная пушка, совершенно открыто, лишь щит спереди, а расчет, он же экипаж (кроме мехвода, конечно), рядом бежит, по раскисшему полю! Залегает, от нашего огня, затем перебежкой вперед, к остановившейся самоходке, готовятся стрелять.
– Рябко, осколочный!
Получите, суки! Хорошо попало – нет, кто-то вскакивает, машет рукой, к нему несколько фрицев из пехотного строя подбегают, снаряды подавать.
– Осколочный заряжай, – мне и прицел менять не надо!
В наушниках крики и мат. Кажется, у нас еще кого-то подбили, дистанция шестьсот, это как бойня в упор, и наши, и их калибры одинаково броню пробивают, но фрицев пока больше! Однако им здорово от наших пулеметов и минометов достается – стреляют редко, залегают возле машин, заменяют выбывшие номера расчетов, нам работать куда легче! Их пехота пытается броском добраться до нас, в оптику у многих в руках «фаусты» вижу – но поле грязное, быстро не побежишь, да еще с полной выкладкой, и под пулеметами – не только штатными, вижу, кто-то из мотострелков на броню самоходок запрыгнул, и из того, что у нас на люках приделано, по полю поливает. И попятились немцы, не дошли до нас, скрылись в дыму. Самоходки их были выбиты все, и у каждой не меньше чем по десятку дохлых фрицев валялось, весь расчет, и те, кто на помощь подбежал. Причем что любопытно, когда после смотрели, четыре штуки оказались неповрежденными совсем – водилы по-пешему удрали? А «пантеры» так и не появились.
У нас кроме уже названной мной «тройки» достало еще пятерых, причем три машины сгорели. Одна, как заверил Тимофеич, через час будет на ходу. И опять же «святое благословение» – ни один экипаж полностью не погиб! Но девятнадцать убитых, и тридцать раненых – это считая с теми, кто у мотострелков! За считаные недели, а то и дни до Победы!
– Это и есть русский фанатизм, – спросил пленный немец-врач, когда я появился в обозе, четыре сотни метров позади нашей главной линии обороны, – или фатализм? Или вас бы расстреляло бы ваше НКВД, если бы вы отступили?
– Да пошел ты… – отвечаю. – Жить, конечно, хочется, только чтобы вы все при этом сдохли, фашисты проклятые. После того что вы у нас творили – тесно нам с вами на земле. Азаров, переведи!
Немец стал что-то торопливо говорить. Наш разведчик слушал и усмехнулся.
– Спрашивает, вот у него трое детей в Магдебурге, так неужели их тоже расстреляют? И просит забрать их в detdom и воспитать как русских, пусть никогда не узнают про свою родину и родителей, но останутся жить! Он что, издевается над нами?
– Нет, – отвечаю, – культура европейская такова. Если тебя победили, то сиди и не рыпайся. Знаешь, что в Германии партизан отродясь не бывало, даже когда их Наполеон топтал – это только наши, русские, могли взять топоры и вилы – и в леса. Переведи – пусть не трясется. Товарищ Сталин сказал, народ немецкий останется, это фашистов мы уничтожим – тех, кто считает себя избранной нацией. А если он и его дети так не думают – то пусть живут, нам не жалко!
Гремело на юге – где наши от Зеелова шли прямо на Берлин. Гремело на севере, где немцев выбивали с их последнего плацдарма на правом берегу, у Цедена. И шли над нами на запад краснозвездные эскадрильи, а немецкую авиацию в этот день я видел лишь однажды – два «фоккера» прошли в стороне, преследуемые «яками». К шестнадцати часам наконец с юга подошли правофланговые части соседней, Сорок седьмой армии. Теперь в наших руках была и железка, и северная дорога, фронт был от Нойлевина до деревни (или городка, у фрицев это различить трудно) Нойтребин, дальше по восточному берегу озера Китцер-Зее, и по автостраде Врицен-Зеелов. Наконец отправили в тыл раненых – и наших, и фрицев. И продолжили выполнение боевой задачи.
Теперь предстояло штурмовать Врицен. Этот городок стоял в шести километрах на запад от Нойлевина – перекресток дорог, здесь сходились две железки, автострада и северная грунтовка. И речка, прикрывающая с востока, и полоса леса позади. А в тридцати километрах к юго-западу от Врицена – Берлин!

Из протокола допроса, 13 апреля 1944 года 
– Фамилия, звание, должность, часть?
– Рядовой Филипп, господин офицер! Простите, не разбираюсь в ваших званиях и погонах. Я не эсэсовец, и даже не немец, я француз! Это только мундир со знаками СС, но это гнусная провокация! Я совершенно не хотел попасть на эту войну, но меня заставили!
– Вы не ответили на вопрос, к какой части принадлежите.
– К 599-му штрафному пулеметному батальону, господин… Мне предлагали идти в армию Еврорейха, воевать в Африке, еще прошлым летом, но я сказал, что война не для меня! И вот, мобилизовали принудительно!
– Если это случилось только сейчас, то следовательно, вы работали на рейх?
– Господин офицер, я был всего лишь актером в «Пти Паради», маленьком парижском театре! Веселил публику, даже в это тяжелое для Франции время! А не был мобилизован, потому что… Мой отец, коммерсант, был близок с кем-то из оккупационной администрации, он хлопотал, чтобы меня не трогали.
– Ваш отец работал на германскую армию?
– Господин офицер, но в бедной, несчастной Франции сейчас без этого нельзя! Кто не работает на войну, тот подлежит мобилизации. А жить более-менее богато может лишь тот, кто наиболее полезен немцам. Но я был дружен с теми, кто, без сомнения, входил в Сопротивление!
– И чем занимались в Сопротивлении лично вы?
– О, господин офицер, быть настоящими бойцами Сопротивления могли лишь истинные герои! Храбрые, как львы, в совершенстве владеющие оружием, обученные всяким тайным штучкам, как в кинобоевиках. Ну, а я был всего лишь маленьким человеком, ничему из этого не обученным. Но я сочувствовал вашей армии и солдатам генерала де Голля, и с нетерпением ждал, когда освобождение придет! А мои друзья говорили про немцев такое… наверняка они или сами были связаны с Сопротивлением, или знали таких людей. А я молчал, никого не выдал, хотя нам было строжайше велено обо всем доносить в гестапо! Я не сказал ничего, даже когда меня арестовали и били на допросе!
– За что вас арестовали?
– Не знаю! Скорее всего, потому что на одном из спектаклей я позволил себе… Я там играл черта, так прилепил ему усики и скорчил рожу, как Гитлер на трибуне, я видел в кино. Наверное, кто-то донес – на следующее утро за мной пришли. Меня держали в невыносимых условиях, жестоко избивали! Затем погрузили в вагон – это было ужасно, как скотину! – и выгрузили уже здесь. Нам сказали, что рейх предоставил нам последний шанс доказать свою лояльность! Но я слышал разговор двух немецких офицеров – о том, что будто бы Гитлер потребовал еще солдат на Восточный фронт, и Кох, ставший во Франции главным, когда Достлера отозвали, отправил арестантов, «потому что они уже пойманы и собраны вместе», и что «если наловить любых других, нет никакой гарантии их большей лояльности».
– Однако же вы оказались в рядах добровольческого батальона СС. Приносили особую присягу?
– Нет! Меня никто не спрашивал! Нас привезли, выдали эти мундиры, оружия не давали – затем объявили, что мы все мобилизованы в войска СС! И что любой из нас будет немедленно расстрелян за малейшее неповиновение, за нахождение без дозволения вне расположения части, за отступление с позиции без приказа, за попытку сдачи в плен! Хотя там впереди русский фронт, а все знают, что эсэсовцев русские в плен не берут. Но нас все равно держали как под арестом.
– Вас лишали свободы?
– Фактически да! Огороженная территория, и вооруженные часовые вокруг. Рота – два взвода по пятьдесят человек. Про остальные роты батальона не знаю, они, наверное, были на участках рядом. Каждый взвод – смена, нас дважды в сутки отводили в первую траншею и приковывали к пулеметам, ключи были только у немецких унтер-офицеров! И – двенадцать часов дежурства, в дзоте, или даже открытом окопе, негде было укрыться! Почти без еды и воды – только фляжка и горсть сухарей. И у нас не было никакого оружия, только пулеметы, тяжелые, станковые, их не поднять и не развернуть.
– МГ-42 на станке?
– Нет, наши «гочкисы», или «модель 08» на салазках. Нам было сказано, если русские пойдут в атаку – то стрелять, это будет единственный способ спасти свою жизнь!
– Однако вы сдались, не выстрелив ни разу?
– Господин офицер, я разумный человек! Когда начался ваш обстрел, я упал на дно траншеи и молил Бога, чтобы он сохранил мне жизнь. А затем я увидел русских солдат, бегущих прямо на меня, их было очень много! И я подумал, что если я буду стрелять, то все равно не отобьюсь, зато гарантированно живым не останусь – а если подниму руки, есть шанс! Первый русский, что добежал до меня, едва не воткнул мне штык в грудь – но заметил, что я прикован, удивился и не стал меня убивать. Уже после другой ваш солдат ударил меня по лицу, крича: «Эсэс!», но это пустяк. Затем русский сержант вынул из моего пулемета ленту и затвор, приказал мне повязать на шею мою же портянку, вместо белого флага, и, как я понял, велел сидеть и ждать, когда за мной придут. И русские пошли дальше – вернулись где-то через час, уже другие, взвалили на меня мой же пулемет, так и не отцепляя, и погнали в свой тыл.
– То есть вы шли вместе с пулеметом, к которому были прикованы? И как далеко?
– Наверное, километра четыре. Там с меня наконец сняли цепь. И еще заставили тащить «гочкис» на склад.
– Значит, и прежде вы имели полную возможность к побегу. Станковый пулемет Гочкиса образца четырнадцатого года весит всего двадцать три килограмма. Исходя из этого, я никак не могу считать, что вы сдались добровольно.
– Господин офицер, я не виноват!! Я не эсэсовец! Я никогда не был на Восточном фронте! Я не убивал русских!
– Не надо так орать. Это всего лишь значит, что ваш статус в плену будет ниже, а режим вашего содержания жестче, чем если бы вы сдались добровольно. Ну и конечно, репатриируют вас позднее, пока не отработаете. Лет пять или десять на стройках народного хозяйства, как трибунал решит.
– Господу слава! Ты услышал меня!

Энциклопедия киноискусства. М., 1970 (альт-ист) 
Фильм «Иван-Тюльпан», приключенческая романтическая комедия, снятая на киностудии «Союзэкспортфильм» в 1952 году, первоначально предназначался для французской зрительской аудитории – о похождениях в России молодого солдата наполеоновской армии, благодаря своему характеру попадающего в самые нелепые и смешные ситуации. Фильм изобилует гротескными элементами, высмеивающими заграничное представление о нашей стране (партизаны верхом на медведях, плоды развесистой клюквы, которыми можно питаться круглый год), сюжет также в значительной степени условен (в войну 1812 года французских оккупантов под Петербургом не было, русский царь не мог прятаться от них в загородном имении, и у него не было дочери-командира партизанского отряда, переодевшейся в мужской мундир), также вымыслом являются и «шестиствольный пулемет кулибинской работы» (с кремневым замком и бумажными патронами!), и дирижабль, перемещаемый греблей. Это был, по меткому определению, «хулиганский фильм», первая работа в художественном кино тогда совсем молодого Эльдара Рязанова. Это был один из первых, в значительной мере экспериментальный фильм советского кино, где были широко применены спецэффекты. И это была первая главная роль Жерара Филипа, прежде снимавшегося лишь в эпизодах на «Совэкспортфильме» – роль, принесшая ему европейскую известность и последняя его работа в Советском Союзе.
Интересный факт: Ж. Филип находился в СССР с 1944 по 1953 год в статусе военнопленного французских ваффен СС. По возвращении во Францию он называл это время «своим русским крепостным правом», хотя, в отличие от прочих пленных эсэсовцев, отбывал срок в комфортных условиях съемочной площадки «Совэкспортфильма» и, по признанию критиков, именно там состоялся как киноактер.

Еще один протокол допроса 14 апреля 1944 года 
– Фамилия, звание, должность, часть?
– Обер-фельдфебель Ганс Мельнер, 300-я бригада реактивной артиллерии. Фельдфебель первой батареи второго дивизиона первого полка.
– Расскажите о составе вашей части, ее дислокации, поставленных задачах.
– Бригада двухполкового состава, в каждом полку три дивизиона по три батареи. В батарее шесть 28-сантиметровых рамных пусковых установок. Итого сто восемь в бригаде, из техники по штату восемнадцать полугусеничных тягачей, около полусотни автомобилей, до двух тысяч человек личного состава. В наличии был полный боекомплект, так как до начала вашего наступления мы не стреляли. Расположение – лесной массив севернее деревни Штаусберг, огневые позиции были оборудованы фронтом на юго-восток. Поскольку расстояние до линии фронта превышало дальность нашего огня, то вероятно, боевой задачей предполагалось нанести огневой удар по вашим войскам в случае прорыва на Мюнхеберг. Но точно сказать не могу, я все же фельдфебель, хотя и с выслугой начиная с тридцать восьмого года – а не штабной офицер.
– Ставилась ли вам задача применить химические боеприпасы?
– Не могу знать. Солдатам ничего не говорилось. Но думаю, раз эти снаряды подвезли со склада непосредственно на позиции, то собирались. Просто пришел бы приказ, и все!
– Вы сами видели химические снаряды? Как они были складированы?
– Видел. Маркировку ни с чем не спутать – зеленое кольцо с желтым ободком. Хранились в открытых окопах, под масксетями. Солдаты старались от них держаться подальше – мало ли, утечка. И нам было приказано всем постоянно иметь при себе противогаз и резиновый костюм, я и другие фельдфебели ежедневно проверяли у каждого наличие и исправность.
– А обычные боеприпасы были в тех же окопах?
– Нет. Но рядом. Хотя вроде в одном окопе были и вместе – так вышло, что догружали, другого укрытого места не нашлось.
– Если бы вам был отдан приказ стрелять химическими снарядами, вы бы выполнили его?
– Герр следователь, а как можно было иначе? Знали, конечно, что вы после этого в плен не возьмете. И понимали, что тогда и на наши городаначнет падать… Но приказ не выполнить нельзя – орднунг! А пока приказа нет, старались о том не думать. Мы всего лишь солдаты, обязаны исполнять – а отвечать должен тот, кто отдает приказ!
– Что произошло утром 14 апреля? Вы были в расположении части?
– Нет, герр следователь, я был в Штаусберге, по хозяйственным делам. Как раз возвращался, с телегой.
– Ваш тыл не был моторизован?
– Согласно уставу, герр следователь. Тягачи для техники, грузовые автомобили для боеприпасов, легковые для офицеров, мотоциклы для связи, а лошадь с телегой на каждую батарею для хозяйственных нужд. А сейчас, когда с бензином стало не очень, то бывает, что и грузовики повозками заменяют. Или переводят на газогенератор, соломой топить. Но у нас было по-старому, «опель-блиц» и телега. Так вот, я уже подъезжал, когда начался ваш обстрел. Стреляло что-то похожее на наши «небельфереры», но с зажигательным зарядом, и именно по лесу, а не по деревне! И еще были разрывы от тяжелых минометов, а может, и гаубиц! Лес очень сильно загорелся, и начались взрывы нашего боекомплекта. Нам было приказано надеть защитные костюмы и противогазы – впрочем, многие сделали это еще раньше, без приказа, такой едкий был дым. Сначала мы пытались тушить, забрасывая огонь землей, но все так горело, что пришлось сначала отступить на край леса, а затем в Штаусберг, на северную окраину. Ветер нес на нас дым, он как раз дул на юг. И тут вижу, на улице гражданские лежат, мертвые. Со мной было девятнадцать солдат и ни одного офицера. Куда делись все остальные из личного состава, я не видел, не знаю!
Затем появился какой-то обер-лейтенант, тоже в противогазе и резиновом костюме, и подчинил нас себе. Там и еще какие-то приблудившиеся были, кто сообразил защиту надеть, всего, наверное, человек семьдесят. Сначала мы живых искали, чтобы в газоубежище сопроводить, но не нашли никого – может, в домах кто-то и остался, если окна и двери были плотно закрыты. Где-то через час обер-лейтенант приказал нам организованно выходить в безопасное место, на восток.
– Отчего туда?
– Так вокруг Штаусберга лес горел весь, и только на востоке поле. И дорога по открытому месту, в семи километрах деревня Буккоф, тоже на краю леса стоит. Ну и ветер с севера, а по инструкции, выход из места заражения должен быть перпендикулярно к его направлению. Мы по дороге, строем, организованно – только к Буккофу подошли, как и там обстрел, по деревне фугасами, по лесу зажигательными. И на дороге трупы видели – газ и здесь достал. На перекрестке фельджандармы, тоже в противогазах, нас на север послали, к Прецелю, там штаб 303-й дивизии, в его распоряжение. Мы туда – и вдруг увидели русские танки!
– И сдались, даже не пытаясь сопротивляться?
– Герр следователь, так ведь страшно вести бой в химзащите! Любое ранение, пуля или осколок – разрыв костюма, и ты мертвец! Нам говорили, что фосфорорганика убивает, даже если капля попадет на кожу. И лишь увидев русских пехотинцев с открытыми лицами, мы поверили, что можно снять противогазы. Русские, увидев насв полной защитной амуниции, наверное, так удивились, что никого не убили – хотя я слышал, могли просто за наличие противогаза расстрелять. Как бы то ни было, нас взяли в плен, а перед тем как снять химзащиту, дали ведра и приказали обливаться водой, чтобы смыть отраву. Ведер было только пара, потомупосле нас просто спихивали в пруд, я чуть не утонул, но мне кинули с берега веревку. Что со мной будет?
– Ну, раз ваша часть не успела применить химическое оружие против Красной Армии, то претензий к вам нет.
– Слава богу, я буду жить!

Берлин, рейхсканцелярия, 15 апреля 1944 года 
– Кто-нибудь, может мне объяснить, что происходит? Манштейн, вы мерзавец! Кто обещал, что Одерский рубеж будет стоять нерушимо – и, по крайней мере, русским придется заплатить за его преодоление настоящую цену? Теперь вы говорите, что оборона Одиннадцатой армии рассыпалась, русские прорвались севернее Берлина, форсировав Одер сразу в нескольких местах! Если генерал Грассер предатель и трус, то так и скажите, пусть им займется гестапо! Русские прорвались – так бросьте в бой стратегический резерв, Третью танковую, и восстановите фронт!
– Мой фюрер, русские собрали против нас впятеро больше войск! А бог всегда на стороне больших батальонов. Двадцать третий корпус в Цедене держался сутки в полном окружении и капитулировал, лишь полностью истратив боеприпасы. А командир Двадцать седьмого корпуса погиб вместе со всем штабом на боевом посту, в Нойлевине, атакованном русскойтанковой армией. Что до нашей Третьей танковой, то она в настоящий момент полностью втянута в сражение севернее Берлина и отступает, не в силах сдержать натиск превосходящих сил русских.
– Манштейн, не вы ли вчера докладывали мне об опасном прорыве и на юге?
– Так точно, мой фюрер. Четвертому и Седьмому танковым корпусам пока удается успешно держать оборону в Фюстенвальде, в междуозерье Шармютцельзее – Нойердорфер-зе и по краю лесного массива до Люббен-Шпревальда. Однако южнее русские уже продвинулись до Луккау и Добберлуг-Киркхайн. Несмотря на огромные потери, уже понесенные славянскими варварами, их натиск не ослабевает…
– Согласно вашим донесениям, за два дня вы уже уничтожили почти миллион русских солдат и десять тысяч танков! Я не поленился, лично просуммировал цифры, что присылали непосредственно из дивизий. По-вашему, Сталин размножает свою армию делением, как амеб? А танки у него возникают из воздуха, по волшебству? Вам дали все лучшее, что имеет Германия! Всего четырнадцать дней назад вы клялись мне, что отстоите Берлин! Мне что, снова выгнать вас со службы, без мундира и пенсии? Вы все – я вижу здесь перед собой лишь стадо баранов с генеральскими погонами! Я и вся германская нация были уверены, что в вашем лице имеют возрожденный гений великого Мольтке, Блюхера, Шарнхорста! А в действительности – толпу кретинов, неспособных справиться с ордой русских дикарей! С этими недочеловками, вот, взгляните на плакат, что сегодня будет развешен по всему Берлину – этим недоразвитых существ вы боитесь? Мне поступить с вами, как с флотом, отдав в полное подчинение СС – если там после позора «Шеера» и «Тирпица» была плеяда славных побед великого Тиле? Так, может, и тут вы вспомните военное искусство, которым вы не владеете в должной мере, спесивые недоумки! Хватит, я не намерен больше терпеть глупость и бездарность! Двадцатого апреля, в свой день рождения, я желаю услышать от вас, что русские разбиты и выброшены за Одер! А кто не подчинится, тот жестоко пожалеет! Убирайтесь, болваны! Все пошли вон!!!

Лондон, 17 апреля 1944 года 
Старая добрая Англия наконец вздохнула с облегчением.
Да, гуннам в последний год как-то не везло. Но никто не мог считать немцев слабым противником! А военные неудачи, с кем не бывает – и у нас были Дюнкерк, Сингапур, Тобрук, Каир, а у русских в сорок первом… Однако собственно германская территория пока была не тронута (за исключением восточно-прусского анклава), а берлинское радио кричало, что за свой дом каждый немец будет сражаться, как все триста спартанцев, вместе взятые, и Одерский вал неприступен (судя по пропаганде, улучшенная версия линии Мажино) – конечно, пропаганда на то и пропаганда, но ведь доля правды в ней должна быть? Потому вариант перехода войны в позиционную мясорубку наподобие Вердена и Соммы казался вполне реальным – тем более что русские сводки с фронта недавних дней Зееловской битвы, казалось, такое подтверждали. Вместо сокрушительного разгрома и преследования гуннов на сотни миль, вышло лишь вклинение в немецкую долговременную оборону ценой предельного напряжения и огромных потерь, все как в ту войну – теперь пойдут перепихалочки-потягушечки с многодневными сражениями за каждую «избушку лесника» и сотнями тысяч трупов за каждую сотню метров продвижения. А ведь на западной границе у немцев такой же неприступный рубеж, линия Зигфрида, от швейцарских гор до бельгийских каналов – и экспедиционные англо-американские войска пока не одолели даже французское «предполье», неся там ощутимые потери! Конечно, Германия войну проиграет, это очевидно – но сколько еще потребуется крови и сил! Эта война и так уже длится на полгода дольше, чем та, – а конца и не видно?
А русские молчали. И, как оказалось, копили силы. А когда начали, то разорвали в клочья Одерский рубеж, в первый же день! И Берлин оказался в положении, куда более опасном, чем Париж осенью четырнадцатого года. И никому не верилось, что немцы будут долго сопротивляться, потеряв столицу и лучшие войска. Конец войны показался совсем близким! Правда, оставались еще японцы (неблагодарная сволочь! Забыли, кто помог им войти в клуб цивилизованных держав!) и всякие там индусы и прочие негры, усомнившиеся в праве белой расы управлять миром. Но это, по крайней мере, будет уже привычная Британии война, «где-то там на краю земли», к величию Британской короны, война профессиональной армии, а не чужие бомбы на свои мирные дома. Ну, а если напустить на япошек этих бешеных русских, пообещав им реванш за Цусиму и Порт-Артур – то даже жаль становилось бедного микадо!
Два почтенных джентльмена, в этот вечер уединившиеся в кабинете викторианского стиля, в особняке на Даунинг-стрит, совершенно не разделяли общей радости.
– Уинстон, простите, если вмешиваюсь не в свое дело, но вы явно допускаете излишества. Это обязательно – напиваться, как грузчик из Ист-Энда?
– Бэзил, я д-должен был уничтожить очередной подарок от русского чингисхана! Еще один ящик армянского коньяка – справедливости ради отмечу, этот напиток куда лучше виски!
– Но будьте все-таки воздержанны! Где же ваш государственный ум?
– Мой ум блистал сегодня перед лордами Адмиралтейства. Когда я только попытался предложить им свой Средиземноморский сценарий! Идиот дуче, лучше бы и не брался воевать, если не умеет! Это благодаря ему русские влезли всеми копытами в исконно нашу зону влияния – и совершенно не собираются оттуда уходить! Мы уже потеряли Балканы (про Грецию – особый разговор), Палестину, пол-Италии – и не факт, что мы успеем освободить вторую половину раньше русских! Этот проходимец де Голль все же влез во Францию с юга, как вор через окно. Франко вдруг нашел общий язык с коммунистами – как? И вся эта афера со Святым Престолом, – но о том молчу, даже у стен иногда есть уши.
– О чем был разговор в Адмиралтействе, если не секрет?
– Для вас – нет, Бэзил. Пока мы контролируем в Средиземноморье ключевые точки, у нас козырные карты на руках! Слава богу, успели занять Суэц, Каир, Александрию прежде русских, лорд Маунтбеттен оказался на высоте! И я предупредил Сталина, что Гибралтар и Мальта – мои, не сметь лезть вперед! Но если Гибралтар мы возьмем не сегодня так завтра, без всякого сомнения, то с Мальтой не так все просто. Пантеллерия – как кость в горле, эти острова фактически перехватывают Средиземное море в самой узкой его части! Наши друзья в Италии сообщили, что русские готовят десант на Пантеллерию. Если бы вдруг самолеты с наших авианосцев нанесли неожиданный удар – в конце концов, могли мы ошибиться, принять флот североитальянцев и русских за эскадру дуче? В свое время, при охоте на «Бисмарк», мы свой же «Белфаст» так чуть не потопили, и что? Не война, боже упаси – всего одна «ошибочная» сокрушительная атака, ну а после опознание, извинения, вряд ли Сталин стал бы раздувать конфликт, тоже спустил бы на тормозах – а мы бы благополучно высадили десант, взяв и Пантеллерию, и Мальту. И все могло бы сработать, черт побери! Но все карты спутала эта проклятая русская подлодка, которая уже успела устроить бойню немецкому флоту! «Шарнхорст», уничтожение которого было делом чести для Роял Нэви – потоплен К-25! А адмиралы вежливо указали, что Сталин бы наши извинения принял – вот только после «Илластриес» или «Хоув», или «Энсон» были бы торпедированы «неизвестной» субмариной, предположительно немецкой, у гуннов там их целая флотилия на Балеарах – ведь мы на месте русских поступили бы именно так, отчего же должны ждать от них иного? И уже нам пришлось бы делать вежливую мину при плохой игре – и это еще самый лучший, минимальный вариант! А в худшем случае под раздачу попали бы еще и янки – после чего нам пришлось бы долго объясняться с Вашингтоном! Если, конечно, не хотим начинать с русскими большую войну – в чем нас США точно не поддержат! Одна подлодка, черт побери, пусть и какая-то сверхсовершенная, но всего одна – стала уже фактором большой политики! Даже не козырным тузом, а джокером в рукаве у Сталина – которым он может перебить любую нашу игру! Ведь и русские могут отлично разыграть мой сценарий, в подводном исполнении – когда на наш флот вторжения, идущий к Мальте, нападет якобы «волчья стая» U-ботов, и никто не сможет доказать обратное! Мне на русскую честность и порядочность рассчитывать в игре с такими ставками – не смешите! Лорды Адмиралтейства так не считают. В итоге, мы можем войти в наше Средиземноморье лишь осторожно, на цыпочках, шаг за шагом – сначала Гибралтар, затем Балеары, дальше Корсика и, с дозволения русских, Сицилия. Можно, правда, попробовать войти с черного хода, от Александрии. Но это коммуникация вокруг Африки, и Канал нашими же минами усеян. А русские времени не теряют – Тольятти предложил адмиралу Да Зара пост командующего североитальянским флотом, и адмирал принял! Так что теперь Сталину даже свои войска на Пантеллерию посылать не надо – достаточно приказа итальянского адмирала, чтобы гарнизон законно подчинился! Слава богу, что на Мальте немцы, а не макаронники!
– Так, может, гуннам с юга Италии и Пантеллерию прибрать? А мы освободим?
– В таком случае мы должны сначала дать Кессельрингу снабжение и корабли. Поскольку сейчас под его командой из боевых единиц всего несколько миноносцев – для поддержки десанта и против береговых батарей Пантеллерии выглядят бледно. Что до люфтваффе, то гунны в Италии испытывают огромный дефицит авиабензина. И по нашей информации, Кессельринг ведет переговоры с американцами, через посредничество очень незаконопослушных сицилийских джентльменов – и рад бы сдаться, но боится не удержать фронт против русских, когда они начнут наступать. А начнут обязательно – после переговоров Сталина с папой, вернуть Святой Престол в Рим стало для русских вопросом престижа. Господи, Бэзил, вы помните, какие хитрые многоходовые схемы плели мы перед войной, ради интересов Британии в Средиземноморье? И вот все летит к чертям! Русский медведь нагло ввалился в нашу посудную лавку и уселся посреди – и попробуйте его выгнать!
– Ну, Уинстон, у нас ведь есть козырная карта. Что, если распространить «испанский» план на всю Европу? Подкрепив дипломатию даже не силой – это, пожалуй, будет неуместно, – а общественным мнением? Для начала – побольше и погромче кричать о гуннских зверствах, превратить Германию в филиал ада на земле в глазах толпы. Тем более что материала, и правдивого, тут более чем достаточно! Убедить всех – и наш электорат, и янки, и само же население стран Еврорейха – в своей безграничной виновности! А виновный должен платить – кто против, тот пособник фашизма! Германия, Франция, Испания, Италия, Голландия с Бельгией, кто там еще – все должны будут заплатить нам за нанесенный ущерб, это ведь будет справедливо. Думаю, что и Сталин не сможет возразить. Ну, а дальше все просто – или платите нам совершенно неподъемную сумму – проклятые фашисты, вы еще смеете торговаться за свои преступления? – или идите на политические и экономические уступки, какие мы укажем. Для каждой овцы, намеченной к стрижке, свои – или передача в нашу собственность контрольного пакета всей промышленности, или долг, какой придется платить до конца двадцатого века, или и в самом деле уплата доли золотом, у кого оно осталось, или передача финансов под внешнее управление, как было с османской Турцией – тут полная свобода нашего выбора. И конечно, политика – ограничения для коммунистов и прочих левых, наши военные базы, военный и политический союз. Ну и каяться навек за свое участие в Еврорейхе, молить у нас своего отпущения грехов – и даже не думать, что в обозримом будущем сумеют встать с нами на равных!
– У этого великолепного плана есть лишь одно «но», Бэзил. Если Сталин потребует того же? Как вы предлагаете взыскать контрибуцию с Германии, если русским удастся оккупировать ее целиком? А с Народной Италии, которая заявит, что никакого отношения к режиму Муссолини не имеет – и это при живом дуче, засевшем на юге? Со Словакии, которую СССР имеет намерение включить в свой состав – вы потребуете, чтобы русские оплатили словацкую долю из своей казны? Про Финляндию, Болгарию, Румынию, Венгрию – Сталин прямо заявил, что сначала эти страны будут обязаны оплатить свой долг перед Советским Союзом, ну а после все остальное!
– Что есть возмутительное нарушение международного права, Уинстон. Если в частной жизни должник обязан одновременно расплачиваться со всеми кредиторами, то отчего в политике должно быть иначе?! Если уж каким-то территориям суждено будет отойти в русскую сферу влияния – так пусть уходят абсолютно нищими, а дядя Джо берет их на довольствие, если ему охота! А нам не до благотворительности – нам еще империю восстанавливать и метрополию, и всяких черных вразумлять!
– Согласен, Бэзил. Но я сегодня хотел видеть вас не за этим.
– Я весь внимание, Уинстон.
– Эта русская подлодка. Мне снова требуется ваш аналитический ум. Чины из Технического отдела Адмиралтейства не могут сказать ничего внятного. Потому что их ум сходен с микроскопом: сориентируйте на проблему, и они ее показательно разберут. Но что делать, когда неясно вообще, как такое возможно? Загадка в том, что эта проклятая «моржиха», совершив переход с севера, а это не меньше пяти тысяч миль, и еще крейсируя в Средиземном море около недели, в Специи не дозаправлялась, установлено абсолютно точно! Принимала на борт торпеды – но ни литра топлива или химикатов! Больше того, по нашей информации, ничего подобного в Италию не завозилось, и никаких хранилищ для химии, весьма опасной, как показал американский опыт, ни в Специи, ни в Генуе нет и не сооружается! Если же учесть, что эта субмарина при оценочных размерах в пятнадцать тысяч тонн развивает под водой сорок узлов – то расход топлива должен быть колоссальным! Чисто теоретически, если вся она представляет подобие бидона с горючим вокруг крохотного прочного корпуса – отсюда и ее размеры! – то все равно, по расчетам наших экспертов, ей должно было хватить, с натяжкой, лишь в один конец! И это я еще не касаюсь вопроса, как заставить энергоустановку, стандартную для боевых кораблей, работать под водой, без поступления воздуха! Русские что, перпетуум мобиле изобрели?
– Уинстон, я все же не моряк и не кораблестроитель. Но чисто абстрактно, если взглянуть на вопрос сверху… А что, если русские всего лишь используют возобновляемый источник энергии? Как в их довоенном романе про подлодку «Пионер» – термоэлементы, работающие от разницы температуры воды у поверхности и на глубине? Крейсерский ход полностью на этом, пополняемом ресурсе – ну а запасы химии на борту, лишь чтобы совершить бросок для атаки?
– Уже рассмотрели. Не существует термопар такой эффективности. Хотя вы правы, может быть не термоэлемент, а что-то другое. Но вот что? Наши эксперты рассчитали даже такой вариант, как использование придонных течений. Лодка становится на якорь и выпускает крыльчатку гидротурбины, как на электростанции – заряжая аккумуляторы. Вот только при скорости течения диаметр такой турбины должен быть метров сто. И для обеспечения суток подводного хода со скоростью двадцать узлов (а именно такой, по наблюдениям, экономический ход «моржихи», судя по ее переходам совместно с эсминцами), заряжать аккумуляторы надо не меньше пяти суток! И масса аккумуляторов должна быть в половину ее водоизмещения! При существующей технической базе – и трудно поверить, что русские сумели настолько нас обойти! Но если даже так – где тогда другие образцы их техники, применяющие что-то подобное?
– В то же время ввозимого источника энергии с такими характеристиками не существует. Даже в теории – ну, кроме гипотетического «атомного котла».
– Этот вариант эксперты даже рассчитывать не стали. За отсутствием даже приблизительных данных. Да, теоретически грамм радия может дать энергию, как целый состав с углем. Но никто в мире пока не знает, как эту энергию безопасно извлечь! Как меня заверили в Техническом отделе, возникает огромное количество чисто инженерных проблем, к которым мы даже не знаем, как подступиться! И это при том, что само явление атомного распада открыто всего пять с половиной лет назад, в декабре тридцать восьмого – срок, немногим больше того, который необходим для строительства подводного корабля таких размеров! Даже меньше – ведь «моржиха» появилась у русских летом сорок второго! А у французов «Сюркуф», всего три тысячи тонн, строился семь лет, с двадцать седьмого по тридцать четвертый – ладно, учтем еще Депрессию! Но, при том что русские тратили год-полтора на постройку обычной, средней лодки их типа Щ или С, они никак не могли успеть!
– А объект есть. И значит, истина где-то рядом, Уинстон. Может быть, настолько проста, что мы ее даже не замечаем!
– Как, например, сверхъестественные силы. Или действительно «подводный флот коммунистического Марса», как ходили слухи?
– Уинстон, попробуем зайти с черного хода, раз уж заперта парадная дверь. Можете вы предоставить мне всю информацию, касающуюся этой субмарины? Включая самую бредовую, даже треп пьяных матросов в пивной. И конечно, мне понадобится время, чтобы всю ее проанализировать и вынести свой вердикт.

Капитан Смоленцев, Брюс. Тулон, 13 апреля 1944 года 
Принимай нас, прекрасная Франция, – плохо в этом мире быть слабым!
Де Голль о том и в нашей истории с англичанами собачился. Старался своих людей и оргструктуры сберечь для «послевоенного мира», нехай пока союзники Францию освобождают – ну а британские СИС и УСО, наоборот, пусть французы впереди расходным материалом, а не свои. И у нас здесь – и что с того, что у него целый Второй французский корпус, зато там сам ужасный Роммель, страшно! Так что наши впереди, фронт прогрызают – а эти позади, с заведенными моторами, ждут, когда их пустят в уже готовый прорыв.
Только наши так резво взяли вперед, что добежали от Ниццы до Марселя и Тулона. И тут де Голль взвыл, как кот, которому прищемили хвост дверью. Поскольку в Тулоне застряла половина французского флота (другая половина успела в Бизерту сбежать). А как генералу разъяснил наш Владимирский, «что на штык взято, то свято». Нам достались линкор «Ришелье», переименованный немцами в «Фридриха» (битый, стоял в доке), с десяток эсминцев и миноносцев (из них четыре новых, очень даже ничего), подводные лодки (шваль полная, немцы их даже в строй не вводили) и куча всякой вспомогательной посуды. Нашего комфлота можно понять: вот уйдет «Воронеж» назад на СФ, и что останется в Средиземке для защиты государственных интересов СССР – один линкор постройки четырнадцатого года, два легких крейсера, меньше десятка эсминцев? Рядом с флотом Народной Италии несолидно, понимаешь! Ну а тут еще и «Страсбург» прибрали, надеюсь, в строй введут. Все вместе уже сила.
Мы, особая рота морского спецназа, в Тулон попали вместе с Пятой гвардейской бригадой морской пехоты. Зачем – начальству виднее. Может, думали, придется корабли захватывать? Но фрицы драпанули так, что даже взорвать и затопить толком ничего не успели. Поскольку Полярный Ужас в море ждал, который только что уничтожил их эскадру – да и бежать особо некуда, что у немцев осталось в Средиземке: Корсика, Балеары, Гибралтар, Мальта и, конечно, юг Италии с Сицилией – так все перечисленные сами на голодном пайке сидят. И Роммель на север отошел, без сражения, даже удивительно. За ним де Голль рванул, поспешая с опаской, «а вдруг догоню» – ну, может еще успеет, Париж пока еще союзники не взяли. И американцы во Францию наконец вошли, но не с моря, а от испанской границы. Ну а мы оказались в глубоком тылу, приходуем трофеи и ждем приказа. Интересно, Кусто наши в работу запрягли? Всю информацию по нему я Кириллову скинул.
Место дислокации – задворки военного порта. Вокруг склады, мастерские, еще какие-то постройки, заборы, все неплохо сохранилось, не было тут больших боев – так, стычки с удирающими мелкими группами. Пока зона ответственности морпехов, но скоро уже приедут те, кто надо (нет, не те, о ком вы подумали, а технари – с целью инвентаризации нам доставшегося и возможности вывоза, до того как район вернут деголлевцам; впрочем, может быть, решат до конца войны Тулонскую военно-морскую базу ВМФ СССР сформировать, не знаю). Людей не хватает – вот интересно, к нам французы относятся без восторга, но принимая как данность, а итальянцев тихо ненавидят. К местному же персоналу базы доверия нет – но и распускать их нельзя, нам еще имущество от них принимать, так что выделили французам охраняемую зону, в город выпускаем, а на нашу территорию нет! Но все же велено с лягушатниками вежливо, врагами не считать.
Вот не пойму – чинов местной администрации, кто на немцев работали, сам де Голль приказал не трогать, «они всего лишь исполняли свою работу», – а к своим же женщинам, кто прежде с немцами что-то себе позволил, без всякой жалости! Читал я про это, еще в той жизни, в мире-2012 – но другое дело видеть это вживую, когда женщин, наголо остриженных, в чем мать родила (а нежарко!) гонит по улице толпа и свистит, визжит, скачет, как обезьяны, и швыряет всяким дерьмом или из вонючего ведра обливает. Даже если это и в самом деле б…, реально виновные – ну нехорошо это, не по-людски, европейской культурой уж точно и не пахнет; поставьте им в паспорте штамп, чтобы ни один приличный человек замуж не взял, но самим-то зачем вести себя, как дикари мумбо-юмбо? Так вот и пропало у меня безвозвратно представление о французах как о людях изысканной европейской культуры. Обычный европский народ, не хуже и не лучше других!
И кто считает француженок особыми красавицами? О вкусах, конечно, не спорят, но на мой взгляд, абсолютно ничего особенного, даже итальянки куда красивее. Интересно, как там Лючия? Хотя никакая это не любовь, даже с ее стороны, а всего лишь «если я тебя придумала, стань таким, как я хочу», сама в воображении икону нарисовала, ну а я не виноват, что не соответствую, хочу таким быть, какой есть! Повзрослеешь еще, встретишь своего итальянца – тебя же за талисман Третьей Гарибальдийской считают, любой там сочтет за честь! Мне бы со своими делами сердечными разобраться – писем от девушек из Союза уже два десятка в моей полевой сумке лежит, и все с фото, и все крупные блондинки, цвет глаз не видать, цветные снимки пока еще огромная редкость. И обратные адреса – в основном наш север, но также и Ленинград встречается. Неужели Лазарева уже настолько развернулась? Тьфу, заняться чем, чтобы всякие мысли в голову не лезли?
В прифронтовых условиях, тут первое дело отоспаться – поскольку никогда не знаешь, может, после придется сутки на ногах. Но здесь вроде не фронт, так что физуха с тактическими учениями. Заодно лишний раз ознакомиться с окружающим пейзажем, в смысле обороны, нападения, скрытых подступов и возможного отхода. И новичков погонять, из последнего, местного пополнения – старички вроде Мазура и Скунса давно на правах сержантов, ну а молодые, они молодые и есть, даже если с фронтовым опытом, а не прямо из учебки. Оружие, конечно, всегда при себе – я своих учу, всюду, где хоть теоретически возможно появление врага, даже за куст отошел присесть, автомат на шею, ну а привычку в пирамиды составлять оставьте для совсем уж глубокого тыла, и то в кармане полезно иметь что-то малогабаритное. Единственное послабление, что в боевом выходе бы полный боекомплект взяли, которого никогда слишком много не бывает, а тут достаточно по минимуму, ну не может тут быть даже взвода боеспособных фрицев – вот не помню, «вервольф» на французской территории вообще наличествовал как класс? Так морпехи рядом, услышат, и не устроить фрицам засаду, мы тут всего второй день и произвольным маршрутом бегаем, да не всегда по дорожкам, а временами с преодолением препятствий. Мины тут поставить сложно, а на канализационные люки мы вчера еще камни или железо навалили, мало ли что?
Солнышко светит. Температура – градусов пятнадцать: юг. День к вечеру близко. К вечерней сводке успеем – что там под Берлином творится, скоро ли конец войне? Бежим, лезем, причем не колонной, а несколькими тройками, параллельно, как фланги друг другу страхуя. Сейчас поворот, и домой.
И тут из проулка между складами, метрах в ста, раздался истошный крик.

Это же место и время 
Серый кот выходил на свою обычную охоту.
Коты не собираются в стаи? Зато стаи есть у собак и людей! И кот успел твердо усвоить, что на территории человеческой стаи, где вожаком его Хозяин, охотиться можно беспрепятственно. Не ради пищи – на кухне коту всегда находились мясные обрезки или потроха, – но ради порядка! У каждого уважающего себя кота должна быть территория, которую подобает обходить дозором, не завелись ли там крысы и мыши.
Кот смутно помнил мягкий диван, лампу под зеленым абажуром и прежних хозяина и хозяйку – но это было бесконечно давно. Теперь у кота был другой Хозяин, правда, он часто пропадал, наверное тоже ходил на охоту, но всегда возвращался, довольный и усталый. Только ему кот позволял себя гладить, а еще играть с собой – как, например, в «цап-царап». У котов скорость реакции где-то вчетверо быстрее человечьей, но Хозяин часто успевал хлопнуть кота по брюху, по боку, даже по голове и отдернуть руку быстрее, чем кот – перехватить лапами. Однако кот учился тоже – нет, он знал, что хозяйскую руку цапать нельзя, но игра была так увлекательна, что не всегда получалось убирать когти! Тогда Хозяин перешел на деревяшку (учебный нож для отработки приемов рукопашного боя) – или же, опустив кота на пол, сам вооружался шваброй или пытался попасть в увертывающегося кота бумажными шариками – в общем игры были самыми разнообразными! Впрочем, люди этой стаи любили играть – сколько раз кот видел, как они сходились друг против друга, не насмерть, но в игре, каждый пытаясь коснуться противника рукой, ногой, ножом, прикладом. Короткие удары в постоянном движении – кот тоже опробовал эту тактику на попавшемся ему семействе крыс и нашел, что она гораздо лучше, вместо одной добычи ему досталось три, а еще можно работать всеми четырьмя когтистыми лапами и зубами. В жизни коты (как и собаки) часто перенимают характер своих хозяев – так представьте кота, живущего при роте спецназа!
Единственно, коту не нравилось, что территория постоянно менялась. И ее каждый раз приходилось обследовать и осваивать заново. Потому, ради осторожности, сначала кот бегал вместе с Хозяином, запоминая границы своих новых владений, затем решался отбегать в сторону, но так, чтобы Хозяин был где-то поблизости, и лишь уже освоившись, позволял себе ходить свободно, уже по знакомому месту. Вот и сейчас кот знал, что рядом бежит Хозяин, с людьми из его стаи – но где было людям, между домами и заборами, угнаться за котом?
И тут из-за угла впереди появился человек. Чужой – и Хозяин, и его друзья пахли совсем иначе. Человек нагнулся, пытаясь схватить кота за загривок, в другой его руке блеснул нож. Хозяин проделывал это куда быстрее!
– Шайзе! – сказал человек, когда кот, извернувшись, вцепился в его руку и зубами, и когтями. И пытался ударить кота ножом – но кот, тотчас же отпустив пораненную руку, прошмыгнул у человека между ног и впился ему сзади в лодыжку, прокусив сухожилие. И отскочил, злобно шипя – шерсть вздыблена, хвост трубой. Человек заорал и сунул руку в карман, доставая пистолет.
– Хальт! Хенде хох, сука!
Кот опустил хвост и недовольно муркнул: «Хозяин, мог бы и побыстрее!»

Маэстро проклинал свою «удачу» и этот день – это надо же было так глупо попасться! Мы все, конечно, патриоты рейха – но Германия войну проиграла, надо смотреть правде в глаза. И огромная разница – бравировать перед подследственными или всерьез задуматься о будущей собственной судьбе. Надо было успеть соскочить с поезда, на всех парах несущегося к обрыву, и отступление немецкой армии давало тому лучшую возможность, не хватало еще попасться по обвинению в дезертирстве, а штрафной батальон Остфронта – это тот же смертный приговор! Правда, здесь, в Тулоне и Марселе, был риск быть узнанным – но и выгода от знания кое-каких людей и маршрутов, в Швейцарию или в Испанию, будет видно! А следователю гестапо несложно добыть и подлинные французские документы (одного из расстрелянных – и по возрасту, и даже внешне похож), и штатскую одежду, и кое-какие ценности (золото и валюта из числа утаенного при обысках) – достаточно, чтобы начать новую жизнь в другой стране. Затеряться при эвакуации, «пропасть без вести», пересидеть в подготовленном убежище, в подвале одного из складов – и вылезти, не сразу, когда русские только что вошли и стреляют во все, что шевелится, но и не тянуть, когда уже будет наведен порядок. И кто заподозрит скромного француза (благо Маэстро, будучи родом из Эльзаса, на этом языке говорил свободно), одного из многих беженцев, сорванных с места войной? Тем более надо всего лишь, выбравшись из порта, найти в городе одного скользкого типа, промышлявшего контрабандой, а еще подрабатывавшего агентом гестапо – он не откажется помочь, не ради любви к рейху, а чтобы не быть выданным. Правда, он может решить, что концы в воду (в виде трупа) надежнее – ну так парабеллум в кармане, и быть начеку, да и не знает этот месье, один я или за мной организация. Все было бы так – если бы не те проклятые консервы!
Маэстро был предусмотрителен, сделав в убежище запас продуктов. Но консервы оказались протухшими – чертова интендантская крыса, ну попадись он мне еще! Двое суток просидеть на одних сухарях и воде, желудок уже сводило – и этот кот, а кошачье мясо совсем как кроличье, если правильно приготовить! Захотелось поужинать, вспомнить Сталинград, только так там и питались – ели котов, собак, ворон и дохлую конину. Так мало того, что кошак оказался необычно ловким, еще и русских черт принес! Причем не патруль из простой пехтуры, а судя по камуфляжу и поведению, егеря-антидиверсы, самый опасный противник, специально натасканный на таких, как он! Попробовать отбиться? Парабеллум в руке, запасная обойма в кармане, убежище рядом, и скоро уже стемнеет… Не получится, их трое – нет, уже шестеро, и кажется, там еще кто-то есть, и все с автоматами и стоят грамотно, даже дернуться не успеет, изрешетят! Умирать очень не хочется – а ведь убьют, прямо здесь и сейчас!
Пистолет стукнул о камень. Маэстро поднял руки. В конце концов, отчего бы мирному французу не иметь оружие, подобранное на всякий случай, в городе ведь наверняка грабежи – особенно туркоарабы из вспомогательной полиции свирепствуют, не думают, обезьяны, что с ними после будет! Архив гестапо уничтожен, он лично проследил, свидетелей из подследственных не так уж много – живых, ну а персонал должен был удирать куда быстрее частей вермахта, не ожидая от русских, да и от освобожденных французов ничего хорошего! Трое русских подходят, а шестеро, вижу их, прикрывают, держат периметр – да, опытные, сбежать от них точно не удалось бы! Поставили лицом к стене, обыскали – тоже умело, не только карманы, но и все места, где может быть что-то спрятано. Документы их старший себе в карман сунул, даже не читая – плохо, значит, в СМЕРШе разбираться будут. И проклятый кот здесь же крутится, пнуть его напоследок – единственное, что остается!
Кот увернулся опять! Высоко подпрыгнул, шипя, как кобра, повис на штанине и впился зубами между ног Маэстро. Гестаповец заорал, пытаясь отцепить этого чертового зверя, и тут же получил жестокий удар по почкам.
– Рук не опускать! – сказал русский. – И не сметь обижать моего кота, урод! Руки на затылок – и пошел!
Кот спрыгнул наземь, подошел к русскому, с урчанием потерся о ногу. Так это не обычный кот, а как собака – служебный, дрессированный! Русских понять невозможно, они и котов могли поставить в строй.
– А еще он вцепляется и выцарапывает глаза, – сказал русский насмешливо, – и любит откусывать уши, нос, пальцы. А когда почует кровь, то совсем звереет, даже я его боюсь, может горло перегрызть. Попал ты, фриц, – все это у тебя еще будет, на допросе.
Маэстро вздрогнул, представив эту процедуру – он любил причинять боль другим, но никак не переносить ее сам. А травить допрашиваемого специально обученным котом – это надо было додуматься, русские варвары, звери! Черт, этот русский же по-немецки говорил, и я показал, что понял! И татуировка под мышкой, группа крови – господи, ведь эсэсовцев они в плен не берут, а сразу ставят к стенке! Если только пленный не представляет оперативный интерес! А я ведь знаю достаточно много!
– Я хочу сделать заявление! Я старший офицер гестапо и готов добровольно сотрудничать с русской контрразведкой!

Капитан Смоленцев, Брюс. То же место и время 
А я всего-то приколоться хотел, ну и проверить свой немецкий. Вот фриц пошел, слабоват на расправу! Впрочем, фильм помню, еще по той прежней жизни, «Майор Вихрь», как там абверовец свои услуги предлагает – все по-разумному, война кончается, о себе надо подумать. Ну да это уже не наше дело – сдали мы этого в особый отдел к морпехам, там с ним уже разберутся до конца. А кота Партизана даже не знаем, как наградить – тушенкой, так он и так на кухне жрет от пуза! У англичан, слышал, в этой войне животным настоящие награды вручали – собакам, лошадям, даже почтовым голубям – так у нас это не принято. Валька предложил коту ошейник сшить и на него немецкий Железный крест повесить, а то и два, не жалко – что цепляться и греметь будет, так это лишь как парадная форма! «Ты что, обалдел – фрицевские награды, за хорошее дело?» Так и не решили.
Слушали сводку Совинформбюро. Началось наконец – наши на Берлин наступают! А мы тут застряли – ну, разве с «лягухами» Боргезе сцепиться придется, когда юг Италии освобождать будут? Завершится война через пару недель. Вот юмор, если тоже будет Девятое мая – а я так майора и не получил. А в мирное время… впрочем, что гадать? Да и с самураями еще разбираться придется!
Сглазили – еще до полуночи пришел приказ. Основной состав роты остается здесь – причем один взвод предстоит выделить на ЧФ, тоже, наверное, после в роту и в батальон подводного спецназа развернут! А спецгруппе (список прилагается, все наши, из будущего) срочно отбыть в распоряжение штаба Первого Белорусского фронта, самолет уже выслан. Так это к Берлину – неужели, Гитлера брать будем?
Прощай, Лючия, – вряд ли в Италию вернусь. Хотя кто знает? Ну, кроме командования.

США, Майами, 15 апреля 1944 года 
Америка – свободная страна!
Без шуток – что есть абсолютная свобода? Когда любая свободная личность имеет право взять то, что ей нужно. Ну а кто-то по жизни оказался более свободным, чем ты – утешайся, что ты имел такое же право… если бы сумел им воспользоваться! В замшелой Европе были сословия – ну а в Америке все равны (если отвлечься от наличия денег в твоем кошельке и чего-то стреляющего в твоем кармане). А еще американцы очень долго не знали, что такое налоги – подоходный ввели лишь в начале двадцатого века, основным источником пополнения казны были акцизы, о которых «конечный покупатель» и не знал; в тех же редких случаях, когда правительство пыталось как-то обложить своих граждан, поручать это дело приходилось отпетым сорвиголовам, поскольку убийство сборщика налогов еще в девятнадцатом веке считалось в обыденном сознании вовсе не преступлением, а достойным поступком. Вот отчего так – если дать людям абсолютную свободу, то очень скоро явочным порядком окажется, что кто-то свободнее прочих? И вопрос интересный: что хуже – тирания с несправедливым, но все же порядком, или полный криминальный беспредел? Кто сомневается, поинтересуйтесь историей штата Канзас, как там году в 1843 решали вопрос железнодорожного строительства – суть была в том, что по тогдашнему закону земля за несколько миль в ширину от путей отчуждалась в собственность железнодорожной компании, которая продавала или сдавала ее тем же фермерам. Так как ко всем заинтересованным сторонам активно подваливала поддержка, хмурые и злые ребята с чем-то огнестрельным (винчестеров еще не было, а кольт уже изобрели), то через четыре года Канзас превратился в выжженную пустыню, по которой гонялись друг за другом вооруженные до зубов банды числом в сотни, а то и тысячу голов – а губернатор, законная власть, сбежал, опасаясь за свою жизнь. И все вроде хотели прекратить, понимая, что с войны никакой прибыли не получишь, но не могли решить частный вопрос, кому стать железнодорожным магнатом, а кому убираться прочь с пустыми карманами.
Отсюда следует, что сама по себе политическая форма, республика, монархия, да хоть диктатура, еще не является гарантией свободы. Особенно когда к ней прилагается протестантская этика – что бог отмечает угодных ему уже в этой жизни, а значит, личный успех – это все, и не имеет никакого значения, какой ценой я добыл свое состояние и сколько неудачников, богу неугодных, заплатили за мое благо. Но ведь мы все видим себя на месте успешных, и никто – на месте проигравшего, о'кей? Ты можешь утешать себя, что игра честная, и теоретически чистильщик сапог может стать миллиардером и сенатором (что, как ни удивительно, правда – тому подтверждением история клана Кеннеди, кем был их прапрадед) – вот только пряник один, а желающих много, прикиньте вероятность и качества, которые потребуются, чтобы пробиться наверх.
Вы скажете, если взглянуть на список американского высшего общества, не только президентов, но и сенаторов, конгрессменов, членов сенатских комиссий, директоров Федеральных бюро и Комитетов, министров, начальников департаментов и прочее, и прочее, то вы увидите одни и те же фамилии на протяжении многих лет и десятилетий – все члены семей: братья, дети, кузены. Что это, если не подобие дворянства, причем наследственного? Так и тут остается приоткрытой маленькая дверца для талантливых чужаков, и чтобы разбавить кровь – а при неудаче, и найти виновного, не трогая своих. Но все же Америка свободная страна, а не какая-нибудь диктатура – ни один американский президент не мог похвастаться даже неофициальным титулом «вождь нации»; если в Европе правитель должен быть Правителем – агрессивные соседи рядом, и всегда может экстренно понадобиться «кризис-менеджер», то в Новом Свете президент был не более чем «генеральным директором» фирмы под названием Соединенные Штаты. А что бывает с гендиректором, посмевшим пойти против воли учредителей, хозяев капитала? Хотя такое случается очень редко – опасных просто не допускают даже приблизиться к такому посту, – и все равно в аппарате власти существует сложная система противовесов, как, например, вице-президент там вовсе не «старпом» при президенте, а скорее, как раз такой противовес ему, но выдвигаемый президентской же партией!
Если коротко – президент был подобен капитану корабля, в рейсе из порта А в порт Б. Но вот почему именно Б, а не какой-нибудь В или Г, это решали другие. Как правило, не занимающие официальных постов и не стремящиеся на первые полосы газет – все, кому надо, и так знают, кто есть кто.
В гольф-клубе где-то во Флориде был обычный день. Почтенные джентльмены, столпы общества, собрались отдохнуть и побеседовать на свежем воздухе. Необычно много было охраны, полицейские и детективы частных фирм – по периметру все в форме, и вооружены не хуже армейского подразделения, внутри в штатском, с кобурами под пиджаками. Ну а прочий персонал старался незаметно и хорошо делать свою работу, твердо помня, что меньше знаешь – дольше проживешь. Рассказывали шепотом, что в соседнем таком же клубе официант или уборщик (версии различались) пытался продать какую-то услышанную информацию репортерам, или вообще немецким или японским шпионам (тоже варианты) – и после его труп нашли с вырванным языком и выколотыми глазами, попался гангстерам, ай-ай, которых так и не поймали.
– Ну и какого черта? – спросил коренастый джентльмен в ковбойской шляпе. – Кто уверял, что у нас еще есть время? Весь спланированный расклад по Европе летит к чертям, вопреки прогнозам. Это умысел или глупость?
– Мнение авторитетных экспертов из Объединенного штаба, – пожал плечами его собеседник, с военной выправкой, хотя бывший сейчас в штатском, – русские, выйдя на Днепр, могли продолжить лишь через четыре месяца. На Висле – через пять. Одерский рубеж однозначно оценивался нашей разведкой сильнее, чем Висла, – к тому же предполагалось, что уж за свой дом гунны будут драться с фанатическим упорством, недаром же Геббельс уже охрип, наверное, крича, что русские варвары всех зажарят и съедят.
– Пугать гуннов нашествием варваров? – усмехнулся третий из собравшихся на совет, толстяк с сигарой, похожий даже этим на британского премьера. – Любопытный факт, нам и кузенам они грозят своей «свирепой гуннской яростью», а против русских они «цивилизованные европейцы, обороняющиеся от диких азиатских орд». Не находите, что это даже смешно? Я все же считал доктора Геббельса более умелым пропагандистом.
– Не смешно! – вставил четвертый, лощеный джентльмен аристократического вида. – Я тоже думал над этим и пришел к выводу… Мы считали русских белыми людьми, одной с нами расы – а они на самом деле такие же дикари, как негры. И даже германцам, в которых варварское начало развито в наибольшей степени среди цивилизованных народов, это очевидно. Если ученые антропологи пришли к выводу, что африканские негры и австралийцы – это все же разные расы, несмотря на одинаково черную кожу. Так, может, и здесь мы имеем не одну расу, а две – белую европейскую и псевдобелую азиатскую, то есть русскую? Если русские с легкостью находят общий язык с дикарями из азиатских степей, да и не только – вспомните их Миклухо-Маклая!
– Логично, и даже интересно, – заметил «ковбой», – но простите, какое отношение это имеет к нашему вопросу?
– Да самое прямое! – ответил «аристократ». – Если русские – это не белые люди, то значит, у нас не может к ним быть никаких моральных обязательств. Договариваться с ними все равно что с Эфиопией или Сиамом. Кто-нибудь намерен всерьез относиться к договору с Сиамом?
– Так и с кузенами тоже? – прищурился толстяк. – В чем, по сути, разница? Проглотить с потрохами – как только не будет риска подавиться. Однако я полагал, что сначала надо закончить дела в Азии – додавить япошек и прибрать бесхозное имущество: Индию, Голландскую Ост-Индию, Малайю, Индокитай. Ну, а очередь русских придет после – или я неправильно понял, о чем договорились в Ленинграде наш Фрэнки и Джо?
– Плевать на договор! – рявкнул «ковбой». – И пусть это не было сказано явно, но подразумевалось, что русские приберут лишь нищую восточную окраину, всякие там Румынию и Польшу. А они мало того что влезли в Италию, так еще и от Германии хотят отхватить кусок! Русские орды уже готовы штурмовать Берлин – а наши парни пока даже к Парижу не подошли! Надо бы банду Джо придержать – черт, в этом матче искренне болею за гуннов!
– Как? – ответил военный. – Вы что, предлагаете объявить России войну? А что после с желтомордыми делать, хотите, чтобы обиженный Джо с ними сговорился? Простите, но мнение профессионалов однозначно – пока Токио не падет, идти на обострение с СССР нельзя, а вот после… Пока же мы можем лишь разнести в пыль ту часть Германии, что может им отойти, и конечно, дороги и мосты, чтобы затруднить продвижение их армии, максимум возможны пара «ошибочных» ударов по их передовым частям. Воздушные армии и так работают с предельной нагрузкой – но ведь еще и во Франции цели, и что-то надо дать на Тихий океан!
– А кто обещал поставить на колени гуннов одними бомбежками? – спросил «ковбой». – Если даже наши умники сделают… ну вы понимаете, о чем я… Мы уже сбросили на Германию в десять раз больше, чем нам обещали яйцеголовые по самой оптимистичной оценке! И где результат?
– Это же гунны, – сказал «аристократ», – варвары, фанатики. Цивилизованные люди давно бы попросили мира.
– И как тогда вы собираетесь воевать с русскими? – встрял толстяк. – Если они, по вашим словам, еще большие варвары, чем гунны?
– Шесть тысяч бомбардировщиков класса «летающая крепость», – ответил военный, – в строю, если считать с англичанами. В том числе две сотни В-29. Пока две сотни – через два года будет тысяча. И десять тысяч «крепостей». Хватит, чтобы вбомбить весь континент в состояние дикой Африки. А если умники сделают, как обещали… Мы просто продиктуем русским условия капитуляции. Конечно, у дяди Джо крепкие кулаки в виде отличных танковых дивизий – но что они стоят против нашей тяжелой дубинки? У русских просто нет ни самолетов, ни баз, ни авианосных соединений, чтобы в ответ дотянуться до нас, ну а кузены – сорри, джентльмены, война!
– Видел я ваши планы, – покачал головой «аристократ», – в них ключевое будут ли у нас базы, как вы надеетесь. За Британию я спокоен, Францию тоже, и, пожалуй, Норвегию. Ну а Дания, Голландия, Бельгия, Турция, Индия, Китай – уверены, что все это достанется нам? Я – сомневаюсь, видя русский аппетит!
– Окоротим, – сказал военный, – все будет решаться на послевоенной конференции. Может быть, и Германию, и даже Польшу удастся отжать. Фрэнки с Уинни договорились – наши требования будут отталкиваться от границы тридцать девятого года. Ну а все, что сверху, это предмет торга. В-29 с атомными бомбами, взлетающие из-под Варшавы! На месте Джо я бы капитулировал сразу.
– Сталин не идиот, – заметил толстяк, – не согласится ни за что. Да, а Швеция как в вашем плане оказалась? Что-то я не слышал ни о каких переговорах о вступлении ее в наш военный союз.
– А что, когда дойдет до атомных бомб, будет такое понятие, как нейтралитет? – удивился военный. – Как только начнется, шведская территория будет занята нашими войсками, например из Дании и Норвегии, за неделю. После чего на шведские аэродромы перелетают В-29, это будет еще удобнее, чем Польша, – по крайней мере, не надо будет бояться русских танков на взлетной полосе. Штабы на то и нужны, чтобы составлять планы. И не только против шведов – не удивлюсь, если в каком-то сейфе и на случай нападения уэллсовских марсиан что-то лежит.
– Господа, это все прекрасно, но, как я понимаю, в будущем, – сказал «аристократ», – я же хотел подвести итог по первому вопросу. То есть мы никак не можем ускорить события? В военном плане – чтобы встретить русских хотя бы на Эльбе?
– Армия делает все возможное! – развел руками военный. – Если не учитывать политический фактор. Вы говорили, есть некое лицо из германского министерства иностранных дел, имеющее выход на очень влиятельные фигуры в рейхе?
– Переговоры ведутся, но насколько мне известно, согласие пока не достигнуто. Поскольку эти фигуры требуют гарантий.
– Так дайте им эти гарантии, – сказал «ковбой», – все равно их никто не будет выполнять. Рейхсфюрер Гиммлер – фигура влиятельная, но слишком одиозная. И абсолютно не нужная нам после. И кто там еще с ним?
– Он тоже не кретин и все это понимает, – ответил «аристократ», – и единственной своей гарантией видит сохранение за собой какой-то реальной силы. Если бы не русские, то можно было бы и прийти к консенсусу – ради сбережения жизней наших парней, не требовать безоговорочной капитуляции и разоружения Германии, а лишь мир на наших условиях. Но ведь русские не остановятся, а просто разнесут там все к чертям! Мы предложили вариант капитуляции рейха и нашей номинальной оккупации – когда наш ограниченный контингент, не разоружая германские войска, всего лишь входит и занимает позиции на линии соприкосновения гуннов и русских. Ну а после все честно: плохие парни сдаются, и все, как договорились Фрэнки и Джо в Ленинграде, ведь сепаратного мира мы не заключим, а всего лишь отодвинем на восток границу нашей зоны, это ведь не запрещено?
– Так договаривайтесь скорее! – сказал военный. – Что вас не устраивает? Или рейхсфюреру хочется болтаться в русской петле?
– Технические вопросы, вроде размера нашего миротворческого контингента, – ответил «аристократ», – и главное, живой фюрер тут абсолютно неуместен. А вот с этим у наших заговорщиков трудности!
– Допустим, завтра это произойдет, – заметил военный, – и армия будет не готова? Я настаиваю, чтобы штаб получил конкретную информацию – надо ведь рассчитать, какие конкретно дивизии, по какому маршруту, до какого рубежа. Чтобы новое правительство Германии могло получить нашу помощь в самый кратчайший срок!
– Принято, будем держать вас в курсе, – кивнул «аристократ», – а вот теперь я должен сказать: кажется, у нас проблема. Я проконсультировался насчет русской сверхподлодки у очень сведущих экспертов по России, и не дай бог их предположение окажется правдой.
– Можно узнать имена этих экспертов? – спросил толстяк. – Насколько они компетентны?
– Абсолютно, – сказал «аристократ», – это Георгий Вернадский, профессор Йельского университета, сын известного русского ученого Владимира Вернадского. И русский физик, тоже эмигрант, Джордж Гамов, бывший профессор университета Джорджа Вашингтона, сейчас научный консультант Военно-морского ведомства, а еще он друг Альберта Эйнштейна и привлекался к некоторым вопросам по «Манхэттену».
– Вы хотите сказать, что у русских есть свой аналогичный проект? – вскинулся «ковбой». – Но это невозможно! У них не было для этого ни времени, ни ресурсов!
– У них нет своего «Манхэттена» как концентрированного дорогостоящего проекта, – сказал «аристократ», – у них есть большее. Система работ по атомной теме, ведущаяся еще с 1907 года. Если Гамов прав, то русские сделали свое «открытие Мейер» на несколько лет раньше и промолчали. Как в Германии, Отто Гану в марте тридцать девятого устроили разнос, как он посмел обнародовать результат! Русские же, выходит, оказались умнее. И теперь существует вероятность, что у Сталина уже есть и атомный «котел», и бомба.
– Кто? И как? – спросил толстяк с заметным интересом. – Вы хотите сказать, что какой-то русский гений сделал открытие всемирного значения, достойное Нобелевской премии, и промолчал?
– У русских нет личной интеллектуальной собственности, – сказал «аристократ», – все открытия принадлежат государству. И если какой-то безвестный гений сделал это, и ему приказали молчать, решив, что секретность важнее научного престижа – ему ничего не осталось, кроме как подчиниться. Гамов жаловался на «удушающую тяжесть несвободы», что и побудило его бежать – но в то же время он весьма высоко отзывался о талантах русских ученых, не нашедших в себе решимости для столь же смелого шага. Оказывается, для собственно открытия факта атомного распада не требуется ни сложного оборудования, ни больших финансовых затрат – лишь гений и талант экспериментатора, а этого у русских хватает. Вопреки заблуждению, большевики очень уважали технических ученых, берегли их, даже старались создавать условия для работы в самое тяжелое время их Гражданской войны. Получалось отрывочно, по отдельным направлением – но атомная физика туда попала. А после убийства Кирова, одного из русских вождей, была резко повышена секретность. Гамов утверждает, что в 1934 году открытие точно еще не было сделано, он бы знал. А вот после – весьма вероятно.
– И у вас есть предположения о личности подлинного автора открытия? – спросил «ковбой». – Как я знаю, умники весьма ревниво относятся к успехам друг друга.
– А какая разница, – заметил военный, – кто сделал открытие? Важно, что оно у русских есть!
– Вы ошибаетесь, имена важны, – сказал «аристократ». – Гамов называл тех, кто мог быть причастен: Иоффе, Иваненко, Семенов, Фок, Курчатов. Примерно его лет – то есть сейчас должны, по его словам, войти в самый расцвет своего таланта.
– Допустим, сделали, – произнес военный, – но дозвольте побыть адвокатом дьявола. Где русские нашли многомиллиардные средства на развитие проекта?
– Во-первых, у них это было более растянуто во времени, причем еще в мирные годы. Во-вторых, их правило: «за ценой не постоим». В-третьих, дешевизна их рабочей силы. В-четвертых, очень вероятно, что у них была кооперация с Германией, по крайней мере в последний предвоенный год.
– Так вы хотите сказать, что и у немцев есть? – бросил «ковбой». – Этого только не хватало!
– К счастью, нет, – сказал «аристократ», – наиболее вероятной представляется картина, что германское участие сводилось к чисто производственному: изготовление русских заказов – отчего у СССР и вышла серьезная задержка с реализацией своих планов после начала войны. Но и немцы остались ни с чем – не имея научной базы и персонала. Тут надо благодарить сумасшедшего фюрера с его антисемитизмом, опустошившим кадры самой же германской науки. И его же пресловутое «война должна быть закончена тем оружием, которым начата», «свернуть все научные работы со сроком достижения результата дольше, чем один год». А когда спохватились, было уже поздно. Но остались связи, особенно в военно-морских кругах.
– Вы имеете в виду события на Севере в сорок втором?
– И их тоже. Но я имею в виду и постройку самого корабля. Очевидно, что завод в Молотовске был категорически не готов к постройке линкоров, так отчего же русские все же включили его в свою судостроительную программу? И отправили туда несколько тысяч тонн стали, которая после якобы была утилизована? А ведь был опыт еще в начале века, когда еще царский флот заключил соглашение с одной из германских верфей на строительство в Риге серии эсминцев. Причем корабли должны были лишь собираться там – а все детали, до последнего винта, привозиться из Германии. Какая страна в конце тридцатых имела достойный опыт строительства подводного флота и уровень технологии?
– И никто ничего не заподозрил? – удивился военный.
– Признаюсь, что мы, и все прочие, тогда явно недооценивали Россию, уделяя ей недостаточное внимание, – сказал «аристократ». – Ну и у русских все очень закрыто, нет ни свободной прессы, ни парламентских дискуссий. Очень нецивилизованная страна. Нам удалось добыть очень обрывочную информацию, что в сороковом в Молотовске строился даже не военный корабль, а «корпус для опытовых исследований», так это числилось по документам. Причем финансирование шло не по линии флота, а со штампом «Остехбюро». Было у русских такое собрание безумных гениев, якобы упраздненное в тридцать седьмом, причем с расстрелом и самого директора Бекаури, и кого-то из ученых. А на документах даты: сороковой и сорок первый – что ж, как раз тогда у Сталина появились такие учреждения, как «шарашки». Сама мысль о плодотворной научной работе заключенных кажется недопустимой в любой нормальной стране – но в СССР это реальность. Понятно тогда, отчего экипаж корабля был набран из чинов не флота, а НКВД.
– Нонсенс, – засомневался военный, – ставить командовать таким кораблем непрофессионала?
– Вам напомнить «Айову» и ее командира Мак-Кри? К тому же русские выпускали в море не «подводный линкор», а тогда еще «опытовое судно», реальная боевая эффективность которого была неясна им самим. Вполне могли назначить случайно оказавшегося под рукой, зато надежного, и с какой-то минимальной квалификацией – подводник, перешедший служить в НКВД, а отчего нет? Выбор оказался удачным – и этот Лазарев вытянул счастливый билет, получив и погоны адмирала, и кучу наград.
– Допустим. И что мы имеем сейчас?
– Полагаю, что с началом войны русские имели почти готовый корабль на верфи. Почти – потому что им все же удалось за год, самый для них тяжелый, все же ввести К-25 в строй. Не затрачивая особых ресурсов – но о том скажу позже. Ну а когда успех превзошел все ожидания – развернули бешеную активность. Месторождения урана Тюя-Муюн, Уч-Кудук, открытые еще отцом нашего Вернадского, где еще при царе добывали «радиевую соль» – сейчас, как удалось установить, превращены в спецобъекты НКВД, где наблюдается бурная активность, ведется строительство, приняты строжайшие меры секретности – что уже является доказательством. К сожалению, мы еще не знали о том, когда приняли русский срочный заказ у нас весьма специфического оборудования, в настоящее время уже отгруженный, – тут «аристократ» выразительно посмотрел на толстяка с сигарой. – Также отмечено исчезновение многих людей из гамовского списка, там было около полусотни фамилий, попытки выяснить их судьбу ничего не дали, зато наши люди, кто этим занимались, тут же почувствовали на себе внимание НКВД, что тоже показатель.
– И какой же общий вывод? Есть у Сталина бомба или нет?
– По-видимому, сейчас русские пытаются воспроизвести у себя то, что было утрачено, германскую производственную базу. Возможно также, были и людские потери, хотя вряд ли ученых и инженеров со столь уникальными умениями посылали бы на фронт – но в сорок первом в России всякое бывало. Но поскольку они бесспорно превосходят нас в теоретической, лабораторной части, то можно ожидать, сумеют решить чисто технические проблемы. Хотя бы захватив недостающее им в Германии по праву победителя. Попросту – у них есть четкое понимание, что им надо, но пока не хватает ресурсов. У нас есть ресурсы – но мы вынуждены идти на ощупь, вслепую.
На несколько секунд установилось молчание.
– То есть диверсии в проекте – это все же их рук дело? – наконец спросил «ковбой». – Но, черт возьми, мы все-таки запустили реактор, два месяца назад в феврале, насколько мне известно!
– Что также косвенно указывает на русских, – ответил «аристократ». – Несмотря на задержки, мы все же продвигались вперед. Немцы бы пошли ва-банк, даже пренебрегая опасностью быть раскрытыми. А Сталину невыгодно открыто портить с нами отношения. Тем более если он уже достиг цели, придержав фаворита. Судя по номенклатуре оборудования, о котором я упомянул, – тут «аристократ» снова выразительно взглянул на толстяка, – исследовательский реактор у русских уже работает, или должен заработать в самое ближайшее время. Надо все же быть патриотом, а не гнаться за одной лишь прибылью. Вам напомнить слова русского вождя, что «они за золото продадут нам даже веревку, на которой мы их повесим»?
– Вам напомнить ваши дела с другим усатым? – принял вызов толстяк. – И что вы сказали тогда, год назад: «Поскольку я гражданин Америки, то моя прибыль – это прибыль Америки»? Кому вы транспортные самолеты продали, через одну фирму в Испании? А история со шведскими «студебеккерами», и куда они после попали? Вот русские удивятся, если возьмут в трофеи!
– Моя прибыль – это моя прибыль! – зло сказал «аристократ». – Но согласитесь, что те сделки все же не влекли угрозу для нашей страны. Я патриот!
– А что тогда, по-вашему, мой бизнес? – с насмешкой спросил толстяк. – Налоги в нашу казну, рабочие места, загрузка производств, которое иначе простаивало, поскольку соответствующих заказов от иных клиентов не было. И деньги, которые русские честно уплатили, будут пущены в оборот, вложены в нашу экономику. Вот конкретная прибыль для нашей страны – а у другой стороны, у вас, лишь предположения. Основанные на словах двух подозрительных эмигрантов.
– Гамов и Вернадский имеют достаточный вес даже в нашем научном мире, – заявил «аристократ», – и по заверению ФБР, ложный след исключен. Хотя бы по тому, что они оба бежали из СССР раньше, чем русская атомная программа вообще могла иметь место. Гамов стал самым молодым в России членом-корреспондентом русской Академии наук, и он, бесспорно, талантливый ученый – терять такого ради игры с неясным результатом, рассчитанным на несколько лет? И он уверен в своих словах – так что его версия как минимум весьма правдоподобна.
– Шизофренический бред тоже бывает безупречно логичен, всего лишь отталкиваясь от исходной ошибки, – не соглашался толстяк, – и какой бы гений ни был… Не ошибается один лишь Господь! И эксперты из «Дюпон», тоже профессионалы, считают и химическую схему очень перспективной. Установка на берегу работает почти надежно! Предполагается, что через полгода будет представлен и корабельный вариант.
– Надежно? Еще четыре аварии после той, причем одна снова с жертвами! – произнес военный. – И еще неизвестно, что будет на борту! Мне доложили, что пентаборан и трифторид хлора – это настоящие дьяволы, горят, взрываются, все отравляют и разъедают при малейшей оплошности. Да, удалось доказать принципиальную работоспособность такой энергоустановки – но ее эффективность в реальных условиях пока остается загадкой.
– У русских было больше времени ее отладить, – пожал плечами толстяк, – и возможно, и здесь совместно с немцами. У кого в Европе была самая передовая химическая промышленность и наука? Мы пытаемся в темпе пройти путь, на который у той стороны ушло три-четыре года. И, по крайней мере, обогатились ценным опытом работы с фторсодержащими соединениями. По самым скромным расчетам, подводная лодка с химическим реактором может развивать двадцатиузловый ход в течение нескольких часов!
– А русская «моржиха» дает сорок и неограниченное время без пополнения запасов! – заметил военный. – Как такое возможно? Флотские эксперты предположили, что русским удалось открыть какой-то возобновляемый источник энергии, наподобие «Пионера» из их фантастического романа. Кстати, эта книга, «Тайна двух океанов», стала пользоваться спросом и у нас – и ходят слухи, что кое-кто предложил русским ее экранизовать?
– Могу взять в долю, – ответил толстяк, – если флот представит технику и обеспечит натурные съемки. Что до загадки русской «моржихи» – то, джентльмены, для чего мы платим налоги? Которые идут в том числе и на охоту за чужими секретами. А то ведь блеф может выглядеть очень правдоподобно! Как, например, история с «белым радием». Тот писака заказчика знал, или?..
– Или, – подтвердил «аристократ». – Надо же было погасить пожар? Вот и возник этот «независимый», прилюдно рассказавший, как он придумал и запустил всю эту шумиху про «эликсир бессмертия». Ну а после был убит одной из жертв обмана. Конечно, поверили не все – но число эксцессов уменьшилось в разы.
– А пропавший уран? – спросил «ковбой». – Кто сумел? Русские или гунны?
– Неизвестно, – ответил «аристократ», – тут и парни Гувера в тупике. Возможен даже случай, когда русские и немцы работали в кооперации. И мы не можем с достоверностью сказать, была руда похищена и переправлена куда-то, или просто покоится на морском дне с единственной целью замедлить наш проект. И у нас нет никаких доказательств – что ж, это лишь говорит, что против нас работают профессионалы. На войне как на войне. И это закончится, наверное, лишь когда Америка станет единственной силой в мире!
– Но главный вопрос: так есть у Джо бомба или нет? – спросил «ковбой». – И если есть, отчего же он до сих пор ее не применил? Даже когда гунны стояли под Москвой.
– Значит, тогда не было, – ответил «аристократ», – а вот теперь очень может быть. Если уж мы заговорили о бульварном чтиве, то есть еще один след. Такие книжонки ведь вещь не безобидная, они общее мнение готовят. Мелочь, случайность – что наш человек в Москве, купив только что вышедшую фантастику, «второе издание», как было указано, заинтересовался первым, по ссылке – журнал «Вокруг света», пятнадцать лет назад. Как капиталисты хотят уничтожить Советскую Россию – и без объявления войны на Москву летят сотни польских дирижаблей с газовыми бомбами. Но русский гений изобрел облако-противогаз, накрывающее защищаемый объект, дальше как обычно. Так во втором издании, с тем же названием и автором – вместо дирижаблей польские бомбовозы, и бомбы «атомические». А у русских «радиоискатели» и наводимые с земли ракетные самолеты-снаряды. Это, конечно, сказка, – но как изрек один философ, «кажимость тоже одна из сторон истины». Русские готовятся к следующей войне?
– Вы считаете, что Сталин собирается на нас напасть? – задал вопрос «ковбой». – Он все же не похож на сумасшедшего. И у него, при самом лучшем раскладе, будет уйма забот даже не с перевариванием проглоченного, а с восстановлением своего разрушенного! Допускаю, что он уже может агрессивно поглядывать на британцев – но Атлантика не Ла-Манш! Лет через двадцать, тридцать – сколько русским потребуется, чтобы построить флот? Притом что мы не будем стоять на месте!
– Америка должна быть не просто первой, – сказал «аристократ», – ошибка британцев была в том, что они, построив Империю, над которой не заходит солнце, все же дозволили существовать и другим державам. Это был краеугольный камень их политики – стравливать других, за свой интерес. И что с ними сейчас? Эта война должна стать уроком – свою собственную силу нельзя ничем заменить! И на свалку истории отброшены Германия, Франция, Италия, и очень скоро – Япония. О судьбе Британской империи – сомнений нет? Следовательно, одни русские останутся в этом мире неподвластной нам силой, которая потенциально может составить угрозу США. Значит, вот цель и противник для следующей войны. Не обязательно горячей, warwar. Может быть, удастся ограничиться войной торговой, или разложением врага изнутри. Но мы должны быть готовыми как минимум к локальным конфликтам наподобие испанского или абиссинского – просто чтобы при случае дать русским по рукам, поставить на место. А потому мы должны делать все для наращивания военной мощи Америки! Поскольку еще один урок этой Великой войны – затяжной конфликт все же слишком разорителен и непредсказуем. Идеальная война должна быть «блицкригом», когда враг капитулирует, даже не успев мобилизоваться. И сто, нет, сто тысяч бомбовозов с бомбами, взлетающие по единому приказу, без формального объявления войны, это просто идеальный инструмент!
– А что после? – спросил толстяк. – Будете за свой счет восстанавливать разрушенное? А заодно и заселять территорию по-новой?
– Возможны варианты, – вставил военный, – британское правило fleetinbeing, в новых условиях. Показательное разрушение одного города с несколькими миллионами жертв – урок, что будет в случае сопротивления. И уже капитулировавшей стороне придется все восстанавливать, на наши кредиты, хе-хе! А заодно и усмирять своих недовольных. От наших парней не потребуется даже вступать на чужую территорию. Десять тысяч В-29 с бомбами – и исход войны будет заранее известен настолько, что ее даже не потребуется объявлять, а можно сразу принимать капитуляцию.
– А если у них тоже? – засомневался толстяк. – И будет ответ?
– Во-первых, география, – сказал «аристократ». – Если наши базы, в силу естественного расположения, окружают Россию и ее сателлитов, то американская территория для нападения недосягаема – полагаю, что появление чужих аэродромов в Мексике или Венесуэле мы не допустим? Во-вторых, наша промышленная мощь и деньги – очень сомневаюсь, что кому бы то ни было под силу расходовать столько на армию и флот, а значит, содержать их в таком размере! Ну, а в-третьих, я сказал, мы не повторим ошибки британцев – у проигравших не будет никакого «потом», ни малейшего шанса на реванш.
– Бомба дядюшки Джо, – напомнил «ковбой», – количественный перевес бьется качественным превосходством. Если русские снова удивят мир? Так можем мы установить истину?
– Работа идет! – ответил «аристократ». – Несмотря на большие проблемы. До «моржихи» уже пытались добраться и гунны, и наши итальянские друзья, сначала сами, после уже по нашей просьбе. Результат – потеряны уже четыре U-бота и две итальянские лодки. Подходы к Специи очень плотно патрулируются русской авиацией и катерами, а у людей Боргезе недостаточно сил. Кроме того, против нас там и церковь, а это в Италии очень много! Наземная группа, которая, по замыслу, должна была работать с берега, едва унесла ноги, имея потери – там все хорошо охраняется и русскими войсками, причем осназом, и итальянской народной жандармерией, хорошо вооруженной и обученной тем же осназом. Замечу, что в Генуе, Венеции, Турине, Милане контроль над территорией даже слабее. Стоянку К-25 охраняют лучше, чем правительство Тольятти и резиденцию папы – это о чем-то говорит? Мы все равно подберемся к объекту – но нужно время!
– Ждем, – подвел итог военный. – Но все же какая есть надежда?
– Эксперты утверждают, что при работе атомного «котла» возникает характерное радиоактивное излучение, – ответил «аристократ», – которое может быть обнаружено прибором, на довольно большом расстоянии. Этот прибор вполне может быть установлен на самолете, на корабле – достаточно пройти вблизи от русской подлодки, чтобы определить факт наличия на ней атомной машины.
– Ну так действуйте! – сказал военный. – Ставьте ваши приборы, флот выделит и самолеты, и эсминцы. Русские ведь ничего не могут иметь против, если мы просто пройдем или пролетим рядом, без всяких враждебных действий? Лишь бы только обнаружить в море эту «моржиху».
– А пока результата нет, яйцеголовые получат задачу помимо бомбы подумать и над корабельным «котлом», – добавил «аристократ». – В любом случае не помешает.
– Погодите, а что мы решим насчет кражи нашей собственности? – забеспокоился «ковбой». – Или этому бандиту Джо так и сойдет все с рук?
– При случае ответим тем же, – сказал «аристократ», – или же, если удастся добыть доказательства причастности русских к этому делу, стребуем с них за это что-то столь же ценное.

Берлин, рейхсканцелярия, 19 апреля 
– Ублюдки, бездарности, кретины! Манштейн, вы мерзавец! Я дал вам все, что вы просили – последние, лучшие войска Германии, наилучшее оружие и диктаторские права! И все ради того, чтобы русские за четыре дня дошли до Эльбы? Кто виноват в развале фронта на севере? Отчего молчит штаб генерала Грасслера – куда делась Одиннадцатая армия, кто-нибудь может мне объяснить? После геройской гибели в бою Двадцать третьего и Двадцать седьмого корпусов, я ждал от их боевых товарищей как минимум такого же упорства! И вот вы докладываете мне, что русские уже в Ростоке и Шверине, теперь и Гамбург, и Любек под угрозой! Они уже нависают над Берлином, как армия фон Клюка над Парижем в четырнадцатом году – мне что, самому вести войска в бой, если вы не годитесь на роль Жоффра?
Вы все – я ведь ничего не забыл, что вы мне обещали! Ничтожества в генеральских погонах, спесивые недоумки! Проиграть столько сражений подряд – это надо постараться! Кто-то доказывал мне, все неудачи имели причиной предательство недостойных союзников, всяких там румын, итальянцев, болгар – ну и кто виноват теперь? Снова «огромность русских орд» – а кто утверждал, что один германский солдат стоит десяти восточных дикарей? Мне надоело слышать объяснения причин поражений – вместо победных докладов! Да, а что делает флот, как сражаются морские дивизии – если уж у русских их моряки под Петербургом дрались, как бешеные дьяволы, то наши славные сверхчеловеки… Отступили на остров Рюген, держат оборону? А отчего не контратакуют? И где 46-й танковый корпус? Что значит «не успел закончить переформирование после Зеелова»? Молчать – я не желаю слушать оправданий!
Я категорически запрещаю отступать без приказа – всем надлежит стоять насмерть и помнить, что позади Германия! За Одером… нет, за Эльбой для нас земли нет! Что значит «русские уже форсировали, захватили плацдарм у Виттенберге»? Кто допустил! Командира 67-го корпуса расстрелять как изменника! Он в русском плену? Приговорить заочно, как только попадет к нам. И семью в концлагерь – и объявить, что так будет с каждым, кто лишь помыслит о бегстве вместо того, чтобы стоять там, где указывает солдатский долг!
Все взвесив, я принял решение – временно отбыть в одну из своих Ставок на западе Германии, поскольку Берлин стал неподходящим местом, чтобы отсюда руководить смертельной борьбой за жизнь Германии – по вашей вине, господа, стыдитесь! Я вызвал сюда единственного полководца рейха, пока еще не знавшего поражений! Генерал-фельдмаршал Роммель спасет германский народ, если это не способны сделать вы! Его свежие, закаленные в боях, победоносные войска еще покажут русским «чудо на Эльбе»! Мы еще разобьем русские орды – или же немецкий народ не имеет права существовать!
Здесь же остается доктор Геббельс со всеми правами моего заместителя. «Крепость Берлин» должна держаться, даже в полном окружении, пока не будет деблокирована – думаю, это случится не позже, чем через неделю. Неужели непобедимая германская армия не способна совершить то, что двадцать четыре года назад удалось каким-то полякам?
Так не обманите моих надежд, ничтожества! Германия не может больше терпеть вашей трусости, глупости, измены!

Из протокола допроса. Утро 20 апреля 1944 года 
– Ваша фамилия, звание, должность?
– Гауптман Киршгоф, кеттенфюрер (командир звена) 14-й эскадрильи, первая группа третьей бомбардировочной эскадры люфтваффе.
– Сколько времени вы на фронте?
– На Востоке с лета сорок второго. Герр следователь, я солдат и всего лишь исполнял приказ!
– И за это награждены Железными крестами обеих степеней и Рыцарским крестом? Сколько совершили боевых вылетов против СССР?
– Сто тридцать восемь. Трижды был подбит, но всегда удавалось совершить посадку или выпрыгнуть над немецкой территорией. Последний раз это случилось над Зееловым, два месяца назад. Герр следователь, я не мог отказаться!
– Однако же сейчас вы совершили посадку на наш аэродром, на совершенно исправном самолете. Потеряли ориентировку?
– Никак нет, герр следователь! Решил, что хватит служить безумному ефрейтору и его банде. Всегда сочувствовал идеям Свободной Германии.
– И в сорок втором тоже? Позвольте спросить, какой же была ваша антифашистская деятельность?
– Герр следователь, я честный солдат. И считаю, что надлежит честно исполнять долг перед своей страной – при условии, что от меня требуют реального. А когда меня посылают на верную смерть – простите, но это уже нарушение. Значит, и я тоже свободен от обязанности служить.
– Разве вы не вызвались добровольно?
– Герр следователь, это никак не могло считаться добровольным согласием! Меня вызывали и сказали, что это личный приказ фюрера и я достоин его исполнить. И попробуй отказаться – тут же угодишь в гестапо!
– Какую задачу вам поставили?
– Пройти над Балтийским морем – считалось, что там у вас слабее ПВО. Затем над Финским заливом и к Ленинграду с запада. После сброса бомб тянуть назад, над Прибалтикой, сколько хватит горючего, и выбрасываться с парашютами, попробовать пробраться к линии фронта. Или же разрешалось лететь в Финляндию, в надежде, что там еще настроены прогермански и нас не выдадут.
– Знали ли вы, что за бомбы вам подвесили?
– Конечно, герр следователь! Если аэродромная команда делала это в противогазах и полном комплекте химзащиты.
– Сколько экипажей еще получило такой же приказ?
– Из нашей группы одиннадцать, лучших. Про другие части не знаю. Нам было приказано в полете соблюдать полное радиомолчание, потому я ничего не могу сказать о судьбе остальных. Кто-нибудь дошел до цели?
– А как вы оказались над Восточной Пруссией? Настолько отклонились от курса?
– Герр следователь, я солдат, а не самоубийца! Ваши же объявляли – что виновных в таком в плен брать не станут! И что население на вашей территории делает с пойманными военнослужащими люфтваффе, мы тоже были наслышаны. Что финны не выдадут, верилось слабо. И какие тогда шансы выжить и вернуться – ясно ведь, что билет в один конец! Нам было объявлено, что если что, родных в концлагерь – вот только упустили, что моя семья в Ростоке, который вы уже взяли. А у штурмана, лейтенанта Шульхе, жена и дочь в Ганновере погибли, от американских бомб. Так что он, когда я ему велел, новый курс рассчитал с охотой. Тот аэродром под Пиллау – базировались мы там в сорок третьем, я хорошо его знал. Над морем, на высоте сто, чтобы локаторы не засекли, ночью – чуть ошибешься, и врежешься в воду, но я очень хороший пилот, летаю с тридцать седьмого. Выйти в темноте прямо на полосу, и посадка с полным бомбовым грузом – с ходу, не делая круг. Но я справился – недаром считался лучшим летчиком эскадрильи, а то и всей группы.
– Отчего вы не сбросили бомбы в море? Ведь садиться с ними даже по инструкции запрещено.
– Герр следователь, но я так уже делал однажды, и знал, что Ю-88 на такое способен, выдержит. Зато вы убедитесь в искренности моих намерений. Готов выступить свидетелем, если ваша страна обвинит нашего бешеного ефрейтора в применении запрещенных средств войны. Поскольку химия разрешена лишь против партизан и туземцев – а вы не простите.
– Это кем разрешена?
– Так все знают, и разговоры… Что Сталин с Рузвельтом и Черчиллем договорились. Запретить отравляющие газы против цивилизованного противника – а лишь бунтующих дикарей в колониях травить. Ну и правильно, по-моему! Герр следователь, а кто-нибудь до цели долетел, не дай бог? Я к этому никакого отношения не имею – каждый экипаж выбирал маршрут самостоятельно!
– Успокойтесь, не долетели. Пятеро сбиты, двое оказались в Швеции, еще один, как вы, сел на нашей территории у Таллина, а трое, выходит, пропали без вести. Ни одна химическая бомба на Ленинград не упала.
– Герр следователь, тогда я надеюсь, советская сторона не имеет ко мне никаких претензий?
– Пока не имеет. И как вы видите свою дальнейшую судьбу?
– Я, как многие в Германии сейчас, тоже слушал ваше радио – «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается». И что жизнь не кончается, с проигранной войной. Если мне предоставят возможность, я хотел бы присоединиться к Свободной Германии. Ну а после завершения войны, если Германия будет коммунистической, то вы дозволите ей иметь и свой воздушный флот, военный или гражданский. Где продолжу службу – я все же очень хороший пилот.

Москва, Кремль, 20 апреля 1944 года 
– Не герои! – Сталин отбросил прочитанный протокол. – Даже за свою родную землю не умеют насмерть стоять. Как вот этот: летал, воевал, кресты получал – а как жареным запахло, так сам перелетел и руки кверху. У нас даже в сорок первом такое бывало – по пальцам сосчитать. А это Европа! Воевать умеют, но в пределах возможного. А когда сверх того надо – то сразу вспомнят, что «с поражением жизнь не кончается». Хорошо, что не японцы – в камикадзе желающих нет.
Все присутствующие были посвящены в тайну «Рассвета». И знали, что такое камикадзе – которые пока еще и в Японии не появились.
– Не каждому дано, – наконец заметил Василевский, – как у Толстого было, что «наверняка» вынесет не каждый. Так и этот, геройствовал, все ж не трус, раз больше ста боевых вылетов – но когда понял, что живым не останется, то сорвался. И уже все умение, лишь бы чтобы самому уцелеть – плевать ему и на отечество, и на солдатский долг. И зачем нам такой в ВВС ГДР будет нужен?
– Расстрелять просто, – произнес Сталин, – однако же ценный ресурс, сколько будет стоить такого пилота обучить? Пусть в гражданской авиации летает, как это у немцев будет называться – «Люфтганза»? Или поля опрыскивает, или людей спасает – найдем, куда его после. А вот что нам теперь с Германией делать?
– Из числа идущих на Москву и повернувших назад шестеро сбросили бомбы над Белоруссией и Смоленщиной, – доложил Василевский. – Есть жертвы среди мирного населения, возникли очаги заражения. Что дает нам право считать факт применения химического оружия против СССР совершившимся и доказанным. Есть и свидетель, этот вот Киршгоф со всем экипажем, самолетом и нетронутым боеприпасом, и еще двенадцать пленных, кого поймали на настоящий момент. Имеем право нанести по рейху ответный удар и просить того же от союзников.
– По имеющейся информации, до Лондона ни один не долетел, все или сбиты над Ла-Маншем, или повернули назад, – заметил Берия, – но кто-то мог упасть, или так же сбросить бомбы в южной Англии. Так что британцы могут и без нас принять решение. Интересно, что над Швецией ничего – а ведь нам сообщали, что Стокгольм тоже внесен в список. Предположительно, гитлеровцы не хотят отрезать себе путь бегства.
– Заигрался Адольф, пора, наконец, прекратить, – сказал Сталин. – Есть мнение, что больше он СССР не нужен. Если Гиммлер уже почти договорился с нашими союзниками и завтра сам организует покушение. Тем более что обстановка уже позволяет. Борис Михайлович, отчего на Западе такое расхождение с той версией истории?
– Я внимательно изучил информацию по миру «Рассвета», – ответил Шапошников. – Мое мнение, все случилось, как и должно быть. И там имел место кризис немецкой обороны осенью сорок четвертого. У нас же войска второго эшелона, танковые дивизии и парашютисты, тогда спасшие вермахт от полной катастрофы, лишь пробиваются из «парижского котла». Также объяснимо и быстрое падение Антверпена – да, оборонительный рубеж сильный, но в отличие от той реальности, здесь у немцев лишь четыре пехотные дивизии были реальной силой, прочее же или ошметки, боеспособностью не более десяти-пятнадцати процентов от нормы, как корпус СС, или всякая шваль, вроде фольксштурма и насильно мобилизованных «еврорейховцев». Если коротко – то все следствие гитлеровских военных авантюр на удаленных театрах, чего не было в мире потомков. В итоге немецкие войска оказались недопустимо разбросаны, и быстро их уже не собрать. Но обстановка на Западном фронте теоретически также имеет шанс стабилизироваться.
– А можно подробнее, Борис Михайлович? – спросил Сталин. – Какие, на ваш взгляд, у немцев перспективы?
– Париж обречен, – ответил Шапошников. – По имеющимся у меня сведениям, 2-я танковая дивизия Леклерка уже вчера вечером ворвалась на его окраину. И весь корпус де Тассиньи на подходе, и пятнадцать тысяч вооруженных повстанцев внутри. Немцы упорно оборонять Париж не станут, если, конечно, Шернер в здравом уме – не сегодня, так завтра кольцо сомкнется, и будет им судьба Паулюса в Сталинграде. Единственная, на мой взгляд, стратегия, дающая хоть какой-то шанс – это немедленно и с максимальной быстротой прорываться на восток, к рубежу Седан – Верден, с переправой через Сену у Фонтенбло. Да, прямо через тылы де Тассиньи – тут французы фрицев не удержат. Но марш придется совершать днем, под ударами союзной авиации, при ее полном господстве в воздухе, да еще и при нехватке у себя транспорта и горючего. Я бы на месте Шернера решил – оставить в Париже один из корпусов, выбрав наименее мобильный и понесший наибольшие потери; жестоко, но это единственная возможность сохранить хоть часть войск, имеющих реальную боевую ценность. И по некоторым данным – уточнение ожидается, – немцы так и поступили. Если так, то предполагаю, что один из танковых корпусов и парашютистов с остатками пехоты им все же удастся вытащить, хотя потери в технике ожидаю на уровне девяноста процентов, все поврежденные машины придется бросать, ну а личному составу, оставшемуся без транспорта, спасаться по возможности. В то же время добивание союзниками группы Шернера, Седьмой и Седьмой Танковой армий дает очень хороший шанс нашему другу Роммелю уйти за Рейн – его дивизии гораздо южнее, воздействие союзной авиации на том маршруте намного меньше. Причем «преторианцы» Роммеля – танковый корпус «Тропик» (15-я и 21-я танковые дивизии), 999-я пехотная, 1-я и 4-я парашютные, уже в Германии – что, собственно, и позволяет перейти к нашему плану. Но замечу, что у союзников уже должна наступить оперативная пауза, так что при желании продолжать войну, немцы будут иметь время для организации обороны по германо-французской границе. Тем более что в нашей истории они в гораздо меньшей степени успели разоружить укрепления линии Зигфрида, ради Атлантического вала. Общий вывод – рейх еще имеет на Западе некоторые тактические перспективы. Стратегически же он уже безнадежно проиграл.
– И спор уже идет вокруг очертаний будущего послевоенного мира, – сказал Сталин, – и если «Большая рыбалка» удастся, это спасет жизни тысяч наших солдат. Товарищ Василевский, войска сумеют совершить бросок на глубину от двухсот до четырехсот километров за три-четыре дня, если сопротивление германской армии перед ними резко ослабеет?
– Второй Белорусский за четыре дня до Эльбы дошел, там еще двести километров, и упремся в голландскую границу. На юге будет труднее – но, думаю, справимся.
– Тогда, товарищ Берия, даю санкцию на «рыбалку». Не подведите. Надеюсь, что товарищи из «Рассвета» окажутся на обычной высоте. Под вашу ответственность!
Берия кивнул. И подумал, что в товарищах «из будущего» он не сомневается, а вот если фрицы подведут… Что ж, тогда он позаботится, чтобы эта сволочь Рудински, когда его удастся поймать, провел остаток своей жизни в лубянском подвале, делясь своими секретами. А Зейсс-Инкварт с Борманом гарантированно пойдут на эшафот со всеми прочими «Г».

Москва, 20 апреля 1944 года 
По московским улицам шли немцы.
Не пятьдесят семь тысяч, как было в иной истории, тремя месяцами позже, а целых сто. Сто тысяч пленных, из числа взятых на Висле, в Восточной Пруссии, в Померании, в Моравии, в Австрии, в Италии – за последние два месяца. Солдаты, унтера, офицеры. И генералы впереди, как положено, во главе с фельдмаршалом Леебом, командующим группой армий «Север», сдавшимся в Кенигсберге.
И если высшие чины были по уставу, в парадных мундирах со всеми регалиями, то солдаты – в потертой форме, нечищеных сапогах, даже без ремней. По контрасту с охраной, бойцами НКВД, одетыми как на парад, даже примкнутые штыки новеньких карабинов СКС сверкают на солнце. Поперечные улицы были перекрыты бронетранспортерами и «студебеккерами», тоже с солдатами НКВД, патрули стояли у всех подворотен. Но это было лишь на случай, если немцы попробуют бежать – прохожим, гражданским и военным, никто не препятствовал, не разрешалось лишь выходить на проезжую часть во время марша колонны.
В Северодвинске, Ленинграде, Сталинграде, Харькове, Киеве, Минске к подобным зрелищам давно привыкли, хотя в намного меньшем масштабе – там немцы, к которым прочно прилепилось откуда-то взявшееся слово «гастарбайтеры», каждое утро строем под конвоем маршировали к месту работ – убирать мусор, восстанавливать разрушенное, просто благоустраивать территорию, ну а кому повезет, работать за станками в теплых цехах – а вечером так же возвращались в казармы. Но москвичам это было в новинку, не было в Москве больших разрушений от бомбежек, и на заводах как-то обходились пока без привлеченной рабсилы. Потому люди на тротуарах часто останавливались и смотрели – с пренебрежением, с брезгливостью. Вот ненависти было мало, ведь этот враг был уже побежден – хотя после бойцы конвоя рассказывали, как к ним обращались: «Отдайте хоть одного, своими руками задушить».
Сами немцы принимали это как должное. Европейские традиции, еще с римских времен, когда за колесницей полководца-триумфатора гнали взятых пленных – сейчас же, в двадцатом веке, никто не собирался приносить пленников в жертву, и даже обращать в пожизненое рабство; ну а потешить публику и заставить работать, тут русские были в своем праве – праве сильного, которое никто не отменял. К тому же эти немцы уже успели узнать, что русский плен совсем не так страшен, как про него рассказывал Геббельс, тут никого не забивают до смерти, не морят голодом, не скармливают заживо сторожевым медведям – а требуют работу в пределах разумного, и даже платят за это какие-то деньги! Есть, конечно, и наказания – за неповиновение, за нерадение в работе, за попытку побега, за порчу инструмента – но это было вполне справедливо. И что русские сразу изолируют всех эсэсовцев, гестаповцев, кригс-комиссаров, членов НСДАП и всех уличенных в зверствах с русскими пленными и гражданскими, и что с этой категорией дальше происходит, неизвестно, то ли всех поголовно расстреливают, то ли отправляют в ужасные штрафные лагеря в Сибирь, где круглый год лежит снег, а под окнами рычат голодные белые медведи – так разве мы в начале войны не были настолько же жестоки с их комиссарами и евреями? Ну, а честным солдатам ничего не грозит – лишь отработать, сколько положено, и домой, ведь скоро уже кончится эта война!
На одном из перекрестков среди публики стоял русский генерал. И сам фельдмаршал Лееб вскинул два пальца к козырьку фуражки, и идущие рядом сделали так же. Стремление к орднунгу есть неотъемлемая часть германского военного! А генерал-майор победившей армии был сейчас неизмеримо выше, чем капитулировавший фельдмаршал.
Но кто это там впереди? Французы?! В армии де Голля была принята форма русского образца, лишь с французскими погонами и нашивками – но в тылу считалось шиком надевать довоенные мундиры, из старых запасов, снабжения армии Виши. А были и такие, кто заказывал пошить или перешить форму по тому образцу – чтобы вступить в родную Францию в подобающем виде! С десяток этих петухов стоят и смотрят на германский позор. Мы что, и им проиграли?
Фон Лееб позже клялся, что приказ отдал не он. Но раздалась команда, и по немецкому строю будто пробежала волна, и шаркающая ногами толпа бродяг за секунду превратилась в армию. Взгляд поднять, плечи развернуть, равнение направо – на лягушатников! – шаг держать, рраз, рраз! Русские нас победили, и это честно, но эти тут что делают, среди триумфаторов? Трусливое свиное дерьмо, может, ваши отцы и были солдатами, под Верденом и Соммой – но в эту войну, когда мы начали, то не успевали догонять ваши удирающие войска! Вы даже не захотели защищать свой Париж, объявили его «открытым городом», согнулись перед нами и лизали наши сапоги – но с охотой присоединились к нам, тогда еще стоявшим на Волге, чтобы успеть отхватить свою долю от нашей добычи. И бежали первыми – это вы, лягушатники, виноваты, что нас разбили на Днепре! За свое место под солнцем надо драться – мы попытались и проиграли, но это было честно, а вы опять хотите примкнуть к победителю и схватить чужой кусок? Если Германия капитулирует перед русскими, это будет орднунг, сильный всегда прав! Но перед шавками, успевшими сменить хозяина – это вопиющее нарушение порядка! Строй держать! Ногу тянуть! Левой, левой!
Конвойные заволновались, и собаки на поводках залились лаем. Кто-то из русских понял, в чем дело – и французов будто корова языком слизнула, а на их месте откуда-то возникли солдаты, в полном боевом снаряжении, в касках и камуфляже, вооруженные не карабинами, а автоматами АК, все рослые и злые – возможный беспорядок пресечь со всей решительностью! Русские и тут оказались предусмотрительны, у них орднунг не хуже немецкого! Такому врагу не стыдно и проиграть.
Строй пленных снова стал толпой – расхристанной, идущей не в ногу. Больше за все время марша никаких происшествий не случилось, попыток побега и бунта не было – не нашлось дураков и самоубийц. А позади немецких колонн ехали поливальные машины, как в иной истории, оставшейся неизвестной москвичам, что сейчас смотрели на шествие побежденных врагов. Конечными пунктами пути были, как и тогда, Савеловский, Рижский, Курский вокзалы – где пленных оперативно грузили в эшелоны и отправляли в места назначения. К 19 часам командующий Московским военным округом генерал-полковник Артемьев доложил Сталину об успешном завершении операции (как и в мире «Рассвета»). Иосиф Виссарионович усмехнулся в усы – он ведь ничего не забывал!
Пусть это действие состоится – с тем же результатом, что и там. Именно в день рождения фюрера – ему подарком. И еще – может быть, чисто теоретически, и в нашем будущем поднимут голову фашиствующие недобитки, как недостертая плесень – но даже у них этот день будет ассоциироваться не с очередным юбилеем величайшего мерзавца и преступника двадцатого века, а с годовщиной «парада позора», вошедшего в эту историю, как положено, увековеченного на кино– и фотопленке, на передовицах всех советских газет – да и иностранные журналисты и фотографы присутствовали! И кто теперь посмеет выбросить из истории этот день?
Ну а французы принесли официальную жалобу – что взять с дураков? Сталин посмеялся, затем сказал:
– Передайте де Голлю: «беречь себя и своих людей» для будущего мира – это, конечно, похвально. Но каким станет этот мир, определяется сейчас, в том числе и пролитой кровью. Вы отказались покориться Гитлеру, это хорошо. Но какой вклад Свободная Франция пока внесла в победу?

Роммель Э. Солдаты пустыни. / пер. с нем. Л.,1993, 1970 (альт-ист) 
Отступлениями не выиграть войну. Но можно подготовить будущую победу. Или хотя бы приемлемый мир.
Именно так я видел перспективы Германии весной сорок четвертого. Было очевидно, что выиграть эту войну нельзя – значит, стоял вопрос о заключении мира на достойных условиях (о безоговорочной капитуляции не хотелось и думать). И мне было ясно, что главной ошибкой Германии в этой войне было решение напасть на Россию – забыв, что и Фридрих, и Бисмарк предостерегали нас от этого шага. Также неизменно, что от любых русско-германских конфликтов в выигрыше оказываются исключительно англосаксонцы – а вот от союза Германии и России всегда приходила обоюдная и ощутимая польза. А оттого краеугольным камнем политики новой Германии должен стать союз с восточным соседом или как минимум обеспечение его дружественного нейтралитета. Мои контакты с русскими, на тот момент воевавшими с нашей страной, следует рассматривать именно в этом смысле – и по моему глубокому убеждению, не может считаться изменой то, что в конечном счете идет на пользу Отечеству.
Я ошибался лишь в одном. Считал, что у меня еще есть время. Германия все же была одной из великих держав, и столь быстрое ее падение казалось невероятным. А роль равного партнера на переговорах куда привлекательнее, чем просителя у чужого стола!
На первый взгляд, положение не казалось катастрофичным. Болезненной была лишь потеря Восточной Пруссии – в остальном же территория собственно Германии была почти не тронута, под нашим контролем оставались значительная часть Франции, Бельгия, Голландия, Дания, половина Норвегии; заводы исправно снабжали армию вооружением, не было ничего подобного голоду конца прошлой войны; физические качества и боевой дух поступающего пополнения выглядели достаточно высокими. Конечно, мне было известно, и не только от официальной пропаганды, про большие жертвы гражданского населения от англо-американских бомбежек, про ограничение выпуска товаров потребления, про снижение призывного возраста, про недостаточное качество нашего вооружения в сравнении с русским – но, пребывая вдали от Германии, мне не доводилось видеть своими глазами разбомбленные до основания кварталы Мангейма; в мою армию не шли мальчишки семнадцати, и даже шестнадцати лет, как в фольксгренадерские батальоны и части ПВО; для меня было потрясением увидеть, что газогенераторные автомобили на дровах и соломе, на которых в оккупированной Франции ездило даже гестапо, не говоря уже о гражданских французах – в Германии встречаются на улицах даже в большем числе. Все это тогда казалось мне чем-то абстрактным, и я считал вполне возможным по исходе этой войны получить мир не хуже довоенного – ценой отказа от скомпрометировавшего себя нацистского режима. А пока мы отступали к своим естественным границам, огрызаясь и сохраняя полный боевой порядок. Хотелось верить, что сообщения берлинского радио «о планомерном сокращении линии фронта» можно истолковывать только так.
Девятого апреля, несмотря на крайне опасное положение на приморском участке фронта, где русские, соединившись с высаженным на берег десантом, угрожали Тулону и даже Марселю, я был вызван на совещание в Страсбург. Это было вызвано исключительной тяжестью общего положения Германии. На наиболее опасном фронте, по Одеру, было подозрительное затишье, весьма похожее на то, что было на Висле всего три месяца назад. Угрожающее положение было южнее, где русские готовы были вторгнуться в пределы Германии из Чехии и Австрии, почти полностью занятых их войсками. Наступление англичан и американцев в северной Франции развивалось медленно, но неотвратимо, очень душила их авиация. Американцы наконец перешли испанскую границу и могли угрожать с фланга и тыла моим армиям. Группировку Кессельринга (14-я армия, корпусные группы 10-й армии и наиболее упрямые в своей верности Муссолини итальянцы), застрявшую в южной Италии, вообще не стоило принимать в расчет, как и войска на Корсике, Балеарах, в Гибралтаре – ясно, что вывести их оттуда не удастся, и все, что они могут, лишь стоять насмерть, потребовав от противника затрат на свою блокаду, а затем на уничтожение.
На этом совещании состоялся крайне напряженный и неприятный разговор между мной и Шернером (командующий войсками группы армий «D», север Франции). Его план состоял в том, чтобы стоять насмерть на всех фронтах, использовать все возможности, чтобы огрызнуться уповая на то, что у противника дрогнут нервы и он откажется от своих намерений. Можно будет настаивать хотя бы на перемирии на Западе и прекращении бомбардировок, обратив все усилия против Остфронта. Я же предлагал отойти к границам Германии, одновременно восстанавливая целостность фронта и, с позиций восстановления системы управления войсками и снабжения, угрожая противникам резким ростом потерь при продолжении войны, сделать всем предложение о заключении – немедленно – перемирия, а в ближайшей перспективе мира. Проблема была в том, что моя стратегия была несовместима с текущим политическим руководством Германии и требовала его устранения; конечно, это не произносилось вслух. Понимал ли это Шернер – да, несомненно, но лишь на интуитивном уровне. Поскольку не приводя существенных возражений против чисто военного аспекта, упрямо повторял, что «фюрер такого не дозволит», «это будет неприемлемо, по политическим соображениям».
Согласия достичь так и не удалось. Хотя я отлично помнил, как в Италии Достлер выделил войска для «политической» операции в Ватикане, о которой я не был даже предупрежден – и это стало одной из причин поражения моей армии в долине реки По. Результатом совещания был компромисс – поскольку угроза для моей группы армий «G» была очевидной, а юг Франции имел намного меньший приоритет перед Одером, то я получил дозволение ОКХ применить свой план, но только к своим войскам. Шернер же сумел настоять на своем, и это стало причиной тяжелейших потерь, а фактически разгрома ГА «D» в последующих боях – при том, что его маршрут для отступления был почти втрое короче моего, особенно с учетом ужасного состояния французских дорог и саботажа местного персонала, граничащего с открытой враждебностью.
На том совещании присутствовал и Рудински, имевший после со мной разговор наедине. Он сумел убедить меня, что медлить больше нельзя. Русский «паровой каток» готов вот-вот прийти в движение, и он раздавит Германию, вне зависимости от наших усилий. И тогда с нами уже не будут разговаривать, вообще. Я уже знал о предварительных условиях мира, которые предлагал Сталин, они предполагали существование единой, пусть и коммунистической, Германии, даже с дозволенной фольксармее – в то время как англосаксы всерьез хотели расчленить нашу страну или же как минимум отторгнуть от нее еще более значительные территории, чем в ту Великую войну, заставить нас платить огромную контрибуцию, лишить права иметь вооруженные силы – словом, это должен быть сверх-Версаль, еще большее угнетение и унижение, и это считалось мягким вариантом! А что же тогда жесткий?
– Например, план Моргенау, – сказал Рудински, – где, в дополнение ко всему перечисленному, нам запрещат вообще иметь промышленность, а численность населения подвергнется контролю, включая принудительную кастрацию. Я не шучу – поверьте, что сейчас мы еще можем спасти Германию, пока наша лояльность и голова сумасшедшего ефрейтора являются товаром для русских. Завтра – уже может быть поздно.
Так возник наш заговор – в отличие от прежних абстрактных бесед, получивший четкость военного плана. Рудински обеспечивал информацию, я – силовую поддержку. А вот непосредственными исполнителями… именно Рудински предложил позвать русских!
– Неизвестно, как поведут себя наши солдаты при виде фюрера, – сказал он, – и в то же время, не обижайтесь, герр фельдмаршал, я высоко оцениваю ваших парашютистов, как и егерей из 999-й, но русские «те, кто приходят ночью» – это класс более высокий. Вам приходилось о них слышать – ну а я их видел, причем в работе, так что мне даже жаль парней из «Лейбштандарта». От вас потребуется принять команду этих сверхсовершенных убийц, окружить район, проследить, чтобы никто не помешал, а внутри все стихнет, обеспечить погрузку и отправку. Но блокада должна быть плотной, вплоть до возможности отражения танковой атаки! Ну а я обеспечу информацию – когда и в каком месте будет дичь.
– Так не пойдет, – ответил я, – на развертывание и выдвижение войск, если необходимы значительные силы, требуется время. Кроме того, есть еще одно обстоятельство. В этом деле мы можем доверять обер-бургомистру Штутгарта, он обеспечит нам прикрытие по гражданской и партийной линии. Но только на территории «гау Вюртемберг»!
– Согласен, – сказал Рудински, – но лучше, чтобы и он не знал главной цели. Официально, вы вполне можете выдвинуть войска на учения. Со следующим уровнем секретности – «мероприятия по охране», не будем говорить кого. Ну а о третьем тайном дне знать будут лишь я и вы. Надеюсь, что ваши люди достаточно дисциплинированы, чтобы безупречно точно, ничему не удивляясь и не задавая вопросов, выполнить ваш приказ?
Утром 22 апреля на аэродром в Мангейме приземлились четыре самолета без опознавательных знаков. Это были «дугласы», основной транспортник у русских и американцев – впрочем, некоторое их количество, закупленное через Испанию год назад, было и в люфтваффе. Мне пришлось обеспечивать их пролет через линию фронта, дав секретные радиопозывные. Начальник авиабазы получил от меня самые строгие указания – обеспечить секретность, охрану, все для пребывания экипажей в течение суток. Наверное, наземный персонал принял все за какую-то операцию абвера.
Конечно, перемещение фюрера было большим государственным секретом. Но ведь бюрократия – это наука точная: управление железных дорог должно быть в курсе, чтобы не нарушать расписание других поездов. И охрана должна быть в курсе о месте опекаемой фигуры. И Рудински сумел добыть и передать мне информацию о времени и маршруте. Много позже я узнал, что у русских в охране их вождя, Сталина, был гораздо больший орднунг – охрана контролировала не только поезд, но и пути на всем протяжении, все станции, мосты, стрелки, и любое действие возле железной дороги не могло укрыться от внимания НКВД, а тем более выдвижение войск! Подобное было и у нас – но лишь при визите важных персон на оккупированную территорию, в самом же рейхе обязанность обеспечения порядка и недопущения подозрительных лиц возлагалась на персонал железной дороги. Согласно особой инструкции, могли привлекаться и армейские части – сама же охрана, подчиненная фюреру, контролировала лишь сам поезд! Что сыграло решающую роль.
Я не отказал себе в праве встретить гостей лично. Поскольку предыдущие трое суток практически непрерывно ездил по расположению вверенных мне частей, это не могло вызвать особого подозрения. Рудински присутствовал тоже. Может быть, утром, когда донесение о нашей встрече ляжет на стол кому-то из чинов гестапо, это могло бы навести на подозрения. Но мы оба знали, что если все удастся, игра пойдет по совсем другим правилам. Ну а если же нет…
– Тогда лично мне останется лишь срочно грузиться в один из этих самолетов, – произнес Рудински, – и вам тоже советую: тогда русский плен для вас самое безопасное место. Но я думаю, что у этих парней осечки не будет. Надо знать русских – когда они твердо решили, победить или умереть. Я – знаю. Как и то, что этих конкретных русских убить очень непросто. И если я не ошибаюсь, то пришлют именно их – лучших.
Русских было пятьдесят шесть человек. Причем из первого севшего самолета выскочили лишь двое – узнав Рудински, один из русских, очевидно, подал условленный сигнал, и приземлились остальные. Они все были в камуфляжной форме итальянского образца, иногда используемой и нашими егерями, так что на вид вполне могли сойти за своих – тем более что в войсках СС нередко применялось и трофейное оружие; также в сорок четвертом году там нередко можно было встретить русских или украинцев. Вооружены они были в большинстве автоматическими карабинами Калашникова, у некоторых были снайперские винтовки, гранатометы, похожие на наши «офенроры», несколько ручных и даже пара крупнокалиберных пулеметов, у каждого был довольно объемистый рюкзак; хотя по договоренности, мы помимо транспорта предоставляли и взрывчатку, русские привезли и свой запас.
Я спросил, кто старший – разумно предположив, что в подобную миссию должны назначить говорящих по-немецки. Подошел один, внешне ничем не отличающийся от прочих, приветствовал меня на русский манер, приложив руку к каске всей ладонью. Мне показалось, что он меня узнал.
– Надеюсь, у ваших людей хватит выдержки не хвататься за оружие без нужды, – сказал я. – Вам ничто не угрожает, мы выполним договор. Как вы просили, мы предоставляем восемь грузовых трехтонных автомобилей, полностью заправленных, пятьсот килограммов тротила, десять пулеметов МГ-42, по две тысячи патронов на каждый, два батальонных восьмисантиметровых миномета с сотней мин на ствол, по тридцать лопат, кирок и ломов – все уже в кузовах. Вот карта с нанесенной обстановкой. Мы не заходим внутри этой границы и отвечаем за то, чтобы не зашел никто другой. Мои солдаты знают лишь, что идет спецоперация, и лучше не оглядываться за спину и не задавать вопросов, а только ждать, когда стихнет. Вот здесь – место прохода в охраняемую зону, впрочем, вас туда сейчас и доставят. Как только закончите, дадите условленный сигнал, вас вместе с грузом пропустят обратно. И уж простите – но если через час после начала боя сигнала не будет, то сначала моя артиллерия откроет массированный огонь, а затем пойдут танки и мотопехота с категорическим приказом пленных не брать и вообще не оставлять там, внутри, живых. Сейчас прошу в машины, следуйте за мной. Есть вопросы?
– Вопросов нет, герр фельдмаршал, – ответил русский на безупречном хохдойч. – Только тогда и мы вас предупредим. Мы свою работу сделаем хорошо. Но если вы предадите – персонально за вами после придут. Пусть не мы – но такие же.
– Советовал бы вам отнестись к этому со всей серьезностью, – сказал Рудински уже в машине, – до нас с вами им добраться куда легче, чем до ефрейтора.

Капитан Смоленцев, Брюс, 22 апреля 1944 года 
Ну что за дело на этот раз? Да, всего лишь Гитлера поймать! Нет, серьезно? Да серьезно! Блин!!!
Из Тулона – в Чехию, аэродром под городом Пльзень, полоса Второго Украинского фронта. Встречает наш Большаков, уже контр-адмирал (а ведь в 2012 вместе на глубину ходили), с ним еще кто-то, лицо вроде знакомое, на молодого Брежнева похож. Располагайтесь – и через час сбор на постановку задачи. Как не раз уже бывало.

Инструктаж был очень ярок.
Адмирал наш не подарок
И бывает часто слишком крут.
Так и светится на роже –
Обнаружить, уничтожить!
Диверсанты пленных не берут!

У нас после папы настроение благодушное. И Победа уже скоро. Кого на этот раз? Как узнали, одни междометия!
Но задача поставлена, надо работать. Всегда мечтали Гитлера поймать – теперь планы составляем Гитлера поймать, что огромная разница. Хотя уже после откровений герра Рудински в Риме мы догадывались, какая игра начнется. Теперь узнали, что специально под эту операцию приказом самого Сталина создан объединенный штаб НКГБ и ГРУ – как я понял, куратором оттуда этот «брежнев», кто больше слушает, чем сам говорит. И ведь точно, какая-то историческая личность – уверен, что я его физиономию то ли в книжке видел, то ли еще где, в иной исторической реальности, шестьдесят лет тому вперед. Фамилия, которой он представился, ни о чем не говорит – ну да это мы знаем: сколько имен, например, у Судоплатова было «при исполнении»? Но это точно не он, тот портрет я помню.
Своими силами точно не справимся. Рейх не Белоруссия и не Ленобласть – и население резко враждебное, и местность густонаселенная, и лесов нет, прятаться негде. Работать теоретически возможно лишь под маской немцев же, и то спалиться легче легкого на любой мелочи – такие, как Николай Кузнецов или Роберт Кляйн, это уникумы, кто с немцами так долго общался, что до мелочей на настоящих фрицев стали похожи. Но допустим, до места дошли, объект взяли – а отходить как, ведь все вокруг будет стоять на ушах, фюрер едет, по всей территории орднунг! А задача по возможности живым – а все немцы вокруг станут слепыми, глухими и тупыми, как валенок?
Ага, кто нам мешает – тот нам и поможет. Что сами немцы за нас, это сильно! Роммель и Рудински – любопытно мне, чья была идея, что «это сделают совсем посторонние люди, и не из нашего района»? Нам вообще отработать, как какой-нибудь антитеррор-группе в мирное время – нет, уважаю мужиков, но «на место доставили, там отработали, в автобус, и отбой», в то время как у войсковых диверсов подход к объекту и отход после запросто могут быть куда более трудной задачей, чем собственно работа на месте.
Нет, Берлин или иное «вольфшанце» штурмовать не придется. Но вот поохотиться на фюрера в процессе переезда – вполне реально. Особенно если нас информацией обеспечивают и всякие благоприятствующие обстоятельства создают.

Специальный поезд Гитлера состоял из пятнадцати вагонов: вагон Гитлера, вагон имперского руководителя прессы, вагон с узлом связи, два салон-вагона, вагон-баня, два вагона для свиты и гостей, два спальных вагона, два багажных вагона, вагон для охраны, две бронеплощадки с зенитными скорострельными артиллерийскими установками калибра 20 мм, связанные между собой телефоном.
Вагон Гитлера был довольно просторным. Начиная с 1942 года Гитлер в нем обедал во время поездок, в то время как раньше он обычно ходил на обед в салон-вагон. В вагоне кроме купе Гитлера имелись также отдельные купе для личного его адъютанта, для адъютанта вооруженных сил и для личного слуги – штурмбанфюрера Линге. Было учтено также особое пристрастие Гитлера часто принимать теплую ванну, для чего в его вагоне было оборудовано специальное помещение. Одно купе в вагоне было оборудовано для него в виде небольшого служебного кабинета.
Вагон не был бронирован. В 1944 году было запланировано устройство в вагоне бронированного купе для Гитлера, однако это мероприятие не успели провести.
Весь обслуживающий персонал, начиная с 1938 года, был постоянным и контролировался тайной полицией. Все пассажиры, включая офицеров, были занесены на специальный учет имперской службы безопасности. Так как состав сопровождающих лиц был почти всегда одним и тем же, эти задачи были значительно облегчены.
Подъездные пути и перрон строжайше охранялись службой безопасности и железнодорожной полицией. Пассажиры сопровождались железнодорожной полицией к представителю СД и последним – к личному адъютанту Гитлера. Багаж гостей из их домов в поезд доставлялся чинами батальона СС в присутствии пассажиров. Каждое место багажа было снабжено точным адресом владельца. Багаж, доставленный каким-либо иным путем, в вагон не допускался. Нахождение на перроне постороннего багажа и посторонних лиц строго запрещалось. Продукты для спецпоезда доставлялись железнодорожной компанией «Митропа» в присутствии начальника салон-вагона СА гауптштурмфюрера Крюкена. Также под тщательным наблюдением происходила заправка водой.
Ремонт вагона производился только постоянным обслуживающим персоналом. В случае направления вагона для ремонта в депо все время при этом присутствовал комендант вагона. Для ремонта привлекались особо проверенные рабочие и инженеры.
Пустой поезд охранялся двумя сотрудниками СД, одиннадцатью чиновниками железнодорожной полиции и тридцатью девятью зенитчиками.
Маршрут держался в строжайшем секрете, причем составлялся таким образом, что нельзя было понять, когда Гитлер будет пользоваться поездом. Гостям приход Гитлера объявлялся примерно за час до этого. Зачастую Гитлер вместе с охраной входил или выходил из поезда с другого вокзала, нежели гости.
В ночное время все вагоны были заперты, за исключением вагона охраны. Железнодорожные станции были закрыты, чтобы посторонние лица туда не могли пройти.
Впереди спецпоезда на определенной дистанции двигался добавочный поезд.

Это – наша история, показания генерал-лейтенанта полиции Ганса Раттенхубера, отвечавшего за этот участок охраны фюрера. Кстати, в 1939-м все это было в компетенции генерал-майора Роммеля, тогда коменданта штаб-квартиры Гитлера, с этой должности он ушел в комдивы Седьмой танковой, французская кампания сорокового, ну а после был уже Африканский корпус – ну а теперь, значит, в заговорщики подался… И к нашему сожалению, история и тут изменилась – поскольку заговор 1 марта 1943 года, о котором в нашей реальности фюрер так и не узнал, здесь сыграл ту же роль, что у нас 20 июля. Теперь поездов охраны не один, а два. Шесть бронеплощадок, по одной в голове и хвосте каждого из трех эшелонов, на каждой не один 20-мм автомат, а башня с четырехствольным «фирлингом», против пехоты это та еще метла! И в отличие от нашей реальности (где бронировать вагоны планировали, но не успели), здесь даже в окнах бронестекла.

Испытания, которые проводились периодически, показали, что броня выдерживала обстрел автоматическим оружием, пулеметом, и не оставались вмятины от взрыва гранат. Стекло выдерживало семь винтовочных выстрелов в одну точку. Эти технические показатели вполне отвечали требованиям безопасности, так как трудно было рассчитывать на длительный обстрел во время поездки.
Наличествовали фары-прожектора – по два на каждом вагоне, на турельных станках вместе с пулеметами при боекомплекте 1200 патронов на ствол. В каждом купе имелись хорошо замаскированные и быстро открывающиеся кобуры для автоматов и пистолетов, в помещениях охраны – укладки для фаустпатронов.
Фактически – бронепоезд, с оборудованными огневыми точками и экипажем в полноценную роту. Плюс два бронепоезда охраны – итого батальон, из полка охраны «Лейбштандарт», подчиняющийся непосредственно Гитлеру. Чтобы такое одолеть, нужны танки или батарея гаубиц на прямой наводке – диверсам с легким стрелковым добыча явно не по зубам. Но были в охране и слабости – во-первых, контроль железнодорожного пути по маршруту возлагался на местные власти, полицию и войска, во-вторых, поезд шел не нарушая расписания прочих поездов. И при этом полагаться на «неожиданность», что точный маршрут фюрер-поезда определялся буквально в последний момент?! Не приходило в голову, что заговорщики, имеющие достаточно возможностей, чтобы влиять на график движения – тем самым задают и «внезапно» выбранный маршрут и особого поезда? А как сказал чин из Москвы, «в заговоре не только генералы, но это вам для выполнения задачи знать не нужно».
А что делать, когда объект в поезде? Прочтите Федорова, «Подпольный обком» и «Последняя зима» – можно и других, но именно федоровское соединение специализировалось в работе по железной дороге и имело в этом наибольший опыт. «Толу Балицкий не пожалел – заложил килограммов тридцать. Паровоз разнесло на куски, обломки так и свистели над головами у нас, залегших в окопчиках у полотна». А класть мину под полотно за пятнадцать минут, ночью, бесшумно, на охраняемом участке между проходами патруля, успев замести следы – это не фантастика, а реальность! И наконец, был у партизан и способ, когда надо было уничтожить поезд целиком – закладывали несколько зарядов по всей длине, соединенив детонирующим шнуром, так что состав взлетал весь! А Кравченко Федор Иосифович, бывший у Федорова комбатом, и кое-кто из тех самых его кадров – в Третьей Гарибальдийской! Дальше объяснять?
Мы ведь сейчас как «особая группа Ставки» из романа Конюшевского. Имеем право требовать всё – и снабжение, и людей, и любую помощь. Так что придется затребовать кравченковских орлов, благо «народным карабинерам», в которые переформируют гарибальдийцев, диверсы не особо и нужны. Можно и сливки попросить – таких людей из легенды, как Клоков, Павлов, Резуто, – знаю от Кравченко, что их на Восток посылали, так вроде там завершено уже? Но, по моему разумению, куда лучше сработанная команда, с которой есть личный опыт взаимодействия.
Еще снайперов, и лучше «тяжелых» – знаю из переписки, что Печенгскую дивизию, где служат хорошо знакомые мне Пилютин с Булыгиным, с которыми мы под Нарвиком на егерей охотились, перебросили на Второй Белорусский после сокращения сил Ленфронта (нет в этой реальности Курляндского котла, так что теперь Ленинградский фронт – это одна активная армия в Норвегии и всякие военные объекты и гарнизоны на территории от Мурманска до Ханко). Так что, мужики, уж простите, что на такое дело подписываю – но конкретно вы можете лишний процент вероятности успеха обеспечить и меньшие наши потери. «Фузея», что модель первая, калибра 14.5, что вторая, 12.7, это по сути противотанковое ружье с прецизионным стволом и оптикой, подобие тяжелой снайперки, состоявшей на вооружении российской армии в двухтысячных. Хотя до настоящей В-94 ей далеко – там была не просто оптика, а настоящая СУО, с лазерным целеуказателем и баллистическим компвычислителем. Но и работать придется накоротке, и не поверю, что фрицы на вагоны танковую броню поставили, вес бы вышел совсем неподъемный. А наше ружье ПТРС вполне нормально било и немецкие танки начала войны, до появления бронекошачьих.
Да, славная будет охота! Навек в историю войдем! За такое и помирать не жалко. Жалко лишь, что сыновей оставить не успел – если что, вспомнить меня будет некому. Брат лишь младший остался, там, в параллельно-будущем мире «2012». Хотя Лючия в последний раз говорила что-то… Ага, через девять месяцев, к тому времени выйдет она замуж за какого-нибудь Марио или Пьетро, меня забудет. Тьфу, отставить пораженческое мышление – в нашем деле если начинаешь о смерти думать, то накличешь, есть такая примета. Так что делай что должно, и чтобы как лучше – а после поглядим, кому жить, а кому нет! И если опытным путем доказано, что параллельные миры есть – то может быть, еще куда-нибудь перенесусь и там путь свой пройду.
Снабжение нам выделили без разговоров и волокиты. Газовые и светозвуковые гранаты, в объеме купе – контузия и слепота всем обеспечена. Ну и конечно, взрывчатка – причем не чистый тротил, а ТГА, смесь с гексогеном и алюминиевым порошком, на восемьдесят процентов сильнее. Детонаторы, провода, шнуры ДШ, подрывные машинки, коммутаторы, аккумуляторы, да и радиовзрывателей не жалко, последние остатки из двадцать первого века. Саперный инструмент, все это закапывать – хотя его можно и у фрицев попросить, зачем лишний груз? И «огневой мощи слишком много не бывает»: два гранатомета АГС – все же сумели предки сделать аналог «пламени», чуть похуже, но вполне сопоставим – и восемь «Рысей» с полным ассортиментом – и кумулятивные, и зажигательные, и дымовые, и главное, термобарические (еще один респект предкам)! И куча прочих мелочей. Как, например, красящие пистолеты для пейнтбола (тоже здешнего уже изготовления!) – для тренировок. Потому что был предусмотрен и полигон – заброшенная железнодорожная ветка, на ней несколько пассажирских вагонов – чтобы отработать быстрое проникновение и бой в тесном пространстве с имитацией подрывных зарядов, двери и окна вскрывать.
Уже на второй наш день здесь, шестнадцатого утром, прибыли «гарибальдийцы». Кравченко лично возглавил команду, четырнадцать человек, самых лучших отобрал, уже сработанных в пары (МЗД обычно вдвоем ставили), из них десять инструкторов. Стоп, а отчего пятнадцать в строю? Подхожу к бойцу невысокого роста, в конце строя. Так, кого мне за это убивать?! Мы тут не в войнушку играем!
И тут Лючия с размаху влепляет мне пощечину. И кричит по-итальянски – я и слова вставить не могу. И не понимаю почти ничего – когда вот так, скороговоркой. Что-то про «кобелино», и еще вспоминаю, она это раньше исключительно про немцев говорила, «непереводимая игра слов». Гарибальдийцы смотрят с пониманием, местные товарищи с обалдением, я спасаюсь бегством, кричу Кравченко:
– Федор Иосифович, что это за цирк?
– А ты попробуй от нее избавься! – оправдывается тот. – Как вы все исчезли, она успела меня извести, и отца Серджио, к товарищу Мехлису прорвалась, и говорила, что до самого папы и даже товарища Сталина дойдет! И ведь добралась бы – ой, бисова девчонка, что в голову вбила, ничем уже не вышибешь!
Стоящий рядом Валька ухмыляется: «Ну ты, командир, попал!»
Последующее объяснение опущу. Утром, злой и невыспавшийся (попробуйте!), гоню свою команду на вагоны. Ладно, птичка-Лючия, раз напрашиваешься, так покажем тебе, где раки зимуют – сама убедишься, что в настоящем деле ты будешь балластом. Нет, кое-чему я ее еще там, в Италии, натаскать успел, на тренировки она ходила со старанием. И даже в нескольких боевых операциях участие принимала – бегала со всеми и стояла у меня за спиной, когда мы немцам дорожный террор устраивали. Но вот сейчас я тебя гонять буду, как самого последнего салабона, пока сама пощады не попросишь!
Разминка, гимнастика – ну это ладно! В Италии тридцатых деревенская девушка, если уж в детстве не умерла, при этом уровне медицины, имеет достаточное базовое здоровье и физические данные, слабые и болезненные просто не выживали. Двигается достаточно ловко и быстро – так мы только начали! И проникновение в вагоны через окна (открытые, чтобы стекол каждый раз не бить), это тоже всего лишь упражнение – в реальности тут сначала будет магнитная мина на борт. Если там броня, успеть укрыться, куда бог укажет – под вагон, или в канаву, – неизвестно ведь, будет поезд на рельсах стоять, после взрыва десятка зарядов по двадцать кило? А теперь дуэльный штурм – разбиться на две команды и по сигналу атаковать вагон с разных сторон, и внутри мочить друг друга краской разных цветов, в кого попали, тот «убит», вне игры, и сам не стреляет!
Ничего себе! Лючия не чемпион, конечно – но явно не аутсайдер! Мелкая, верткая, быстрая – и стреляет на близкой дистанции очень даже ничего! А вот сейчас я тебя персонально проверю, в дуэли!
Все как в ковбойских фильмах. Площадка, нас двое, по сигналу выхватили, и огонь! Вот только, в отличие от киношных ганфайтеров, столбом стоять не надо! Выхватывая пистолет, одновременно резко ухожу вниз и вбок, выстрел, рыбкой вперед, пистолет в двух вытянутых руках, выстрел, перекатываюсь назад, прижимаясь к земле, выстрел! И мне в плечо влетает шарик краски.
Поднимаюсь, иду к Лючии. Ей тоже от меня попало, один раз, в бок. Мать-перемать, да что это такое, я разучился, или уже постарел?!
– Я каждый день тренировалась, синьоре Юри, – говорит эта чертовка, – как ты мне сказал, пальцем на предмет показывать, не целясь – а после проверить. Затем так же с пистолетом. Могу даже с двух рук, но тут куда хуже выходит. Синьоре Юри, признаюсь, что я играла нечестно – я ведь видела, как ты этот прием раньше делал, и знала, куда целить.
Я озверел. Между прочим, правильно заметила – а то я, равных противников не встречая, и в самом деле стал повторяться! К концу дня даже я заметно устал, кто-то из парней держался на одном самолюбии, ну а эта бесовка еще пытается улыбку изобразить! Наконец отбой, умыться – душ, сделанный из бочки на козлах, это не роскошь, а хорошо усталость снимает, особенно если прохладный! – и эта чертовка все рядом вьется. Спрашиваю ее, а если в рукопашке на тебя двое здоровенных эсэсманов? Мы уже дома, она нагибается к своему снаряжению, берет что-то, оборачивается – и у нее на поясе целых четыре «беретты», модель 1934 года, калибр 7.65.
– На тридцать шесть (дальше снова «игра слов», смысл – грязные отродья дьявола) хватит, – говорит Лючия. – Но вы утомились, мой кабальеро, позвольте я вам приготовлю ужин?
Это после того, как она отбегала столько же, сколько я? И если на учении при всех обращалась исключительно официально, как положено бойцу с командиром – то сейчас сладкий голосок, «мой кабальеро»! Свои вещи перетащила, собирается вместе со мной устроиться – нас в домиках поселили, мне отдельную комнатку как командиру, и эта девчонка уже хозяйничает, как у себя? Но стоит лишь мне выразить сомнение, как ангелочек тотчас обращается в фурию – уперев руки в бока, гневно спрашивает:
– А отчего в Италии было можно, а сейчас нельзя, или у тебя уже какая-то появилась?
И кто говорил, что итальянки мягки и во всем покорны мужчинам?!
Ладно, птичка, сама напросилась – и еще несколько дней подготовки впереди! А мне действительно нужен ординарец, по итальянскому опыту – забот куча, о своем быте часто просто подумать не успеваешь. Вот только ужин в постель – это лишнее. Нас, перед операцией, кормят без всякой нормы, сколько влезет!
Еще через день прибыли затребованные снайперы. Приветствие Пилютину с Булыгой, знакомство с остальными (не было у гарибальдийцев «тяжелых» снайперов с «фузеями», пришлось брать со стороны). Их от штурма вагонов избавил, зато физуха с рукопашкой в начале дня были обязательны для всех. И минеры тренировались быстро и слаженно закапывать под насыпь гостинцы – если ставить им в помощь еще пару человек с большими лопатами и работать не пригибаясь, то управлялись за семь-восемь минут! Ну, а «штурмовикам» приходилось тяжелее всех. Теперь обороняющаяся команда заранее занимала позицию в вагоне, ну а наступающим надо было проникнуть внутрь и выбить всех с минимальными своими потерями. «Убитых», конечно, было много – но ведь мы «условно» не применяли гранат, и как смоделировать подрыв поезда на минах, много ли останется боеспособных? Не один заряд под паровозом – а десять, двадцать, разнесенных по всей длине состава. Трудность была лишь рассчитать, какой вагон нужен нам, чтобы не трогать его. Считая стандартную длину вагона двадцать пять метров – и что немцы, насколько нам было известно, порядок вагонов в поезде не меняли, все же к планировке квартиры даже фюрер привыкает, да и неудобно, к примеру, в вагон-ресторан через казарму охраны ходить.
Кстати, большинство привлеченных в нашей команде всего за несколько часов до вылета узнали о подлинной цели операции – кто будет в поезде, на которой мы охотимся, и что по возможности объект надо взять живым. Услышали в ответ восторженные матюги – и даже возмущение, что раньше не сказали, «тогда бы с удвоенной силой тренировались». А уж как реагировали итальянцы… Однако же вызывало опасение – а вдруг они не удержатся и прежде времени начнут стрелять в «слуг сатаны»?
– Так парни проверенные, – отвечает Кравченко, – в деле уже бывали. Знают, что это – в засаде ждать приказа. И со своими «первыми номерами» хорошо сработались. Не подведут!
А вот на тебя, птичка-Лючия, положиться можно? Без обид – не просто к немцам в тыл идем, а прямо к ним в гости, хоть этот Руди и клялся, и вроде бы не дурак – но черт его знает! Да и гестапо может уже все под колпаком держать, и в час икс минус сколько-то накрыть всех. Раньше легче было, в смысле, что любой фриц враг, а теперь как отличить, кто нам в помощь, а кто нет? Стремно было даже мне – бывают люди без страха совсем, но именно единицы и на уровне психического отклонения – тут главное, страх тебя парализует или мобилизует, заставляет делать глупости, или злости прибавляет? Так что ты, галчонок, здесь останешься и будешь молиться за нас. Чтобы у нас вышло – в ад спуститься и главного черта в мешке притащить.
А она отвечает:
– Данте в ад спускался и вышел, я книжку читала. И раз папа сказал, что каждый, кто Гитлеру вредит, получает прощение, каким бы грешником ни был – то значит, и среди немцев заблудшие могут быть, которые спасутся. Потому не тревожься, я буду делать лишь то, что ты мне прикажешь, – и чуть не плачет, вот на колени сейчас станет и будет умолять! Да что ты можешь там делать? – А спину тебе прикрывать, у меня это получается хорошо.
Долетели удачно – немецкая авиация уже почти отсутствовала как класс. И линия Камхубера, мощный рубеж ПВО, была развернута от налетов на Германию с севера. В этой реальности в Италии не было аэродромов союзников, никто отсюда фрицев не бомбил. Получив сигнал, что приземляться безопасно, все равно держали оружие наготове. Что нас встречал не один герр Рудински, но и сам Лис Роммель, было сюрпризом, и приятным – не стал бы он собой рисковать, если бы замыслил ловушку. Самолеты загнали в какой-то дальний угол авиабазы, выставили охрану – да, именно охрану, а не группу захвата, периметр держать и посторонних не пускать, даже полевую кухню притащили, для экипажей. С Роммелем разговаривал Серега Куницын, Скунс, как доверенное лицо командира – я не настолько безупречно знаю немецкий. В грузовиках было все, что мы просили, немцы и тут сыграли честно. Погрузились, поехали – впереди полугусеничный бронетранспортер с зениткой, охрана фельдмаршала, и еще позади его «оппель-адмирала» два вездехода с взводом солдат, причем, по виду, опытных, егерей (у фрицев лишь они и СС носили камуфляж). Дальше мы – и еще фельджандармы на мотоциклах, в голове и хвосте колонны.
Место действия: железная дорога Айнсбах – Хайльбронн, в Вюртемберге. Местность слегка холмистая, небольшие перелески, разделяющие вспаханные поля, железка в этом месте поворачивает с юго-запада на запад. Дальше мост через речку Бюлер, текущую по глубокому оврагу, так что если поезд туда навернется (а мост мы заминируем), мало кто выживет, никакие броневагоны не спасут! Долина речки вся «зеленка», но партизанам там прятаться я бы не советовал – на западном берегу Бюлера совсем рядом от моста деревня Бух, поля и хорошие дороги, укрыться просто негде, зато войска перебрасывать для облавы очень легко. К востоку от моста, откуда мы и подъезжаем, идет шоссе, сначала параллельно рельсам, но дальше не поворачивает вместе с железкой, а направляется дальше к югу, там городок Тальхайм. На запад, к мосту, отходит грунтовая дорога, по которой можно подъехать прямо к месту «работы». В целом местность – как в наше время ближние окрестности Питера или Москвы. Вот только не забыть, что враги кругом.
На окраине Тальхайма вижу танки, точно сосчитать не могу, далеко, но не меньше десятка, «пантеры». На нас никто не обращает внимания: орднунг, идет войсковая колонна, сопровождаемая фельджандармами – значит, так надо. Сворачиваем с шоссе на грунтовку, проезжаем мимо одинокой фермы, на перекрестке останавливаемся. Через минуту рядом откуда-то возникает герр Рудински, выхожу из кабины «оппеля» ему навстречу.
– Дальше вы сами, – говорит немец, – вот здесь будет ваша точка выхода. Пост от 999-й дивизии, командир получил приказ, пароль «Рим», отзыв «Мюнхен», вас выпустят. Поезд проследует здесь в 16:43, у вас еще больше пяти часов. Касаемо бронепоездов сопровождения: если в момент, когда вы начнете, они будут вне периметра, мы отсечем их огнем, если же успеют проскочить внутрь, это уже будет ваша забота. Ну а если не управитесь – уж простите, по истечении времени «небельверферы» все там сметут, после чего пойдут танки добивать уцелевших, войскам будет дан категорический приказ, внутри обозначенной зоны никого не брать в плен. От себя добавлю, что герр фельдмаршал, как и я, очень хотел бы удостовериться, что объект у вас или мертв – но не окажется завтра живой и во власти! Еще герр фельдмаршал просил бы вас по возможности бережно отнестись к временно переданному имуществу и вернуть машины в наилучшем состоянии. И удачи вам с пухом – так, кажется, русские желают?
– Ни пуха ни пера, – поправляю я его. – И к черту!
Гуляем по путям. Кравченко впереди, идет не спеша – все замечает, рассчитывает, составляет план. Ну а мы позади, смотрим и слушаем – по неписаному партизанскому закону, непосредственно у железки командование переходит к минерам. Солнце светит, пейзаж мирный совсем… как когда-то еще пацаном, с батей в такие же апрельские дни на вальдшнепов охотиться ходил, тоже по путям пара километров от дачного поселка до леса. И ужас, что мы очень скоро с этим пейзажем сделаем!
Доходим до моста. На карте речка Бюлер – это скорее ручей, а в натуре – гранд-каньон какой-то: глубина метров двадцать, ширина полтораста, вода на самом дне. Если этот мост рвануть, когда на нем поезд, то всех в мясо, выживших не будет! Но нам фюрер нужен живой – а потому приходится изощряться.
Идем назад. В полусотне метров от моста Кравченко кладет на рельс камешек. Секунду подумав, перекладывает его в паре метров дальше – здесь будет первый заряд! И так на протяжении почти километра. Шестнадцать зарядов, с разными интервалами, разного веса – от пяти до двадцати кило (напомню, что «ТГА» – в пересчете на тротил – это будет почти как 305-мм снаряд главного калибра линкора «Марат»), способа подрыва – радиовзрыватели на каждый «куст» из двух, трех, четырех близко расположенных, соединенных детонирующим шнуром, предусмотрен и кабель на электродетонатор, ну а заряды на мосту и самый ближний к нему имеют установку «на нажим», причем взводиться они должны после прохода головного бронепоезда с охраной. И начинаем работу!
Работают все. Ну почти – наши снайперы на позиции, держат местность, еще одну пару минеров с тройкой моих спецназеров Кравченко послал установить сюрприз еще километром дальше, это на концевой бронепоезд, если он прорвется. Тройка у машин, тыл охраняет, три тройки со снайперами – а восемнадцать человек у минеров на подхвате и для грубой работы, ямы под шпалами роют, в размеченных местах, взрывчатку таскают. Лишь Кравченко и я ходим, штаб изображаем, ну и Лючия за адъютанта, у меня за спиной. Больше всего возни не с зарядами, а со шнурами и кабелями было, их ведь тоже надо закопать или замаскировать. А на мосту Кравченко сам работал, с шестеркой своих, мы лишь мешки подносили, с немецким тротилом, туда он весь почти и ушел. И еще окопы рыть надо!
– Старшой, если Гитлера увижу, стрелять? – спрашивает подошедший Булыгин. – Если приказ был живым его. А за дохлого не ясно – то ли Героя, то ли трибунал?
– Ты что, Адольфа от прочих отличишь в прицел, издали? – отвечаю я. – Сказал же: валите всех, кто не наши, кого увидите вне поезда. Но приоритетно – огневые точки. Ваш калибр любую их броню прошьет. Ты, главное, нас с фрицами не перепутай!
– Обижаешь, старшой! – говорит Булыгин. – А правда, что там и фрицевские бабы в поезде есть, всякие там радистки, секретарши? Их тоже валить?
– Е-мое, тебе приказ непонятен? Ты подумай, какие это бабы, к самому Гитлеру допущены! Фашистские фанатички, из тех, кто абажуры из кожи узников концлагерей себе заказывали! Не женщины, а твари – я бы такой даже ради этого самого побрезговал бы, не стал! Вали всех – дышать будет легче!
Копаем. Когда рядом взрываются почти что двенадцатидюймовые, рядом лучше не стоять! Помню, как у Зеелова побывал под обстрелом французской тяжелой батареи, калибр триста сорок, так было страшно, честно скажу… Андрюху нашего убило! Тогда голову поднимаю, как завершилось – и вижу опрокинутый танк, не разбитый, а именно опрокинутый близким разрывом. Теперь же у вас лишь немногим слабее прямо под вагонами рванет – ой, что будет! Если Кравченко все правильно рассчитал, то бесноватый на всю оставшуюся недолгую (до петли) жизнь останется заикой. Надеюсь, что на этот раз фюреру его удача не поможет – трижды ведь на него покушались, и везло, ну теперь не выйдет! Если только он в поезде есть, то или сдохнет, или с нами! Вот ведь точно: ждать и догонять – хуже нет!
Апрель – зелени настоящей нет еще. Можно видеть дома города Тальхайм, отсюда километра полтора. Что мне нравится в немцах, так это их орднунг: запрещено, и все тут – хотя если бы и у нас армейское подразделение оцепило район с приказом: «Спецоперация, внутри работают те, кто надо, а вам лишь смотреть, чтобы никто не вошел, ничему не удивляться и вопросов не задавать», – нашлись бы желающие проверить? Много после и обыватели в городе, и даже эти зольдатен будут нам благодароны за освобождение от гнета нацизма – так, наверное, пропишут в книгах по истории, лет через двадцать? Надеюсь, что маршрут не изменят и время следования не изменят. А живой будет Гитлер или нет… вообще-то хотелось бы увидеть его в петле, а то что за смерть, когда он даже почувствовать не успеет? А если фантасты правы, и мы после всего лишь в другой параллельный мир переселяемся, и значит, эта мразь тоже? Вселится хоть в диктатора, хоть в чикатилу, это как повезет – знал я давно, на гражданке, одну мелкую сволочь, с очень подленькой философией, совсем ничтожного человечишку – но если бы ему волю дать, такой бы фюрер получился! А, плевать – делай что должно, что правильным считаешь, и все тут!
Лючия у меня за спиной – галчонок, ну что бы тебе дома нас дожидаться! Все же не ваше это дело, война – если только не Отечественная, когда для всего народа вопрос, жизнь ли смерть. Так ясно уже, что наша победа, и сами уже управиться можем, без вас. А уж если ты не ошиблась и правду мне вчера сказала…
Что сын у меня будет в этой реальности. Или дочка. И как ты в СССР поедешь – иностранка, католичка, к теплу привыкшая – да еще при том, что я сам по себе живой секрет уровня «ОГВ», особой государственной важности, как все гости из будущего? Хотя вопрос – с иностранками нельзя, а с теми, кто из соцстран, как Народная Республика Италия? Или с принявшими советское гражданство? И вроде бы католицизм у нас врагом не считается, о чем там папа со Сталиным договорились? А Лючия она такая, вполне может и до Кремля, и до Святого Престола дойти!
– Волк-3. Бронепоезд.
– Центр. Пропустить.
Доклад от «восточной» группы. И ответ ей, что мы готовы и укрылись, немцы ничего не должны увидеть. Все следы работы на полотне зарыты, окопчики замаскированы. Ну а перехватить наш разговор по УКВ – это фантастика. Последние остатки прежней роскоши – радиогарнитуры двадцать первого века, с шифраторами – не зная код, даже на этой частоте услышишь лишь шипение вместо разговора.
Проскочит, не заметит? Должен спешить, не останавливаться, не замедлять ход – за ним же спецпоезд фюрера, всего в километре позади, это меньше минуты ему идти, чтобы угроза столкновения возникла! Идет быстро, по моей оценке, за семьдесят км. Уж могли бы заговорщики какой-нибудь товарняк вперед выпустить, чтобы путался под ногами, не давал разогнаться? Ага, и нам бы работать не дал! Наверное, такие товарные сейчас параллельные маршруты блокируют, чтобы лишь здесь можно было быстро проехать. Фюрер и разогнался!
Ну вот, проскакивает мимо – впереди две платформы, на одной просто мешки с песком, на другой из-за таких же мешков видны каски и стволы. Затем две бронеплощадки, башенные, каждая с четырехствольным «фирлингом», бронепаровоз, снова две бронеплощадки, и две платформы. Вагоны крупнее, чем БТР, так что там в каждом может быть по шестнадцать солдат десанта, пехотное отделение, и на платформах по столько же – итого, по нашей мерке, рота. Без остановки – а по меркам партизанской войны у нас, перед мостом вполне мог остановиться, высадить десант, осмотреть путь. Но не было тут партизан – и немцы бдят лишь потому, что положено, а не от души.
Шум слева, от ушедшего бронепоезда. Стихнуть не успел – уже справа доносится. Вот он, «Америка», имеющий собственное имя поезд фюрера! Идет. Представляю, что сейчас Кравченко чувствует – профессор минно-взрывного дела, спустивший под откос не один десяток вражеских эшелонов. Пожалуй, и я с ним тут соперничать не могу – все ж для подводного спецназа эта задача не была профильной, мы, конечно, умели взрывать все, но чтобы такой опыт? В самых разных условиях, различными средствами – то, что Кравченко задумал сейчас, это принцип «нахалки», когда партизан, замаскировавшийся у путей, выскакивает и ставит мину прямо перед поездом, уже не успевающим затормозить – нет, никто у рельс не лежал, я имею в виду точнейший расчет на глаз, скорости поезда, времени и расстояния. Чтобы немцы начали гасить скорость – а то при восьмидесяти километрах мясорубка в вагонах гарантирована и без падения в овраг. Так сработать должны не одни мины!
У партизан были и такие операции – подрыв поезда с взятием «языка» и документов из штабного вагона. Проводились, как правило, по приказу с Большой земли, и партизаны их очень не любили, поскольку потери, причем самых ценных людей, минеров, были велики. И у нас было бы так – если бы не радиовзрыватели, координация действий по радио и «тяжелые» снайперы – отсутствующие в это время в той истории, откуда мы пришли. «Фузея» все ж не совсем ПТР, меткость у нее повыше. А снайперы, с ней работавшие, в этой Советской Армии выбирались из лучших. А Герой Советского Союза Пилютин действительно стрелял как бог – особенно зная, кого он сейчас должен остановить! Вопреки общему мнению, целиться надо не в паровозный котел – арматура занимает не так много места, и утечка пара не будет настолько критична, чтобы остановить поезд быстро. Партизаны стреляли из ПТР в цилиндры, а вот это уже не лечится никак.
– Давай! – как выдохнул Кравченко в эфир. – Гром! Гром!
Как было условлено. Чтобы сэкономить даже секунду, не тратя ее на позывные. Одно кодовое слово, означающее: «Начать!» У Пилютина, в трехстах метрах от нас, такая же гарнитура. И наихудшие условия стрельбы – поезд выходит из поворота, и стрелять надо с внешней стороны. Двум другим снайперским расчетам легче – они внутри закругления, цель лучше им видна.
Удары «фузей», больше десятка выстрелов за десять секунд. Вижу клубы пара у обоих паровозов – а ведь попал Петр Егорыч, и попал хорошо. Что на другой стороне поезда, мне отсюда не видно. И поезд замедляет ход, не так быстро, как хотелось бы, но точно замедляет! А когда остановится, то не сможет и сдвинуться с места – сейчас же его несет вперед, он уже на нашем «минном поле»! Но взрывать рано – надо, чтобы он оказался в удобном положении для работы штурмовых групп.
Слышу крик офицера на передней бронеплощадке. Обе зенитки крутят стволами, изготовились открыть огонь – но цели не видят! Снайперы отошли на запасные позиции, не стреляет никто. А вот охрана в поезде изготовилась по-боевому, это плохо. Смотрю, как на третьем с конца вагоне на крыше откидываются люки и выдвигаются турели со спаренными пулеметами, как на бомбардировщиках. И в бортах вагонов открываются амбразуры и высовываются пулеметные стволы – по одному на вагон, очевидно, в купе охраны. И что хуже всего, там, в поезде, радист уже надрывает эфир. Вот посмотрим, сдержит ли Роммель свое слово!
Мимо проплывает первая бронеплощадка, могу различить даже лица солдат. Меня не видно – ну разве что глаза в щели за корягой, не такие немцы аккуратисты, чтобы убирать весь валежник и сухую прошлогоднюю листву. Окопчики наши хорошо укрыты, сверху присыпаны под окружающий фон. Поезд тащится бесконечно долго, тормозит все же! Реакция машиниста была для нас самым большим вопросом – затормозит или будет тянуть сколько можно? Впрочем, если бы не затормозил, там бы его ждали мины у моста. И сам мост, который пришлось бы взрывать вместе с паровозом и головными вагонами.
А если бы работали ночью? Было предложение поставить у моста чучело с красным фонарем – геройский дойче обходчик заметил непорядок! Сделать из палок, тряпок и немецкой шинели несложно, можно даже веревку протянуть и дергать, чтобы фонарь качался – в темноте издали не различат, а вблизи уже будет поздно – а мост взрывать, когда на него малой скоростью въедет паровоз. Или просто рвануть мост перед поездом, что бы сделал любой нормальный машинист, увидев это, да включил бы тормоза! Но тоже риск – выходя из поворота, да еще под уклон, мог промедлить буквально несколько секунд, и тогда пришлось бы взрывать по-полной, а после искать в железном месиве, который из трупов фюрер. Так что при обсуждении решили, что вариант с обстрелом днем даст нам больше шансов найти объект живым. График движения мы менять не могли – а вот выбрать место, которое поезд проходил засветло, оказалось реальным.
Минами в голове, по нашему плану, Кравченко распоряжался лично. Два провода, дублирование, и это в дополнение к радиовзрывателю – а на случай, если бронеплощадка каким-то чудом окажется боеспособной, наготове стрелок с «рысью» (аналог из двадцать первого века – «шмель», эффект как у 122-мм гаубичного снаряда). Слышу его голос по радио:
– Волку-2, штаб, готовь!
Это он предупреждает тех, кто должен работать по хвосту поезда. Чтобы определились с участком подрыва. Мы ведь могли ошибиться с точной длиной состава, или к местности привязать с неувязкой, потому и заложили несколько минных «кустов». Сейчас «Волк-2» должен, видя, где конец поезда, уже «держать палец на спуске» подрыва нужного заряда.
– Бью! – Этого мог бы и не говорить. Земля вздрогнула, сразу три больших заряда по двадцать кило – это по тридцать шесть, если бы тротилом! В зоне поражения должны быть и передний броневагон, и оба паровоза, и головным вагонам достанется! А то, что в хвосте вижу лучше – там все разлетается обломками, как в голливудском кино про торнадо, вагон с пулеметными башенками буквально встает на дыбы и разламывается пополам. Значит, и большей части охраны поезда уже нет!
– Центру, я штаб, бью середину!
И разверзается земля под вагонами в середине, что еще стоят на путях – скорость была уже где-то тридцать-сорок, так что после взрывов в голове «гармошки» не получилось, вагоны друг на друга не полезли. Но вот сейчас фрицам, кто внутри, мало не показалось! Вагоны бронированы, а днище осталось легким – и сила взрыва снизу пошла в полузамкнутую прочную скорлупу, у всех стоящих должно ноги переломать, у сидящих компрессионный перелом позвоночника, разве что лежа на мягкой койке можно отделаться синяками! А сами вагоны с рельс сошли, перекосились – но не опрокинулись. Но много ли внутри осталось боеспособных?
Нельзя терять времени – пока выжившие еще в шоке, не разобрались в обстановке до конца. По нашей информации, вагон Гитлера должен быть восьмым или девятым. И восемь троек срываются вперед, на зачистку – этих номеров и смежных, для верности.
Проникновение в поезд, с вскрытием дверей и окон, это была одна из наших штатных задач еще в прошлой жизни (да и сейчас мы ее хорошо отработали, как я уже рассказал). Влетаю внутрь… это я удачно зашел!

Вагон самого фюрера, точно такого же внешнего вида, как другие в поезде, отличался лишь внутренним устройством. В передней трети находилось жилое помещение с длинным столом и восемью стульями. Через проход размещались купе, сначала жилое и спальное купе Гитлера с ванной, а затем – два купе для обоих шеф-адъютантов, еще одно – для двух слуг и служебные (в том числе кухня).

Правильно было написано в мемуарах, не помню кого! Вот в жилом помещении на треть вагона я и оказался, к великому изумлению присутствующих. Жаль, толпы герр генералов в мундирах со всеми регалиями не было – а как славно бы пустить очередь поверх голов, и все мордами в пол, суки! Присутствовали только трое.
Эсэсовец в черном мундире, на вид не пострадавший и боеспособный. Женщина, с залитым кровью лицом – головой ударилась? И сам.
Он сидел в огромном кожаном кресле. Что, наверное, и спасло ему жизнь – хорошо самортизировало толчок. Но все же и ему досталось, судя по тому, как стояли рядом эсэсовец и женщина – оказывали ему помощь? Или подняли и усадили в это кресло? Ударить тут должно не слабо – пол под заметным наклоном, стол сдвинулся к стене, стулья (восемь или нет, не считал) опрокинуты, разбросаны какие-то обломки и осколки. А этот мордой определенно похож! Слышал я, что у Гитлера двойники были – но возил ли он их в поезде? И по мемуарам (подтвержденным рассказом Рудински), такой вагон в поезде был один – еще два «салон-вагона» были именно салонами, во всю длину. Смотрит, гад, на меня, глаз мутный – точно, досталось ему, но живой и даже в сознании! Ну, здравствуй, Адольф!
Стреляю в эсэсовца как наиболее опасного, он падает. Женщина визжит, тон переходит в ультразвук. У фюрера проясняется взгляд, он открывает рот – интересно, что скажет? Дверь за спиной у них вылетает от мощного пинка, и из прохода врываются Рябой с Финном – третьего на подстраховке оставили? Влад и Мазур рядом со мной, рассредоточились, контролируют обстановку. И Лючия позади меня… и смотрит на Гитлера, как очень злая и голодная кобра! Она же его сейчас пристрелит как главаря сил ада на земле! Галчонок, не надо, не лишай мести и всех нас, и весь советский народ – жить эта мразь будет недолго. Говорю по-русски. Ну все, сейчас вяжем этого и уходим!
Черт, отвлекся на Лючию! Откуда у немки в руке появился пистолетик? Влад не видел, я ему линию перекрыл, Мазур на фюрера смотрел раскрыв рот, а Рябой с автоматом стрелять не мог, нас бы положил! Страшный удар в грудь, падаю на пол, натыкаюсь на опрокинутый стул. И тут Лючия в невероятном прыжке перелетает через здоровенный стол, припечатывая немку обеими ногами, обрушивается на нее – за секунду до того, как успевает подскочить Рябой.
Я поднимаюсь. Вроде особой боли не чувствую, куда это мне попало? В карман разгрузки, где магазины к автомату! И пистолетик смешной, подбираю, ну точно калибр 6.35, Аня Лазарева с похожим бегала – парабеллум бы насквозь прошиб, и стал бы я как минимум трехсотым! Лючия на полу лупит немку, слышен лишь визг, хрип и выкрики на итальянском. Рябой стоит над ними с автоматом – вроде его помощь не нужна?
– Прекратить! – рявкаю. – Этого пакуем. Влад, отвечаешь! Мазур, дома накажу за раззявость, а пока собрать документы, какие найдешь! Рябой, что у вас?
– Порядок, – отвечает тот, наконец отвлекшись от созерцания дерущихся женщин, – в крайнем купе два эсэсмана были, один жмур, второму мы помогли. И еще одного в коридоре – а больше никого нет.
– Можно я пристрелю эту (непереводимое итальянское слово, означающее крайнее неуважаемую женщину), мой кабальеро? – спрашивает Лючия, поднявшись и наконец вспомнив про свои «беретты».
– Отставить! – я оглядываю избитую немку. А кто она вообще такая? Портрет Гитлера мне хотя бы по карикатурам знаком, а вот как Ева Браун выглядела? Если в той истории она со своим любимым Адольфом оставалась в Берлине до конца, то, может быть, и здесь? Черта с два опознаешь – была вся физиономия в крови, так еще и Лючия хорошо коготками прошлась, как только глаза не выцапала? Берем тоже – пристрелить всегда успеем!
А фюрер так и не произнес ни слова, когда ему Влад руки вязал – хрен развяжется! Подхожу, смотрю в упор. И говорю:
– Осназ Красной Армии. А тебя, урод, ждет дорога дальняя, на Лубянку, и петля в конце. Доигрался!
И бью в морду. Не по-настоящему – так бы я его убил – а как мальчишки дерутся, в нос, до крови, чтоб лишь больно и унизительно. Фюрер дергается… и начинает что-то орать! С моим немецким, я ничего не могу понять, какой-то бессвязный набор слов! Он что, умом тронулся от такого? Так мы не виноватые – какой есть, товарищу Сталину его представим, а после пусть с ним в застенках кровавой гэбни разберутся!
Тут Лючия тоже влепляет Гитлеру оплеуху. А ну прекратить самодеятельность!
– Мой кабальеро, ты же сам велел: «Делай, как я»?
Грохот откуда-то с головы состава. Бой продолжается? Так выстрелов не слышно!
– Штаб, что там у вас?
– Центр, я Штаб, порядок. Мост взорвали, вместе с бронепоездом!
После уже мне Кравченко рассказал, что головной бронепоезд, очевидно по радио услышав: «На нас напали, обстреливают», решил вернуться. И что он мог видеть с той стороны – особый состав потерпел крушение по ту сторону каньона, метров за пятьсот, но вроде боя там нет, не стреляют. На вызовы по радио ответа нет, стрелять в направлении поезда фюрера боже упаси, и что произошло, толком непонятно! Нет, могли бы фрицы и десант высадить и по мосту пустить – но то ли решили, что так быстрее, то ли понадеялись, что это обычное крушение, диверсантам проще было бы мост взорвать, – но сунулись на мост, на скорости. А там полтонны тротила под опорами – и Кравченко не зевал. Выживших быть не могло, когда все это с двадцати метров в овраг с разгона рухнуло!
А стрельбу слева, с северо-востока, мы услышали чуть позже. Это концевой поезд охраны чуть отстал, и теперь его расстреливали самоходки. Как Роммель после будет это объяснять – не наши проблемы.
Из одного из соседних вагонов наши вытащили очень толстого фрица – ну совсем как Геринг, может все же он? – в бессознательном состоянии, до машины его переть пришлось вшестером. Фриц был явно в немалых чинах, судя по мундиру, и в сопровождении адъютанта, пострадавшего относительно мало (оказал сопротивление и был побит и помят). Больше в поезде живых не осталось – еще нескольких раненых, не показавшихся нам ценными. Мы добили, а по неосмотренным вагонам отработали из «рысей», и хорошо же горело! Неиспользованные мины подорвали – восстанавливать путь – это тоже проблема фрицев. Хотя радиовзрывателей было жалко – но после такого еще и снимать мины, поставленные на неизвлекаемость? Прочтите у Федорова, что это за процедура!
Вызывало опасение, выпустят ли нас немцы. Нет, в обусловленной «точке выхода» нормально обменялись пароль-отзыв, после чего в сопровождении фельджандармов продолжили путь. В Тальхайме нас встречали все те же: сам Роммель, Рудински и еще какой-то штатский. Нас вежливо попросили (не приказали) показать пленных. Осмотром остались довольны – причем Гитлер пришел в дикую ярость и стал орать:
– Предатели, продали русским меня и отдали Германию азиатским ордам!
Роммель же ответил что-то типа:
– Я служу не вам лично, а Германии, и я решил, что так будет лучше для нее.
После было – путь до аэродрома, погрузка, взлет. В самолете я вырубился, и проснулся, уже когда мы садились. Помню толпу энкавэдэшников, которым мы сдали наших пленных. И встречавших нас Большакова с московским куратором, чью фамилию я так и не мог вспомнить. А потом было самое муторное – написание подробного отчета.
Толстяк действительно оказался Герингом. Вот любопытно, это байка или правда, что он был знаком со шведкой Астрид Линдгрен, и она приписала своему Карлсону «некоторые черты от одного пилота прошлой Великой войны» и его же характерные фразочки вроде «я в меру упитанный мужчина в самом расцвете лет» и «пустяк, дело житейское»? Читал я когда-то о том в инете. Немка, которая меня чуть не убила, оказалась все же не Евой Браун, а секретаршей, Гертрудой Хумпс. А вот тот, кого мы приняли за адъютанта Геринга, оказался адъютантом же, но самого Гитлера, Николаусом фон Беловым, который в нашем времени о том мемуары написал. Вот интересно, что он сейчас напишет, и напишет ли вообще?
Ну а я получил вторую Звезду – надо полагать, по совокупности, и за папу, и за Гитлера (первая была за уран от «Манхэттена»). И отдельно еще обещанную награду от Ватикана, вместе с Лючией – но это уже другая история.

Тальхайм, 22 апреля, вечер 
Это было очень странное совещание. Помимо фельдмаршала Роммеля за столом были четверо в штатском. Разговора не было, висело молчаливое напряжение, пили чай. Наконец вошел адъютант.
– Принято радиосообщение, – доложил он. – «Посылка пришла».
– Самолеты благополучно приземлились, – сказал один из штатских, когда адъютант вышел. – Ну что, теперь можно перейти к обсуждению. Герр фельдмаршал, представьте меня вашим гостям!
– Господин Иванов, – ответил Роммель – простите, иного вашего имени и звания не знаю. Но я полагаю, что сейчас это не столь важно?
Русский кивнул.
– То, что случилось, это всего лишь начало. Скажите, господа, а что теперь намерены делать вы?
– Я полагал, что все уже решено! – ответил Роммель. – Поскольку главой нашего объединенного заговора, по заверениям герр Рудински, присутствующего здесь, является герра Зейсс-Инкварт. То нам надлежит, обеспечив вооруженной силой должный орднунг на территории Бадена и Вюртемберга, ждать дальнейших политических решений, первым из которых будет заключение мира. Не так ли, господа?
Двое штатских кивнули. Рудински усмехнулся, первым поняв, куда клонит господин Иванов.
– Тому есть три возражения, – заявил русский. – Во-первых, как вы представляете, управление Вюртембергом из Амстердама, притом что между нами территория, занятая враждебными нам силами? Во-вторых, СССР имеет перед союзниками обязательства, не заключать сепаратного мира, так что признать ваше правительство законным не сможет. В-третьих, герр Зейсс-Инкварт слишком одиозен и запятнал себя, а потому никак не может занять любой пост в правительстве будущей ГДР. Нет, мы выполним свои обязательства и гарантируем ему жизнь – но категорически не можем принять его главой Сражающейся Германии.
– Поясните! – резко бросил Роммель. – Или вы хотели сказать Свободной Германии?
– Сражающейся Германии, – ответил господин Иванов. – Американцы называют это «ко-беллирегент» – «совместно воюющие формирования». Лучший пример – это, конечно, Сражающаяся Франция де Голля. Что позволяет СССР признать вас как таковых. И не сказано, что это относится исключительно к военным, а не гражданским структурам – это касается вас, герр Штрелин и герр Герделер! Союзник, имеющий армию и территорию с гражданской властью на ней, в то же время без юридического лица государства – такая правовая лазейка. Однако же как де Голль станет завтра официальной французской властью, так и вы будете управлять Новой Германией – ведь других политиков вашего уровня, не совершивших преступлений на службе нацистскому режиму, здесь просто нет.
– Полагаю, что понятие «сражающаяся» накладывает на нас определенные военные обязательства?
– Мы никого не неволим. Не желающие воевать против бывших товарищей – складывают оружие и идут в наш плен, на общих основаниях. А оставшиеся в строю – должны подчиняться приказам нашего командования, так же как Армия Народной Италии или Второй корпус де Голля. Простите, герр фельдмаршал, но мы никак не можем потерпеть на занятой нами территории не контролируемые нами войска неизвестной лояльности. Конечно, будет проведена фильтрация – виновные в военных преступлениях против советских граждан должны быть наказаны. Ну, а после заключения мира ваши солдаты и офицеры будут демобилизованы, или же продолжат службу в фольксармее, там будет видно.
– Будут беспорядки. Как вы представляете себе названную вами «фильтрацию» среди неразоруженных войск?
– Господа, я полагаю, что обеспечить порядок будет не только в наших, но и в ваших интересах! Насколько я мог видеть, эти земли сравнительно мало пострадали от англо-американских бомбежек, здесь еще не знают настоящих ужасов войны. В то же время, промышленный район Бадена и Вюртемберга мог бы стать важной производственной базой ГДР. И будет очень жаль, если все это превратится в поле боя – поверьте, что мы этого не хотим! Нам это будет что-то стоить – но Германии в итоге это обойдется куда дороже.
– Эрвин, я думаю, что мы должны согласиться со столь любезным предложением, – сказал Карл Штрелин, фактически полноправный хозяин «гау Вюртемберг», – или же вы, с верными вам дивизиями, можете обеспечить этой земле безопасность от вторжения? Русского или американского, без разницы, чьи бомбы будут разрушать дома и убивать мирных граждан. Притом что, боюсь, на нас ополчатся и войска, сохранившие верность фюреру – для которых мы мятежники, подлежащие казни.
– Поддерживаю! – заявил и молчавший до сих пор Карл Фридрих Герделер, скромный советник концерна BOSHAG в Штутгарте. – И мы не обязаны ждать распоряжений Зейсс-Инкварта: где Голландия, и где Вюртемберг? У меня вопрос к герру Иванову. Какие, на ваш взгляд, должны быть наши первоочередные действия? Объявить во всеуслышание о рождении Сражающейся Германии? Или пока следует сохранить в тайне?
– Завтра на вас с севера двинутся войска СС, – ответил русский, – и пощады никому давать не будут. А с запада наступают американцы, что также совершенно излишне. Герр фельдмаршал, действовать надо немедленно! Во-первых, по информации герр Рудински, в пределах вашей досягаемости находится часть высших военных и политических учреждений Германии, совершающих переезд из Берлина во Франкфурт на Майне и Штутгарт по железной дороге и автотранспортом. Надо немедленно их арестовать, иначе завтра они будут организовывать наступление против вас. Во-вторых, надо как можно скорее установить связь и оперативное взаимодействие с советским командованием. На одном из наших аэродромов уже находится в готовности к вылету группа наших представителей достаточно высокого ранга – вам нужно лишь передать условленную радиограмму в знак согласия их принять. В-третьих, после этого необходимо обратиться к германскому народу, по радио и в прессе, с разъяснением политической программы. Одновременно и СССР выступит с соответствующим заявлением – чтобы гарантировать вашу западную границу от наступления американцев. Но действовать надо быстро – счет идет даже не на часы, минуты! Герр Рудински?
– Полностью поддерживаю коллегу, – сказал старый сыщик, – у нас сейчас есть уникальный шанс обезглавить противника. Пока поезда и автоколонны, эвакуирующие личный состав и архивы, находятся в нашей зоне контроля. Обезвредить тех, кто может стать для нас опасным. Герр Иванов, фигуры из вашего списка вам обязательно нужны живыми, или по возможности? Честно предупреждаю, что всех нам не достать – лишь тех, кто находится на территории гау Вюртемберг.
– Мы все понимаем, – кивнул господин Иванов, – но все-таки вряд ли одобрим, если большая часть людей и архивов, в которых мы заинтересованы, исчезнет неизвестно куда.
«Будто мы не заинтересованы! – подумал Рудински. – Какие имена в списке: Кальтенбруннер, Шелленберг, Мюллер, Кейтель, Йодль, и еще не один десяток! Те, кто могут сильно осложнить жизнь и нам, новому правительству Германии – или, как русский называет, ГДР. И рейхсфюрер – ты уж прости, друг Генрих, но в новом мире ты абсолютно лишний. С Зейсс-Инквартом могут быть проблемы – хотя русские обозначили, что не подпустят к власти ни его самого, ни кого он там набрал в свою команду, но вдруг передумают? Что ж, если в твоем Амстердаме за тебя возьмутся всерьез – там не будет рядом русских штыков, чтобы защитить!»
– Тогда я вас покину, господа, – сказал Роммель. – Герр Иванов, шлите свою депешу. Полагаю, как только взаимодействие на уровне штабов будет налажено, от нас потребуется впустить русские войска на нашу территорию? Замечу, что «братство по оружию» будет сильно затруднено трудностью опознавания. Мне известно, что имеющиеся у вас польские, словацкие, итальянские, болгарские, румынские части используют вашу технику, а нередко и носят вашу форму – однако же для моих солдат это абсолютно неприемлемо! Хотя от ваших Т-54 я бы не отказался.
– Думаю, вам будет выделен отдельный участок фронта, – ответил Иванов. – Например, «альпийская крепость». Герр фельдмаршал, я бы хотел обратить ваше внимание, что сейчас вам предстоит работа уже не заговорщика, а по сути, командующего фольксармее будущей ГДР. Взятие под контроль обломков вермахта, минимизация жертв среди солдат и гражданского населения, обеспечение законности при капитуляции. И – но это неофициально! – минимизация присутствия в Германии англо-американцев. Советую вам подключить генерала Штудента – насколько мне известно, сейчас находящегося в Бадене на излечении, – учитывая его авторитет среди парашютистов и паралич управления со стороны штабов групп армий. Также, мне передали, вы можете всецело полагаться на своего адъютанта, «пока еще не одноглазого» – кстати, может, вы объясните мне, что означают эти слова?
– Я учту это, – сказал Роммель, – а что касается полковника Штауфенберга, смысл последних ваших слов мне так же непонятен, как и вам. Это всё? Тогда я вас покидаю – мне нужно отдать необходимые распоряжения.
– Еще вопрос, – произнес Герделер, – а какова будет моя роль во всем вашем плане?
– Я думаю, герр канцлер (или все же президент), это очевидно? – ответил русский. – Я уже сказал, что никто не собирается советизировать Германию. Хотя коммунисты будут, несомненно, очень влиятельной политической силой, может, даже ведущей. Но никоим образом не монопольной.
– Гут! – кивнул Карл Фридрих Герделер, политик, в тридцать третьем году в борьбе за пост канцлера бывший прямым конкурентом Гитлера. Но Гинденбург (не народ Германии) сделал тогда иной выбор. В иной исторической реальности Герделер присоединился к «заговору 20 июля», считался у заговорщиков кандидатом на пост канцлера новой Германии, после скрывался, но был арестован и казнен в тюрьме Плетцензее 2 февраля 1945 года. В этой – он уже просчитывал будущий политический расклад.
Чтобы стабилизировать ситуацию, нужна твердая власть. Сталин уже доказал, что умеет править железной рукой. И быть русским вассалом, возможно, будет не так плохо, особенно в эти и без того трудные времена?

В Ставку Верховного Главнокомандующего. Докладная записка о положении на Западном фронте. За подписью зам. начальника Генерального штаба Антонова, 24 апреля 1944 года 
Освобождение Франции от немцев практически завершено.
Войска Четвертого Украинского фронта, нанеся решительное поражение немецкой группе армий «G» под командованием Роммеля, продвинулись до рубежа, швейцарская граница в района Женевы, левый берег р. Рона, Лион, по берегу Роны до Арля, побережье до Монпелье. Пятнадцатого апреля у г. Сент-Этьен произошла встреча с передовыми частями Пятой американской армии. Установлено разграничение советской и американской зон оккупации по Роне, на западе и на севере.
Быстрое продвижение Пятой американской армии от Пиренеев на север и северо-восток обусловлено тем, что на этом театре у германского командования не было боеспособных войск, после передачи всех танковых и вышедших из Испании парашютных дивизий в группу армий «G». Испанская граница и территория до Лиможа находились в зоне ответственности 1-й немецкой армии, включающей в себя восемь пехотных дивизий, укомплектованных преимущественно резервистами старших возрастов, боевой опыт которых, в отличие от «португальских ветеранов» Роммеля, ограничивался лишь периодическим использованием против французского Сопротивления. И эти дивизии, имея явно недостаточное количество артиллерии, транспорта, средств связи, были разбросаны по большой территории буквально побатальонно, совершенно не имея возможности построить устойчивую оборону. Следует также отметить значительную помощь союзникам от Сопротивления, которое как минимум обеспечивало американцев разведкой и проводниками. Точно так же проамериканские отряды ИКП (под руководством С. Каррильо) в самом начале обеспечили Кларку прорыв Пиренейского рубежа и выход в тыл 276-й немецкой пд, удерживающей перевалы.
Также следует отметить роль массированной авиационной поддержки наступления силами 12-й воздушной армии ВВС США. Были полностью подавлены не только попытки немцев перегруппироваться, отвести войска, подвезти пополнения и снабжение – но и вообще всякое передвижение по дорогам, даже для гражданских французов. Малое время полета до цели обеспечило американцам возможность воздушного террора против немногочисленных и совершенно неопытных немецких войск.
Город и порт Бордо, обороняемый 158-й резервной дивизией очень слабого состава (четыре батальона и две охранные роты, часть личного состава ПВО и береговой артиллерии – семнадцати-, и даже шестнадцатилетние) и морскими группами «Вюрц» и «Шерцер» (каждая эквивалентна усиленному батальону, сформированы из экипажей малых кораблей и катеров), был взят 16 апреля Седьмым американским корпусом, причем порт совершенно не был разрушен и даже не заминирован. Уже 22 апреля там начал выгрузку прибывший из Англии свежий 21-й АК США. Девятнадцатого апреля была взята Ла-Рошель, двадцатого – Пуатье. В настоящее время Пятая армия выходит в долину Луары, не имея перед собой противника, кроме отдельных мелких гарнизонов и комендатур.
На севере Первая и Третья армии США уже 16 апреля совершили глубокий охват Парижа, в котором началось антифашистское восстание. Однако вместо того чтобы продолжить движение навстречу армии Кларка, с встречей в районе Тура, было принято решение, предположительно по настоянию командующего 12-й группой армий генерала Брэдли и командира 1-го французского корпуса де Латтра, о немедленном наступлении на Париж. Это позволило немецкой ГА «D» Шернера выйти из окружения, хотя и с очень тяжелыми потерями от ударов авиации. Девятнадцатого апреля в Париж вступила 2-я танковая дивизия Леклерка, но лишь 22 апреля удалось окончательно сломить сопротивление немецкого 47-го танкового корпуса, оставленного прикрывать отход главных сил (3-я и 5-я танковые, 15-я панцергренадерская дивизии полностью уничтожены, остатки пленены).
Второй французский танковый корпус де Голля 18 апреля занял Дижон. Утром 22 апреля его передовые отряды находились в Труа, в 150 км к юго-востоку от Парижа, когда был получен приказ за подписью Эйзенхауэра, категорически требующий сменить направление наступления на восточное, к Нанси – даже с угрозой «при самовольном движении к Парижу, ваши войска могут быть приняты нами за врага». Хотя эта резкость имеет некоторое оправдание, так как наступление де Голля на север, строго говоря, не имело военного значения и лишь мешало армии Кларка, главной причиной все же следует назвать то, что, не решаясь пока на подобную грубость в отношении СССР, американцы не стесняются с тем, кого считают советским ставленником.
Первая Канадская и Вторая Британская армии завершают освобождение Бельгии. Седьмая и Пятнадцатая немецкие армии занимают рубеж Арденны – канал Альберта, поддержанные с приморского фланга и тыла 25-й армией, развернутой в Голландии и на побережье. Следует ожидать стабилизации обороны на срок минимум до начала мая.
Германское контрнаступление в настоящий момент невозможно, по причине отсутствия ресурсов. Так, 58-й танковый корпус 7-й танковой армии при отступлении потерял свыше восьмидесяти процентов техники и около шестидесяти процентов личного состава. Представляется крайне маловероятным снятие сколько-либо значительных сил с советско-германского фронта. Стратегических резервов в настоящий момент Германия не имеет.
Вывод: не позднее 1 мая следует ожидать вступления англо-американских войск на германскую территорию с запада.

Амстердам, 24 апреля 1944 года 
Такая мирная Голландия. Тихий островок посреди пылающей Европы.
Немецкое вторжение в мае 1940-го прошло почти не замеченным. Вермахт начал наступление 10 мая, уже 13-го числа королевский двор бежал в Англию, еще через сутки капитулировала полностью отмобилизованная, полумиллионная голландская армия, занимавшая позиции за множеством удобных для обороны водных преград. Официальный предлог обычный – «чтобы не подвергать страну ужасам и разрушениям войны». Но дело было вовсе не в трусости.
Ведь Голландия и Германия всегда имели самые тесные, дружественные связи. Именно в Нидерланды после той Великой войны переселились многие оружейные фирмы побежденной Германии. Достаточно вспомнить самолеты «фоккер» или субмарины, после ставшие прототипами для U-ботов (так что голландский вклад в «ковку фашистского меча» в двадцатые годы был не меньше, если не больше советского). И бизнесом не ограничивалось – в тридцатые Гитлер и его партия были у многих голландцев образцом для подражания. Здесь были и свои нацисты, NSB, «национал-социалистическое движение», во главе со своим фюрером Мюссертом – возникшая самостоятельно, в одно время с НСДАП, по ее образу и подобию, и эта партия была достаточно многочисленна и сильна, чтобы участвовать в провинциальных и парламентских выборах – ну, а бить коммунистов и евреев – это святое! Достаточно много было и людей смешанной крови, и даже этнических голландцев, которые сами называли себя «германо-голландцами». Стоит ли после удивляться, что нидерландское правительство и командование армии даже в апреле сорокового не верило в возможность гитлеровской агрессии и категорически отказывалось составлять с англо-французами какие-либо военные планы?
Зачем же тогда было нападать? Так была в верхушке и довольно сильная «английская» партия – симпатии симпатиями, а бизнес бизнесом, знакомо вам такое имя – «Роял Датч Шелл»? Что вызывало и некоторые неудобства (для Берлина). Да и разве это была война? Почти аншлюс – ну, немного пострелять пришлось, да Роттердам попутно разбомбили (недостаточно быстро капитулировал). А в общем все продолжалось, как прежде! Даже политические партии (кроме коммунистов, конечно) не были запрещены, все чиновники оставались на своих постах, полиция исполняла свои обязанности – и общенациональные лозунги были: «делать деньги вместе», «вместе учиться, работать, веселиться и влюбляться». Промышленность исправно работала на нужды рейха, с голландских верфей массово сходили сторожевые корабли, тральщики, торпедные катера, вспомогательные суда для кригсмарине. Маленькая Голландия дала вдвое больше добровольцев в ваффен СС, чем огромная Франция! А когда немцы всерьез заговорили о заселении «восточных территорий» голландскими фермерами, от желающих не было отбоя, было даже создано несколько «образцовых» хозяйств в Прибалтике и на Украине! Голландцы же показали и наибольшее (после поляков) в оккупированной гитлеровцами Европе рвение по истреблению евреев – причем их выслеживала, арестовывала, охраняла за колючей проволокой голландская полиция, до того как выдать на расправу немцам. А было ли голландское Сопротивление? Несколько чисто разведывательных групп, заброшенных из Англии, а все остальное… Реальный рассказ одного из таких «героев»:
– Я участвовал в сопротивлении фашистам!
– А как вы сопротивлялись?
– Когда немцы заходили в наш бар, мы не вставали.
Так что когда Гитлер предложил, Голландия с легкостью и радостью интегрировалась в Еврорейх, недоумевая лишь, а отчего раньше не пригласили.
Жизнь была не хуже, чем в Германии! А в последние полгода в чем-то даже лучше: не бомбили англичане и американцы голландские города – лишь изредка военные объекты. Зато немцы все чаще вели себя не как друзья, а как нахальные и противные соседи – и платили «евромарками», стоившими все меньше, и увеличили фермерам обязательную норму сдачи сельхозпродуктов; куда-то исчез бензин – конечно, ездить можно и на велосипеде, но как товар привезти? Ну а что эти тевтонские варвары стали творить с предметами искусства?!
Или и впрямь заговорщики-коммунисты таили тесные планы, вовремя раскрытые гестапо? Такие приличные люди, владельцы частных коллекций, вдруг арестовывались и обвинялись в шпионаже или причастности к Сопротивлению! Большинство после отпускали, очевидно, убедившись в невиновности – но были и такие, кто исчезал бесследно! А вернувшиеся отчего-то избегали впредь показывать свои коллекции даже близким друзьям. Но ведь не могут немцы, цивилизованная и культурная нация, не то что какие-то славянские варвары, унизиться до банального грабежа? Они даже любезно предложили вывезти на сохранение богатейшие коллекции Рейхсмузеума в Германию, когда англичане хотели бомбить Амстердам – о том заявил сам Зейсс-Инкварт, имперский наместник, не может же он лгать?
Ну и конечно, горе было тем, чей сын, муж, отец, брат уже никогда не вернется с Восточного фронта. Проклятые русские, ну что вам стоит потесниться, у вас так много лишней земли, на которой вы по прирожденной лени не умеете хозяйствовать – а трудолюбивые голландцы вынуждены отвоевывать у моря каждый клочок, и то не всем хватает! В то, что русские придут сюда, не верил никто – там же вся Германия лежит на пути, немецкая армия не допустит! И слава Зейсс-Инкварту, уже с Рождества голландцев не посылают вдаль от дома – а оставляют в войсках, размещенных в Нидерландах, ну еще в соседней Бельгии или Дании. В армии почетно, и жалованье идет не в евро, которыми скоро стены оклеивать, а в настоящих рейхсмарках – так что добровольцев было много, и дивизии 25-й германской армии генерала Блюментритта были укомплектованы полностью, что даже в частях СС теперь было редкостью! Правда, боевой опыт и выучка большей части пополнения оставляли желать лучшего – зато боевой дух был высок! Война была все заметнее – стреляли зенитные батареи по американским воздушным армадам, летящим бомбить рейх, а на бельгийской границе уже появились англичане. Но голландцы не могли и думать, что на их земле, не слышавшей выстрелов со времен Наполеона, вновь развернутся бои!
Колонны войск и техники вошли в мирный Амстердам в ночь на 24 апреля. И вдруг атаковали бывший королевский дворец, теперь резиденцию Зейсс-Инкварта. Одновременно были захвачены гестапо, комендатура, узлы связи, все ключевые объекты – иногда с боем, иногда без. Наверное, у вошедших были тут свои люди. Сопротивлявшихся безжалостно расстреливали артиллерией, давили танками – и мирные голландцы предпочитали не выходить из дома. Неужели русские пришли? Надо утром, с белыми флагами, вывесить и красные, в знак лояльности – вот только простыни есть, а алую ткань где взять? Или это английский десант? Тогда совсем хорошо – ведь наша королева бежала именно в Лондон, она вернется, и все будет, как до войны.
К утру бои стихли. Разрушений было немного, хотя отдельные здания были разбиты и сгорели. На улицах можно было видеть раздавленные танками повозки, киоски, снесенные ограды и столбы – несколько танков и бронемашин тоже остались там, подбитые и сожженные. Лежали неубранные трупы в немецкой форме – и ходили победители, тоже в серо-зеленых или камуфляжных мундирах. Немцы стреляли в немцев – и слава богу, им не было дела до обывателей.
Королевский дворец почти не пострадал – небольшой пожар, который уже потушили, и выбитые окна. И сменился караул – вместо эсэсовцев из 34-й «голландской» дивизии «Ландшторм Недерланд» стояли хмурые парни из «Тотенкопфа». «Мертвая голова» – особая организация в альгемайне СС, не путать с одноименной дивизией, личный состав которой набирался из этой же структуры! – отвечала за охрану важных и секретных объектов и концлагерей на территории рейха, и имела репутацию «СС внутри СС». Это были отборные головорезы, фанатично преданные своему рейхсфюреру и нацистской идее. У тыловых голландцев без боевого опыта против них не было шанса, тем более при внезапном нападении. Впрочем, победители пленных не расстреливали, а лишь разоружили и заперли в их же казармах – в ожидании, что решит рейхсфюрер.
– Итак, герр Зейсс-Инкварт, ваша авантюра провалилась, – сказал Гиммлер, развалившись в кожаном кресле, принадлежавшем бывшему хозяину, стоявшему сейчас перед ним. – Вы понимаете, что я имею полное право расстрелять вас без всякого суда как изменника? Прямо во дворе – десяток солдат с фельдфебелем, и приказ «фойер»! И это еще будет милосердием с моей стороны – предателей обычно вешают. Но я могу еще и передумать – а может, и сохраню вам жизнь. В зависимости от вашей искренности.
– Думаю, вы проживете немногим дольше, – ответил бывший имперский наместник. – Неужели вы думаете с тем, что у вас есть, обороняться от русских и англичан? Бежать некуда – Швеция рядом, но, вашими стараниями, она сейчас очень недружественный нейтрал. И валенберговский паспорт не поможет, даже если вы им запаслись. Вы всего лишь разозлите врагов, и они тогда сотворят с несчастной Германией то же самое, что мы на «восточных территориях» еще два года назад.
– Не играйте в патриота! – отрезал Гиммлер. – В вашем случае наличествует лишь голый прагматизм. По малодушию разуверившись в победе рейха, вы решили, что англосаксы предъявят вам счет за голландских евреев, ну а русским вы просто не успели навредить. И к тому же надеетесь откупиться украденным из музеев – неужели вы думаете, что русские возьмут у вас в уплату «Ночной дозор» Рембрандта? И даже если так – что мешает им просто взять, а после избавиться от вас?
– Вы всегда были и остались лавочником, Генрих, – ответил Зейсс-Инкварт, – в приличном обществе подобает соблюдать правила. О каком украденном речь – все законно куплено у владельцев, о чем имеются документы. Иных бумаг и свидетелей не осталось – чтобы доказать обратное, целой армии законников придется трудиться до конца века! И есть огромное количество не столь известных полотен кисти того же Рембрандта, однако же стоящих огромных денег. А лет через десять вполне может всплыть и «Дозор», спасенный каким-нибудь патриотом, уж историю придумать несложно. Не говоря уже о том, что когда русские потребуют от нас возместить сожженные дворцы Петергофа и других мест, лучше ведь будет расплатиться чужим, а не своим? Вот только, Генрих, в этом деле все замкнуто на меня – и с моей смертью будет утеряно. А зная вас, не поверю, что вы упустите даже не миллионы – миллиарды. Хватит и вам, и мне – и на то, чтобы жить безбедно, и на возрождение Германии после.
– Артур, вы просто на удивление наивны, – сказал Гиммлер. – Мои люди были возле вас с самого начала. Я могу на память назвать вам с десяток тайников и каналов, куда ушли ваши сокровища. И кстати, я бы на вашем месте не настолько доверял швейцарским банкам. Когда победители будут искать золото рейха, думаете, швейцарцы откажут?
– А бумаги к каждому сокровищу, подтверждающие законность владения, тоже у вас? – усмехнулся Зейсс-Инкварт, – и списки тех, на чье имя лежат вклады? Не нацистов и даже нередко не немцев – вполне добропорядочных граждан. Англосаксы никогда не посягнут на право частной собственности – скорее небо на землю упадет. У меня куда больше, чем у вас, бюрократического опыта – я хорошо знаю, что бумага, подтверждающая факт, бывает важнее самого факта. Тот же Рембрандт, без документов, свидетельствующих о законности вашего приобретения – это опасная улика. А с документами – ценность, легко обращаемая в деньги.
– Развязать язык можно любому, – произнес Гиммлер, – так не проще ли мне…
– А у вас есть на это время? – спросил Зейсс-Инкварт. – Вы никак не сможете быстро проверить сказанное мной. Как скоро русские будут здесь, с учетом того, как быстро они вырвались от Одера? Гамбург вот-вот падет, Берлин окружен, южные земли потеряны полностью. От Германии остался огрызок, быстро сокращающийся, скоро его захлестнет волна. И никто сейчас не заключит с нами мир – уже поздно! Надеюсь, вы не намерены всерьез воспринимать сказанное Геббельсом: «Если германская нация не сумела покорить даже славян, она не имеет права на жизнь»? Мы сейчас можем выжить лишь русским или англосаксонским вассалом, нравится это вам или нет. Я выбрал сторону – потому что именно Сталин, скорее всего, возьмет всю, или почти всю Германию. Вы можете предложить иной вариант?
– В вашей логике есть изъян, – сказал Гиммлер, – допустим, я вам поверил, что судьба нации беспокоит вас лично больше, чем своя. Германо-российский союз всегда был и будет кошмаром для британцев, и они сделают все, чтобы он не состоялся. Ну а янки – это те же альбионцы. Потому если англосаксы займут хотя бы часть германской территории, после они будут заинтересованы требовать одновременного вывода и своих, и русских войск. И Германия останется суверенной – конечно, на нас наложат ограничения, а заставят уплатить по всем счетам, но это все же лучше, чем стать русским протекторатом.
– Я реалист, – сказал Зейсс-Инкварт. – У вас есть план? И средства для его осуществления?
– Ваш договор с Роммелем, – произнес Гиммлер. – Сражающаяся Германия была предусмотрена, или это импровизация? Вы знали?
– Я похож на Барраса, который, на свою голову, вытянул наверх Бонапарта? Лис никогда не казался мне политической фигурой. Я должен был учесть влияние его приятеля, Штрелина. А что в игре там окажется и Герделер, вовсе не было предусмотрено планом.
«Мерзавец Рудински! – подумал Гиммлер. – Что за времена, когда предают, казалось бы, самые верные! Вместо того чтобы после убийства фюрера арестовать виновных – даже если автором последующего был Герделер, или русские, вот не поверю, что ты ничего не знал! А может быть, с самого начала вел свою игру – что говорил ты мне когда-то, “все за Отечество, когда его интерес совпадает с моим собственным», – тоже почуял, чем кончится для тебя персонально, и решил соскочить? А Роммель – по иронии судьбы, последний из полководцев Германии, к кому фюрер сохранял доверие? И уж меньше всего ожидал, что Зепп Дитрих, который должен был при необходимости усмирять мятеж, объявит о своем подчинении Роммелю! Первый танковый корпус СС – дивизии “Лейбштандарт”, “Дас Рейх”, “Гогенштауфен” – и в Сражающейся Германии, это при том что эсэсовцев русские и в плен-то не берут. Интересно, что Сталин будет делать с такими союзниками? Впрочем, у Зеппа всегда был крестьянский ум – что выгодно здесь и сейчас. В результате войска 24-й армии, оборонявшей Баварию, просто рассыпались, оказавшись под русским ударом с фронта и Сражающейся Германии с тыла – хотя там даже до боя нередко не доходило, кто-то переходил на сторону изменников, кто-то сдавался в плен, желающие воевать отступили к югу, в «альпийскую крепость», в стратегическом плане столь же бесполезную, как Сицилия. В итоге пали Мюнхен, Нюрнберг, вся территория южнее линии Эрфурт – Франкфурт-на-Майне – Майнц потеряна (кроме анклава в австрийском Тироле). Теоретически русские контролируют там все до французской границы – реально же им потребуется какое-то время, чтобы навести орднунг со «сражающимися германцами», разделить зоны ответственности, отфильтровать ненадежных, наладить взаимодействие. И на севере русские пока застряли, бросив силы на окружение Берлина – а на запад не идут, топчутся перед Гамбургом и Килем. Значит, у меня еще есть шанс!»
– Русские вас списали, Артур, – сказал Гиммлер, – решили, что Герделер или Роммель – это более подходящая фигура. И благодарите судьбу, что вы мне нужны – как глава общегерманского правительства.
– Одного из пяти? – усмехнулся Зейсс-Инкварт. – «Сражающиеся» в Штутгарте, причем вполне легитимны, назначил же фюрер Роммеля военным министром? Мы здесь. Геббельс в Берлине – судя по тону радиопередач, он считает себя наиболее законной властью. В Ганновере собралось правительство «по завещанию фюрера – на случай моей смерти», во главе Роберт фон Грайм и Август Ханке. Борман и Шпеер в Гамбурге тоже успели о чем-то объявить. Ах да, еще «клуб Крейзау» – это уже шесть, но этих умников никто всерьез не принимает. Не много ли правительств для одной страны? Или предлагаете еще и гражданскую войну устроить?
– Геббельса можно сбросить со счетов, – заявил Гиммлер, – завтра русские сделают из Берлина Варшаву. Борман, если уже не сбежал из осажденного Гамбурга на север и за пролив в Швецию, завтра появится здесь. И ганноверцы – по той же причине. У вас тут самое безопасное место – и свежие, еще нетронутые войска, и даже флот. Есть что предложить англичанам – всю Голландию, вместе с прилегающей территорией рейха. Накормить русских тем же блюдом, что Роммель нас.
– Что требуется от меня?
– Уже деловой разговор, – заметил Гиммлер. – Во-первых, придумайте объяснение для своей «голландской» армии и персонально герра Блюментридта. Как вы правильно заметили, гражданская война нам тут не нужна совсем. Во-вторых, герр имперский наместник и министр, объявите, наконец, что принимаете ношу верховного правителя Германии, все обдумав и решив. В-третьих, свяжитесь с Гамбургом и Ганновером, чтобы прекратить анархию. В-четвертых, ваше обращение к англичанам. Я ничего не упустил?

Берлин, 29 апреля 
По улице с криком скакала пьяная вооруженная толпа. Это отступала 14-я дивизия СС.
Фронт держался пять дней и, наконец, лопнул. Русские ворвались в город. Позади была слышна стрельба, это добивали остатки Одиннадцатой панцергренадерской. И судя по калибрам, задержка долгой не будет – залп «катюш» сметал с улицы все живое на протяжении квартала, тяжелая мина «тюльпана» одним попаданием обрушивала многоэтажный дом. Эсэсовская пехота, полностью вооруженная «штурмгеверами» и новыми гранатометами «44», пожалуй, не уступала русской – но было ее слишком мало. Отброшенные в Берлин остатки 101-го корпуса были растерзаны еще в боях на подступах к городу, 10-я танковая СС «Фрундсберг», 11-я панцергренадерская СС «Норланд», 5-я егерская, 9-я парашютная, 303-я и 307-я пехотные – каждая из них даже в начале осады, пять дней назад, реально была равна в лучшем случае усиленному полку. И кого-то еще русские давили в лесах под Коттбусом, к юго-востоку. Геббельс еще кричал по радио, что надо продержаться немного, с запада уже идет Двенадцатая армия, что русские разбиты на Эльбе и отступают, но в это не верил уже никто – помня, как этот же хромоногий еще недавно так же орал про неприступность Одерского рубежа.
Бежали те, кого к «истинно арийской расе» причислил сам фюрер. За пару дней до того как удрать бросив на смерть – это все равно, что бычка перед убоем в паны произвести! Четырнадцатая дивизия СС «Галичина», 2-я дивизия УНА «Карпатская Сечь», отдельная бригада «Свободная Украина» – героям слава! Украина – це Еврорейх! Но все равно жалко, когда наконец нас признали цивилизованными европейцами, не имеющими никакого отношения к диким славянам, и вдруг сдохнуть под гусеницами русских танков? Нет даже надежды сдаться – всем известно, что эсэсовцев и предателей русские в плен не берут.
Хотя пять дней берлинской осады поначалу были славным временем! Когда можно было всерьез ощутить свою принадлежность к высшей расе, даже более высшей, чем сами немцы! В первые дни, когда по Берлину ездили передвижные трибуналы, обычный стол с красным бархатом в кузове грузовика, за ним трое эсэсманов судьями и взвод гарных хлопцив для орднунга и приведения в исполнение! Суд за дезертирство скорый – расстрелять, три секунды на приговор, давай следующего! Ну а что из приговоренных половина – это щенки, самовольно решившие домой забежать, чтобы новенькой формой ПВО похвастать – так не вы ли еще недавно от щирых козаков нос воротили, себя считая превыше, ну так получите, мордой в грязь! За дезертирство сразу к стенке, прочих же в Нойкельн – там пару домов освободили для «дахау», не в Моабит же всякую шелупонь гнать – за слушание запрещенного радио, за родственника-дезертира, за утаивание продуктов, за хранение валюты, за пораженческие разговоры! Целыми семьями, вместе с фрау и киндерами – чтобы не было соблазна сбежать с работ по разборке завалов и строительству укреплений. Наши же хлопцы по квартирам ходили – хватать, на кого донесли – пяток козаков с немцем-шуцманом, чтоб адрес указал. Ох, и развлеклись же, если там фройляйн были – а то ведь пока «неарийцами» считались, хлопцам на немецких баб даже взглянуть было нельзя – «покушение на чистоту арийской крови», и расстрел! Ну вот, сполна вкусить успели, отыгрались!
– Ще не вмерла Украина, и слава и воля! Ще нам, братья молодые, улыбнется доля!
Нет, по справедливости, германцы еще в сорок первом объявили украинцев если не настоящими арийцами, то ариизированным племенем. Розенберг хотел сделать силу, противостоящую русским, – и из-за этого даже крупно собачился с Кохом, рассматривающим население подчиненного ему «рейхскомиссариата Украина» исключительно как рабочую скотину. А Геббельс однозначно поддерживал Розенберга – и был крайне раздражен Кохом за то, что тот приказал взорвать Успенский собор в Киеве с формулировкой: «Это был объект национальной гордости украинцев». Но как могли немцы оказаться слабаками, позволить москалям себя разбить? И теперь германцам, как припрет, так хенде хох и в плену баланду жрать – а храбрым козакам что делать?
– Ой, Богдане – Зиновию, проклятый гетьмане. За что продал Украину москалям поганым? Чтоб вернуть ей честь и славу, ляжем головами. Наречёмся Укрорейху верными сынами.
Мы ведь честно служили фюреру, истребляя его врагов! И пользовались его доверием, в отличие от русских – в то время, как у Власова никакой «армии» не было, он лишь по лагерям ездил, в «хиви» и полицаи вербовал, УНА уже включала в себя как элиту целую дивизию «Галичина», вымуштрованную шарфюрерами учебных центров ваффен СС, так и многочисленные полицейские полки и батальоны с восточной Украины, как номерные, так и именованные, например «Харьков», под командой некоего Александра Посевина, бывшего сержанта РККА, или 61-й имени Богуна, 62-й имени Тараса Шевченко. Именно «лыцари» с Украины были основой «полицейского корпуса», который надолго запомнит бунтующая Варшава – а на Востоке и вспоминать некому, там живых не оставляли вообще, даже баб, стариков и детей!
– Хайль Бандера! Героям слава!
А чем немцы отличаются от прочих унтерменшей? Точно так же дохнут, прислоненные к стенке, а их фрау так же визжат, когда их приходуют, уж мы-то насмотрелись! Вон, гражданский какой-то ползет, интересно, что они жрут? Продукты из продажи в первый день исчезли, а затем и сами магазины закрылись. А ну стоять, карманы вывернуть – бумажник к черту, рейхсмарками, не говоря уже о евро, завтра лишь в сортире подтереться, а часы хорошие, мне нужнее будут! Возмущаешься – а в морду тебе, и сапогами, сапогами! Скажи «данке», что живым отпускаем! При любом раскладе, что бы завтра ни было – в кармане золотишко, ценности, валюта никак не помешают. Это к тому, что ювелирная лавка впереди, судя по вывеске – заперта, ну так в дверь прикладом! И поспрашивать хозяев, куда все припрятали, уж это мы умеем – развязывать языки!
Москалей же вблизи пока нет? Продержится «Нордланд» еще хотя бы час, даже полчаса? А большего и не требуется – погром устроить, качественно и быстро, этому отважных козаков учить не надо! Немцы ведь народ зажиточный, у каждого что-то припрятано, ценное, и в карманы влезет, или в мешок. И никто не помешает – эсэсовцы, полк из «Гроссдойчланд», и сводная группа бригаденфюрера Монке, из дивизий «Лейбштандарт» и «Гитлерюгенд» – вернее, их остатков, кому посчастливилось вырваться из Зееловской мясорубки – охраняют лишь правительственный квартал и прилегающие к нему, фронтовым частям сильно не до нас, когда москали наступают, ну а фольксштурм можно в расчет не брать, это те еще вояки, их сейчас кто угодно организует – и железнодорожники, и почтовое ведомство, и фабричная охрана. Гуляй, хлопцы, – хоть час, да наш!
– Гей же, братья, смело возьмемся за дело! Пойдем воевать, славу добывать.
Все было привычно – точно так же еще вчера выбивали двери, врывались в квартиры, чтобы хватать «изменников». Сейчас даже проще – не надо никого никуда тащить, можно и на месте. Если есть фрау и фройляйн, замечательно – и утехам на войне должно быть место, и у баб наверняка хоть какое-то золотишко в наличии, сережки или колечко! Если есть киндеры – тоже хорошо, ну как хозяева будут молчать, когда их чадо режут на кусочки, а совсем мелких головкой об угол – вот что будет, если спрятанное не отдадите! Дед, отставник, еще в ту войну, наверное, служил, пистолет выхватил – очередь в упор, и всех в квартире тоже кончили – естественно, после того как все ценное забрали. Чтоб другим неповадно было. А ведь если к москалям попадем, это шанс – объявить себя антинемецким восстанием! Может быть, и не расстреляют тогда.
– Душу, тело мы положим за нашу свободу. И покажем, что мы, братья, козацкого роду!
Вчера еще пели в строю «арийского роду». Сказал же сам Геббельс, что великие древние укры – это одно из арийских племен! И как викинги на севере, в Новгороде, так и укры на юге, в Киеве, принесли свет цивилизации на восточные земли, ну а славяне это даже не народ, а «slave» – рабы, наловленные украми по лесам разноплеменные дикари! Но пал Киев, растоптанный сначала хазарским еврейством, а после татарами, от которых и произошли москали. Теперь пришло время восстановить справедливость. Жалко, что Гитлеру это не удалось – а может, и к лучшему? Ну зачем нам с германцами властью делиться – пусть лучше миром владеют великие укры!
– Сгинут гады москаляки, как роса на солнце. Станем вольными царями на своей сторонке. Пусть от моря и до моря будет Украина. Тыщу годин ей стояти, на врагам погибель!
Водка давала храбрость. Москали уже казались совсем не страшными – совсем как унтерменши из РОА, 600-я дивизия генерала Буняченко, и 650-я генерала Зверева, с ними у бравых оуновцев даже здесь была вражда, били хлопцы москалей, когда случайно встречали, смертным боем… или они нас, если их было больше. Но все же их фюрер высшей расой не признал, так в недочеловеках и оставил! И правильно – за все обиды, что козаки веками от москалей терпели, мы ничего не забыли, не простим! Еще придет наше время, русских до Москвы гнать будем, что немцам не удалось – мы арийцы или нет? На белых конях по Красной площади проедем, а в Киеве будет столица Укрорейха, от океана до океана! А дальше чтоб не карта, а целый глобус Украины был, на весь земной шар.
– Вспомним злые времена, лихую годину. Тех, кто смело защитил матерь Украину. И Мазепа, и Петлюра, и Степан Бандера своим именем зовут на святое дило…
Мельниковцы ворчали из «Карпатской Сечи»: «Чего про Бандеру вставили, а про нашего нет?» А какая разница – нехай паны меж собой разбираются, а хлопцам лишь бы жилось богато! Мешки за плечами уже неподъемные, славно разжились добычей – так богатство лишним не бывает, хоть в карты будет что поставить! Золотишко в кармане, это из того ювелирного… вот только не дай бог кто-то из хлопцев увидит, еще придушат ночью, чтобы отобрать! С золотом в кармане и в бой не так страшно – мысль будет греть, что коль уцелею, то не с пустыми руками останусь! Ну и здесь, в Берлине, даром что день может быть последний – зная где, все купить можно, любые лакомства и удовольствия, но лишь за валюту, владение которой официально запрещено, и за золото – рейхсмарки уже не стоят почти ничего, а за евро просто в морду могут дать. И за барахло, конечно, на обмен – хорошо сегодня добычу взяли, хоть день, да наш! И никакого наказания – этот район через час под москалями будет, на них все и спишем, если спросят, ведь все же слышали, что Геббельс говорил про зверства русских дикарей!
Стрельба на улице быстро стихла. Патруль из фолькстштурма, несколько дедов и щенков там лежать и остались. И кого-то из хлопцев положить успели – нет, шевелится кто-то, да кто же у нас сейчас с ранеными будет возиться? Так что прощевайте, козаки, что сделать для вас мы можем, так это избавить от мучений, когда вас отступающие фронтовики найдут или москали – а заодно и от содержимого ваших карманов, нам оно нужнее! Без обиды – жизнь такая, как в лесу: сегодня ты волк, всех рвешь, завтра тебя, когда ослабеешь.
И тут на перекрестке впереди появляется полугусеничный бронетранспортер с зениткой. И без всякого предупреждения косит очередями всех, кто с улицы убраться не успел! Эй, германцы, так мы не договаривались, нас-то за что? Двадцатимиллиметровый снарядик чоловика в клочья разбрызгивает – живыми остались лишь те, кто успели назад в подъезды и подворотни заскочить! Пытаются садить по расчету из окон, но стрелять неудобно, особенно тем, кто по правой стороне, уж очень сильно в бок выцеливать, а зенитка даже кирпичи пробивает, так что хлопцы очень скоро эту затею оставили – кто-то пытается по-тихому смыться, черным ходом во двор и на соседнюю улицу… у нас двор не проходной, лишь в подворотню и под очереди «флака»!
Проклятье, так ведь москалей дождемся! Чье-то лицо в окне мелькнуло – гранату туда, просто так, чтобы и вы с нами сдохли! Или сейчас по квартирам снова, переодеться в гражданское, оружие бросить – может, москали и не поймут сразу? Жильцов придется всех в расход, свидетели – так трупы в подвал покидать, мы знать не знаем, кто они!
И тут на улице разрыв, совсем близко. И зенитка наконец заткнулась. О боже, спасибо, что ты молитвы наши услышал, скорее уносим ноги! Не унесли…
В конце улицы уже русские танки, а перед ними очень злая русская пехота бежит вдоль стен, бронетранспортер с зениткой прямым попаданием разворотило. Сейчас нас убивать будут, хлопче – спасайся, кто может! А кто не может – прими, боже, козацкие души.

Берлин, тюрьма Моабит. Этот же день 
Человек, сидевший в одиночной камере, уже потерял счет дням.
Четыре шага вдоль, столько же поперек. Железная кровать, привинченная к полу, такой же столик, умывальник и отхожее место в углу – вот и все убранство. Маленькое зарешеченное окошко под самым потолком, не дотянуться, даже не взглянуть.
Заскрежетал ключ, и дверь открылась. И вошел тот, кого узник меньше всего ожидал увидеть здесь. Лежащий до того на кровати, арестант молча поднялся и сел. Приветствовать гостя и даже здороваться явно было излишним.
– Наш спор подходит к концу, – вошедший будто продолжил давно начатый разговор, – и мой тоже. Все мы когда-нибудь умрем – сегодня ваша очередь, первым.
– И ради этого стоило ждать столько? – спросил узник. – Что ж, после одиннадцати лет в одиночке уже перестаешь бояться. И я на столько же лет вас старше – так что пожить успел и ни о чем не жалею. А вот будет ли такое у вас – быть уверенным, что прожили правильно, когда и вам придется помирать?
– История рассудит, – сказал вошедший, – как уже рассудила меня, с тем «мелким буржуа», которого я призывал выгнать из партии. Вы можете гордиться, что пережили его. Хотя возможно, он еще не умер, но это ненадолго.
– Переворот? – спросил арестант. – А вы, вероятно, стремитесь в спасители Германии? Вы ведь, помимо своего основного поста, все еще гаулейтер Берлина? Вот только долго ли вы усидите на месте фюрера – русские ведь уже у границ! Не спрашивайте, откуда я знаю – мышка на хвосте принесла. Да и взрывы бомб слышны и здесь.
– Ваши сведения устарели, – сказал Йозеф Геббельс, рейхсминистр пропаганды, гаулейтер и имперский комиссар обороны Берлина, – русские не у границ, а уже выходят на Рейн. Мы в глубоком тылу и в осаде – то, что вы слышали, это не бомбы с самолетов, а русские пушки. Фюрер выехал из Берлина неделю назад – и вместе с рейхсмаршалом попал к русским в плен, о том уже три дня как написали все газеты, кроме наших. И глупо надеяться, что Сталин оставит жизнь своему злейшему врагу, после всего, что было! Скажу еще, что русские обеспокоены вашей судьбой и обещали, что в случае вашей казни их месть будет безжалостной. Наверное, в Москве уже видят вас будущим канцлером – как в Болгарии сейчас сидит ваш приятель Димитров. Но поскольку я на пощаду не надеюсь – то мне безразличен еще один приговор. Это я, а не фюрер подписал приказ о вашей казни. Но вы можете радоваться – я переживу вас совсем ненадолго. Берлин падет максимум через неделю. И в отличие от вас, у меня здесь семья, которая разделит мою судьбу.
– Жалко, – сказал арестант, – что лишь чуть-чуть не доживу, не увижу своими глазами. Новую, коммунистическую Германию, которая будет уже завтра. Но выходит, что я выиграл наш спор?
– Фюрер проиграл, – ответил Геббельс, – вообразил себя Наполеоном, решил, что любой узел можно разрубить. А мог тогда выиграть я – мое «Письмо к другу коммунисту», написанное еще в тридцатом, вы не читали, конечно? Вы не думали, отчего вам сохранили жизнь? Помните, кого вы называли бифштексами – «коричневые снаружи, красные внутри», – как после тридцать третьего в НСДАП от коммунистов переходили целыми организациями? Вы были нужны не только как враг, которого следовало уважать, но и как символ прошлого, а возможно, и будущего согласия. Ведь покорить можно не только враждой, но и дружбой – взгляните, что сейчас янки делают с Британией, точно так же был шанс у Германии против СССР. Без всякого «плана Ост», дружба-фройдшафт, превратить Россию в сырьевой и сельскохозяйственный придаток рейха. У этого плана было лишь два недостатка: он был слишком долговременный и не увязывался с расовой теорией. И еще проклятые французы – ну кто ожидал, что они так быстро позволят себя разбить, после такого головы закружились у многих, казалось, что военной силой можно справиться быстро и легко. Но и вы не выиграли, не обольщайтесь – игра еще не закончена.
– Пока не закончена, – сказал Эрнст Тельман, председатель ЦК КПГ, глава боевой организации «Рот-фронт» и депутат рейхстага, – но завтра Красная Армия возьмет Берлин. И наконец возникнет коммунистическая Германия.
– И что дальше? – спросил Геббельс. – Все повторится, вот только на нашем месте против России окажутся янки. Которые не будут спешить и не связаны расовым мышлением. И русским придется или вести против них уже следующую Великую войну, или принять их дружбу, которая окажется для них губительной. А дальше – или всемирное господство англо-еврейской плутократии, или возрождение национал-социализма у проигравшей стороны! Но о том узнают уже следующие поколения.
– Им и бороться, – ответил Тельман. – Жизнь – это не тихая гавань. Всегда будут опасности, которые придется одолевать.
– Может быть, – произнес Геббельс, – а может, и нет. Все даже не в руках божьих, поскольку мы атеисты – а в руках слепого случая, судьбы. Простите, камрад, но мне пора. И служебные обязанности – надо подготовить семью. А вам, может, все же позвать священника?
– Расстрел? – спросил Тельман.
– Гильотина, – сказал Геббельс. – Считайте это моей мелкой местью за все, что ваша партия сделала для рейха.

Лондон, 29 апреля 1944 года 
Вторая Великая война подходила к концу.
Правда, в отличие от всех прежних войн, ведущихся Британией, послевоенный мир был явно не лучше довоенного. И это еще без учета того факта, что предстояло колонии отвоевывать назад. Но ведь не проиграли же!
Большинству населения было радостно, что очень скоро перестанут приходить похоронные извещения и вернутся домой их сыновья, мужья, братья. Некоторое беспокойство выражали военные корпорации, предвидя уменьшение заказов. Но никто не знал о разговоре между двумя почтенными джентльменами за запертыми дверями в особняке на Даунинг-стрит. И ни один из собеседников не оставил о том упоминаний в мемуарах.
– Уинстон, судя по коньяку на вашем столе, вы опять получили поздравление?
– Согласитесь, Бэзил, было бы странно, если бы Сталин не прислал очередной ящик и в этот раз. Хотя ему следовало бы разделить заслуги «с немецкими и итальянскими товарищами», как сообщило московское радио и газеты.
– Информация подтвердилась – не ошибка и не блеф? Хотя такой уровень…
– Все наши источники в Германии подтверждают. Поезд Гитлера на немецкой территории был остановлен неизвестными, прямо как в американских вестернах, охрана нейтрализована (некоторые из наших экспертов предполагают даже, что были применены отравляющие или усыпляющие газы), после чего нападавшие исчезли в неизвестном направлении, прихватив с собой Гитлера и Геринга. И лишь тогда немецкие войска, находившиеся от места событий где-то в полумиле, поспешили на помощь и якобы вели с оставшейся группой прикрытия нападавших ожесточенный бой с применением артиллерии и танков. В ходе боя вся упомянутая группа якобы была уничтожена… а вот дальше начинается интересное. Роммель и «случайно» оказавшиеся там же Герделер и Штрелин – досье на них вам, Бэзил, передано, да вы и сами должны помнить, что это за фигуры! – объявляют о создании Сражающейся Германии. Такова официальная версия – в которой вы, со своим аналитическим умом, наверняка заметили нестыковки.
– Уинстон, с военной точки зрения ложь очевидна. Уверен, что вы уже советовались с экспертами по специальным операциям из САС, которые объяснили, что устроить такое на вражеской территории, набитой вражескими войсками, да еще с захватом и эвакуацией объекта, невозможно. Как минимум немцам вблизи было приказано не вмешиваться. Ясно, почему потребовалась чужая спецгруппа – если бы немецкие солдаты, даже исполняя приказ своих командиров-заговорщиков, вдруг как-то поняли бы, что ведут бой с охраной фюрера (а посвящать в заговор еще и солдат – это был бы нонсенс) – последствия могли быть непредсказуемыми. В вермахте очень развита слепая дисциплина – когда приказ, особенно если он не выглядит чем-то из ряда вон выходящим, исполняется точно и без всяких вопросов. Не удивлюсь, если и самолет, на котором вывозили Гитлера к русским, был из люфтваффе – не так сложно найти особо доверенный экипаж, в точно оговоренное время доставивший груз в нужное место, пусть даже на русский аэродром. Это все частности – я же полагаю, Уинстон, вас интересует политическая оценка, вы хотите сравнить мой анализ на основе прошлой информации с тем, что произошло, и я пока не знаю.
– Я внимательно вас слушаю, Бэзил. Коньяк?
– Спасибо, не надо. Предпочитаю держать голову трезвой. И вам бы советовал.
– Бэзил, я держу себя в руках. И совершенно не желаю, чтобы его величество, обеспокоясь, пригласил бы меня на аудиенцию в Балморал, а не в Букингемский дворец. Уверяю вас как старого друга, что пью строго в меру. Итак?
– Ну что ж… По переданной мне информации, Роммель выражал недовольство фюрером – чем сейчас в Германии никого не удивишь – и вроде бы, очень расплывчато, дал предварительное согласие на участие в заговоре Зейсс-Инкварта. Однако никаких конкретных приказов от этой персоны на мятеж он не получал – чему подтверждением полная неготовность самого Зейсс-Инкварта к последующим событиям. Также в названном заговоре никак не были задействованы Герделер и Штрелин – однако они в нужный момент «случайно» оказались в каком-то насквозь провинциальном городке Тальхайм, причем вместе с Роммелем, и как раз в тот момент, когда буквально рядом неизвестные диверсанты захватывают фюрера.
– Скажу больше – по данным разведки, и войска 15-й танковой, и 999-й пехотной дивизий переместились в этот ничем не примечательный район буквально за сутки-двое до часа икс. И это как раз те части, на которые Лис может рассчитывать как на свою личную армию.
– Даже так? Но, Уинстон, это всего лишь частности. Роммель приказал, войска выдвинулись, что-то обеспечили – это все технические детали. Меня же привлекли два момента. Русские – это понятно, а итальянцы тут при чем? Но об этом чуть позже – прежде обращу внимание на факт, кто пригласил в дело Герделера? Штрелин с Роммелем были знакомы и прежде, Лис вполне мог обратиться к тому, кто олицетворяет всю гражданскую власть на той территории, это логично. А Герделер, совершенно не имеющий отношение к Вюртнбергу и не занимающий официальных постов, как там оказался? А вот тут возникает еще одна примечательная фигура – некто Рудински, доверенное лицо Гиммлера. Именно он был замечен в Италии, как раз во время римских событий принимал самое прямое участие как в охоте на папу, так и, что кажется странным, в его освобождении – точной информации нет, но достоверно известно, что он вернулся в рейх через контролируемую русскими территорию и Швейцарию. Именно он притащил Герделера – после чего Роммель как будто сорвался с цепи! А днем позже Гиммлер оказался вдруг в Голландии и устроил переворот – после того как вюртенбергские заговорщики, не ограничившись фюрером, устроили охоту на всех прочих фигур из верхушки рейха, оказавшихся в их досягаемости. И даже если кого-то не поймали – систему управления государством и армией разрушили и парализовали капитально. О лучшей расчистке игрового поля Гиммлер не мог и мечтать!
– То есть вы считаете Гиммлера главным режиссером этого спектакля?
– Одним из режиссеров. Моя версия, что заговор был многоуровневым. Зейсс-Инкварт действительно замышлял против фюрера. Гиммлер, узнав о том, задумал использовать это в своих целях. Но не учел, что его исполнитель, Рудински, по-видимому оказался адептом «Опус деи». И, не найдя лучшего выхода, подключил русских – сначала к спасению папы, ну а после… Святоши очень злопамятны и умеют мстить! Не зная точно, о чем Пий Двенадцатый договаривался в Москве со Сталиным, могу с высокой степенью вероятности предположить, что одним из пунктов было требование головы его заклятого врага. Тогда в дело включается НКВД вместе с боевиками «Опус деи», те самые итальянцы в составе спецгруппы – не то чтобы папа не доверял русским, но считал обязательным проконтролировать процесс – Рудински летит обрабатывать Роммеля, а Зейсс-Инкварт пребывает в блаженном неведении. В то же время Гиммлер явно что-то знал и к чему-то готовился. Что позволяет предположить с его стороны и более сложную игру.
– Отчего бы не предположить, что тайным адептом был сам Роммель – католик, южанин? Если «служение Господу искупает любой грех» – для публики их адептам дозволяется быть хоть атеистом, хоть даже муллой, – то отчего бы нельзя германским фельдмаршалом?
– Нельзя исключать, Уинстон, но все же маловероятно. Тогда бы он начал активную игру гораздо раньше. И гораздо лучше сыграл бы в Италии, на своем полководческом поле – чтобы защитить Рим от вторжения русских. Не забывайте, что в тот период позиция Ватикана была дружественной нам, а не СССР!
– Выходит, мы сами сыграли против себя, затеяв план? И теперь именно по нашей вине папа резко сменил ориентацию?
– Уинстон, я предупреждал о том еще тогда. Нельзя было недооценивать разведку Святого Престола – более старшую и опытную, чем СИС. Один человек, этот Рудински, на нужном месте, в нужное время – и все полетело коту под хвост! И вы можете поручиться, что и у нас абсолютно надежные, доверенные люди на деле не являются тайными адептами, готовыми выполнить любой приказ, когда он поступит? Абсолютно не думая о себе – ведь погибшим будет гарантирован рай, ну а отказавшиеся губят свою душу. Совсем как у Горного Старца с его ассасинами – только он и мечтать не мог о таком размахе и технической мощи!
– Почему бы мне, Бэзил, не подозревать тогда и вас? Хотя вы ведь тоже тогда поддержали меня – своим аналитическим умом. Так что гнев Господень, карающий всех причастных, страшен и для вас тоже.
– Уинстон, насколько я знаком с предметом… Сейчас все ж не Средневековье, и за покушение на себя, в нарушение Вестфальских установлений (да, тех самых, семнадцатого века, заключенных сразу после Тридцатилетней войны), Святой Престол может потребовать политической крови виновника. Причем не будет иметь значения, чужими руками или собственными было оное деяние совершено – все ведь все понимают! Но при этом церковь не станет сама разрушать этот фундамент – так что вам, Уинстон, при самом максимальном гневе святош, грозит всего лишь немедленная отставка без возможности занятия в будущем любых постов в правительстве. А вот я, скорее всего, окажусь жертвой автомобильной катастрофы или тихо умру от сердечного приступа. Нам остается лишь молиться, чтобы наша подлинная роль осталась для Ватикана неизвестной. И исходить из факта, что пока Советы и Римская церковь выступают единым фронтом – проводя свою политику. Ведь нам тоже до сих пор не предъявили никаких условий?
– Эта игра будет очень тяжела для Британии, друг мой. Черные захватили почти все пространство доски – то, что после будет подлежать разделу меж победителями. Вот последний, самый свежий отчет о положении на фронтах, можете прочесть. Если коротко: русские не теряли времени, вместе с их новым союзником Лисом Роммелем. Можно считать, что вся Бавария, Баден и Вюртенберг под их контролем. Если там и остались очажки сопротивления, то их скоро раздавят, сомнения нет. Вчера русские взяли Франкфурт-на-Майне, сегодня Гамбург и Ганновер и, скорее всего, завтра падут Бремен и Киль, ганноверское правительство неизвестно где. Подлинной катастрофой для немцев стало то, что у них просто нет войск на новую линию фронта поперек Германии, чтобы отсечь взбунтовавшийся Юг! И в армии резко выросло дезертирство и упал боевой дух – как в конце той войны, когда их дивизии уже не хотели сражаться. Я говорю сейчас про вермахт, а не СС. Что творится в середине, в треугольнике Дортмунд – Кельн – Кассель, даже сказать затрудняюсь, какая-то жуткая чересполосица, туда вломились русские вместе с их новоиспеченными союзниками, причем часть немецких войск там предпочла сложить оружие или даже присоединиться к Сражающейся Германии. В то же время достаточно много и таких, кто с боями пробивается на запад, в Голландию или к нам.
– Мы давали гуннам какие-то обязательства?
– Конечно же нет! Ими движет лишь чувство европейской солидарности перед угрозой варваров-славян. И мы мало чем можем помочь этим несчастным – лишь разместить в своих лагерях тех, кто добежал. Сталин категорически предупредил нас и янки, чтобы ни в коем случае не заходили за Рейн, «во избежание ошибок опознавания», из чего следует, что все восточнее он уже категорически считает своим. А наш Западный фронт пока без изменений – в нашей полосе все еще идут переговоры с «голландским» правительством. Вроде Гиммлер уже склоняется к капитуляции, ну а в американской зоне фронт встал по линии Седан – Верден – Мец, у немцев остаются Эльзас с Лотарингией, куда успел отойти Шернер, и Люксембург с юго-востоком Бельгии. Шернер пока сдаваться не спешит, и правильно делает, у французов к нему счет лишь чуть меньше, чем к Достлеру, – но после отступления от Парижа у него сил, а особенно техники, не хватит, даже чтобы Роммеля атаковать, лишь сидеть в обороне на занимаемых позициях. Но и американцы просят оперативную паузу, чтобы тылы подтянуть, они от Руана без остановки шли, и к наступлению будут готовы не раньше 1 мая, только Паттон проявляет активность. Зато в Эльзас от Нанси лезет де Голль, опять путаясь под ногами у янки. В Италии русские тоже двинулись вперед, Рим пока не взяли, но вряд ли Достлер продержится. А Кессельринг из Палермо уже открыто умоляет: «Спасите, кто-нибудь, возьмите меня в плен». Что будет с Достлером, когда он попадет в руки святош или русских, что одно и то же, даже представить страшно – персонально для него могут вспомнить и про аутодафе! В Норвегии все тихо, русские как заняли Тронхейм, так на юг и не идут, любезно уступают нам. Еще датчане вышли на связь с нашим послом в Швеции и заверяют, что не имеют никакого отношения к Еврорейху, договор с которым полгода назад был принужден грубой силой, и спрашивают, что им делать, чтобы считаться не враждебной страной, а жертвой немецкой агрессии. Это всё.
– Что ж, Уинстон, наша задача – прибрать все, что осталось, куда русские не успели еще дотянуться. Как я понял, главная проблема тут Гиммлер с его неуступчивостью. Так дайте ему любые гарантии, обещайте этому мерзавцу все, что он хочет – а вешать будем потом! Думаю, что по отношению к этой персоне – никто в мире после не возмутится нарушением любых самых священных клятв и самых незыблемых подписанных обязательств. Если только…
– Договаривайте, Бэзил. Я уже ничему не удивлюсь и не огорчусь.
– А если Рудински работал не на папу, а все же на Гиммлера? Который, в отличие от Геббельса, сам является довольно беспринципной фигурой. Решившей, что падение Германии – это пустяк в сравнении со спасением собственной шкуры? Тогда вся ситуация с заговором – это не более чем расчистка поля, а голова фюрера – брошенный русским аванс. И этот мерзавец сейчас выбирает, к кому склониться – и если мы нажмем, то он просто перекинется к русским, вместе с Голландией, черт побери!
– Дьявол! Мы не готовы пока наступать немедленно на голландском фронте! И если вы правы, то нет никакой гарантии, что завтра же перед нами не окажутся уже русские войска!
– Тут, Уинстон, я бы советовал напрячь парней из СИС, чтобы они установили истину. И не забывать про свое на других театрах. Например, Мальту надо срочно брать, пока американцы не подсуетились – а то ведь у них хватит наглости забыть ее нам вернуть, если займут сами первыми! И Гибралтар, где пока еще сидят гунны – мы не можем больше ждать, пока у них кончится провизия и они сдадутся сами! И Данию тоже – сразу после Голландии. Да, и левый берег Рейна – кстати, вы хотите отдать его французам?
– Бэзил, я так понимаю, ваш вопрос риторический? После того, как весь мир посмеялся над инцидентом на московском параде пленных. И слов Сталина: «Кто назовет хотя бы одну победу французского оружия в этой войне?» Если де Голль хотя бы заикнется мне о «компенсации за страдания Франции», я отвечу ему то же самое, что Клемансо сказал итальянцам в Версале!
– Но и Свободная Германия в столь урезанном виде выглядит несолидно.
– А кто говорит о Германии? Если есть Великое герцогство Люксембург, так отчего не быть независимому герцогству Пфальц? Или республике – если мы герцога не найдем. Так же и Западная Рейн-Вестфалия… а впрочем, название тоже нетрудно придумать. И вообще, будем настаивать на разделении страны-агрессора на отдельные провинции – это ведь естественное состояние германской нации, в коем она пребывала со времен римлян до Бисмарка, всего семьдесят лет назад!
– То есть, Уинстон, мне уже продумать, что мы потребуем от русских на будущем «Версале»?
– Именно так, Бэзил! И запомни мои слова – чувствую, что эта конференция станет куда более страшной битвой, чем Эль-Аламейн и Сталинград!
«И моей лебединой песней, – подумал Черчилль, – если все же удастся по итогу получить для Британии мир лучше довоенного. И отбросить в естественные пределы зарвавшихся русских! Костьми лягу – но сделаю так!»

Подполковник Цветаев Максим Петрович, 56-й гвардейский Зееловский самоходно-артиллерийский полк. Берлин, 29 апреля 1944 года 
Ну вот, мы в Берлине! Дошли наконец!
А в остальном сплошные минусы. Бой в городе – это проклятие для танка, а тем более для самоходки: пушку не развернуть, пулемета нет, и вынос ствола вперед намного больше, только и смотришь, как в переулок вписаться. Зато из каждой подворотни может стрельнуть фаустник, тут им раздолье, в отличие от поля. И боковые переулочки опасны – запросто могут оттуда, из артиллерийской засады, влепить в борт! Короче, без пехоты, причем обученной взаимодействовать с броней, нам в городе нечего делать, кроме как геройски гореть!
Но были мы в городе нужны! Уж больно хорошо немцы подготовились, тут во многих домах оборудованы долговременные огневые точки, с бетонными или броневыми колпаками, и баррикады из цельных бетонных блоков, и пушки, на прямую наводку выдвинутые. Танков в самом Берлине было на удивление мало – а вот пушек, зениток и самоходок, как грязи! Калибр 128, причем не только зенитки, но и тяжелые противотанковые, на нормальном лафете, две станины, два колеса. И, опять же, за укрытием, лишь ствол наружу – не город, а сплошной укрепрайон! И вот тут мы были нашей пехоте гораздо более полезны, чем танки – наш калибр сто двадцать два любой дот выносит одним попаданием! Тактика была давно отработана – двигаемся по улице побатарейно, или даже повзводно, и при каждой батарее рота пехоты – один взвод по улице впереди, к стенам прижимаясь, и взвод слева, взвод справа, двигаются дворами, позади самоходок бэтээры, пулеметами обвешанные, на них в первую очередь крупняки ДШК ставили, а не на самоходки, в бою у заряжающего своей работы хватает, чем из верхнего люка высунувшись стрелять, а ПВО на марше колонны свою актуальность утратило, давно мы немцев в небе и не видели. Ну и совсем позади минометчики, а если «тюльпан», один или два, то совсем хорошо!
Гладко на бумаге. И отлично работало в маленьких городках (или это деревни в Европе так выглядят?), где дома двух-, ну трехэтажные, не слишком большие, и дворами легко пройти можно, на крайний случай все эти сараи и заборы гусеницами снося. Так и в Берлине предместья прошли мы, не сильно и устав. А ближе к центру, где настоящий каменный город, многоэтажные дома с дворами-колодцами, вплотную друг к другу, и улицы петляют и сходятся, да еще каналы и набережные, и не всякий мост наш вес выдержит… И как во всем этом лабиринте полком как единым целым управлять и с соседями взаимодействовать? Хорошо, у пехоты рации «шитики» сейчас даже в ротах по две штуки. И о позывных сговорено, слышу я и своих всех, и соседей. Но все равно, частью в городском бою управлять – это искусство! Мы уже привычные, а вот как в самом начале было?
И снайперы повсюду, черт бы их побрал! Эти дома хрен быстро проверишь, все их квартиры, подвалы и чердаки! Тем более что фрицы, замечено, часто в гражданском воюют – очень удобно, оружие спрятал, и «их бин мирный житель». А из окон стреляют – и иногда довольно метко. Как людей жаль: Победа уже скоро, и похоронки писать?
Ну и жестокостью приходилось, куда деться? Кого ловили в штатском, но с оружием – к стенке, без разбирательства! А еще, помню, на Зееловском плацдарме довелось мне говорить с одним из разведки, имя у него было странное – Брюс, или позывной такой? И он сказал, как верфольфов узнать можно. Нет, не только по татуировке группы крови, не все же у них СС – а по характерному синяку на плече, благо немецкая винтовка «лягается» гораздо сильнее нашей трехлинейки. Интересно, что после я это в наставлениях увидел, когда Берлин уже пал. А тогда просто приказал мотострелкам немцев раздевать и плечо смотреть: синяк – значит, ясно, кто ты! Есть возможность в тыл отправить, тогда пусть с тобой особый отдел разбирается, ну а нет – по обстановке, обычно до ближайшей стены.
Два раза наступали «прорывом» – на скорости, проскочить и занять удобное место и держаться там, пока наши не подойдут. А чаще – медленно и неумолимо, зачищая территорию, квартал за кварталом. За два дня потеряли семь машин из двадцати – одну Тимофеич обещал восстановить, три оттащили в рембат, две сгорели, и одну вытащить так и не смогли, уж больно место было поганое и простреливалось насквозь! Но опять же, благословение «святого полка» – ни один экипаж полностью не погиб, даже из тех самоходок, что сожгли. До того дня.
Зато трофеями прибарахлились. Немецкие самоходки, с какими мы у Нойлевина на Одере дрались – убожество полное, на легкое шасси с противопульной броней поставлена сверхмощная пушка от «королевского тигра», даже без башни, лишь со щитом, расчет в бою с земли работает. И расчет легко выбивается минометами или близко подошедшей пехотой. Две штуки и подобрали, фрицев перебили, машины в порядке – решили, что держать их во второй линии вполне сойдет, и два ствола лишних точно не помешают, экипажи на них нашлись из «безлошадных», снарядов на разбитой немецкой зенитной батарее набрали целый грузовик.
Одним из таких безлошадных наш Скляр оказался, из первой батареи. Как на Днепре когда-то на «тигре» катался, так теперь на «безбашенной». И ведь отличился, когда на нас «горынычи» полезли откуда-то сбоку! Танки, ну прямо привет из прошлой войны: кино помню, «Мы из Кронштадта», там английский танк был такой. А Скляр сказал, что как в «Индиане Джонсе» – нет, там я помню, танк резво так бегал, а эти едва ползли. Зато как пыхнет огнем, с трех сторон сразу – и наша пехота как-то вмиг с улицы пропала, во дворы – гранату не добросить, из РПГ не достать, а сжечь может запросто! Зато Скляр первым успел. Пушку развернул и вмазал. И «горыныч» трехголовый просто лопнул, как огненный пузырь – во всю ширину улицы пламя, и дым до небес! Тут и наши самоходки стали стрелять, еще двух сожгли, даже не выскочил вроде никто, один уполз, за дымом спрятавшись. После пехотинцы из Шестидесятой мотострелковой (которых мы поддерживали) рассказали, что в городе и против пехоты это самый опасный зверь, гораздо страшнее «пантеры» – только сзади его взять и можно, спереди и с боков он жжет все, и близко не подойти, ему и пехотное прикрытие не нужно. А броня у него совсем никакая, и пушка слабая, и подвижность тьфу, гусеницы корпус охватывают, движок для его веса явно слаб. Но против одной лишь пехоты – зверь!
А вот под конец и мы нарвались. Площадь там была, к ней улицы лучами, а с той стороны он и стоял – «Маус», мы такой в феврале под Зееловом видели, один лишь раз. Ваня Литвин первым сгорел, машина номер четыре, из первой батареи. Затем Саша Симоненко, «единичка» из второй, боекомплект рванул, весь экипаж в рай, не помогло и святое благословение. У Коли Капустина, «тройки» из второй, гусеницу перебило, чуток промазал фриц. Хорошо, ребята сообразили, выскочить успели и за угол, до того как следующим снарядом «Маус» самоходку разнес. Причем сам немец от нас три или даже четыре снаряда получил точно, «королю» бы хватило – а этот стоит и стреляет! И «тюльпана» под рукой нет, из которого эту «мышь» проклятую тогда у Зеелова достали!
Успели назад в улицы оттянуться. Положение патовое. Немец там один, нас четверо – все, что от двух батарей осталось, еще мой командирский Т-54, пара немецких вундервафель, пять «скаутов», которые не в счет, и неполная рота пехоты. И у немца там поддержка есть – в крайний дом пробравшись, заметили кроме «Мыша», еще один танк «четверку», три «штуга» и до роты пехоты – ну, это несерьезно. Сейчас третья и четвертая батареи подойдут, станет нас девять СУ-122 и мой танк. Хотя лучше в обход отправить, чтобы могли немца в борт бить! Радирую, они подтверждают, ждем. Через полчаса докладывают, вышли на позицию.
– Отчего так долго?
– Так бой вели, еще одну машину потеряли.
– Еще одну, блин?!
– Да ничего серьезного, ленивец разбило и гусеницу перебило, экипаж весь цел.
Докладываю обстановку в штаб корпуса, слышу матюги. Надо вперед продвинуться, иначе фланг соседей слева подставляем. Значит, начинаем концерт. «Мышь» – зверь опасный, вот только башня у него крутится еще медленнее, чем у «тигра». С наблюдательного пункта докладывают:
– «Мышь» нас караулит, пушку повернул. Дуб-три, четыре, начинайте!
– Дуб, я Дуб-четыре, вижу только башню, корпус скрыт.
Ну, пошла потеха! Третьей и Четвертой было приказано не геройствовать, как только немец на них развернет ствол и станет «крестить», то немедленно рвать назад, в укрытие. Максимальная скорострельность – а вы попробуйте с двадцатипятикилограммовым снарядом, и еще гильза раздельного заряжания пятнадцать кило! Первый выстрел можно зарядить заранее, а вот второй дашь секунд через двадцать, хоть расшибись. Немец за это время уже успеет развернуть пушку, да еще и мелочь с той стороны стреляет, не смертельно, в лоб нас им не пробить, но работать мешает.
Бьем в восемь стволов, в лоб и справа. Результат пока нулевой. Зато кто-то угостил немецкую «четверку», горит хорошо! И один из «штугов» готов! Я тоже выдвигаюсь, прячась за горящей самоходкой – получи, фашист, и мои восемьдесят пять! Да когда ж ты сдохнешь, только на моих глазах три попадания!
– Дуб-четыре, черт тебя возьми, я же сказал, назад!
Увлеклись, бьют без перерыва! Немец разворачивает башню уже на нас, у меня только злость. Да сколько в тебя всадить, тут дистанция пятьсот, даже мой калибр «тигра» бы взял точно, а «короля» очень вероятно, у немцев под конец броня были очень паршивая, кололась, как стекло!
А ведь достали мы его! Дымок вроде пошел и пропал, а башня так и застыла. После оказалось, снаряд, то ли мой 85-й, то ли 88-й Скляра, рикошетом от нижней части маски пушки ударил в корпус. Пробитие, пожар движка (потушен автоматическими огнетушителями, но «Мышь» обездвижен, плюс башня поворачивается только на том, что в аккумуляторах). И почти сразу же наш сто двадцать два ударил прямо в орудийное «рыло», общее для двух стволов, выведя их из строя. Двух «штугов» и пару «ганомагов» вынесли уже походя, не напрягаясь. Переходим на фугасы, и немецкая пехота, оказавшись под перекрестными огнем и потеряв всю приданную броню, предпочитает не геройствовать, откатывается назад.
Рвем через площадь. Откуда-то справа выкатываются машины третьей и четвертой батарей. На минуту останавливаюсь рядом с «Мышью», выглядит танк ну очень внушительно, и ведь так и не горит, и видимых повреждений не видно, хотя вся броня исклевана следами попаданий, и похоже, не только за этот бой. А люки закрыты – экипаж еще там?
Уже наши пехотинцы лезут на танк, завешивают приборы наблюдения плащ-палатками. Двое караулят люки, кто-то бежит к моему Т-54 одолжить ведро солярки.
Зря потратили горючку. Потому что немцы, наконец учуяв запах и сообразив, что для них конкретно сейчас запахнет паленым, наконец открывают люки и выползают наружу. Все контуженные, но никто не ранен. При последующем осмотре у этого экземпляра танка броня оказалась на уровне – ни одного откола. И двести десять миллиметров на башне, со всех сторон, под рациональным углом наклона! Неудивительно, что держал наш калибр с пятисот метров!
А у нас – шесть похоронок только среди экипажей, и пехоте досталось. Немцы в Берлине через три дня капитулировали, второго мая! Чуть-чуть людям не повезло дожить!
Знамя на Рейхстаге без нас поднимали. И Имперскую канцелярию тоже брали не мы. Жалко, Геббельс яд принять успел – а то бы и его хорошо для коллекции, к Гитлеру и Герингу, для суда.
А вот «огненный дом» в день последний я видел и не забуду никогда. Страшно, когда экипаж в машине заживо горит – но это было куда страшнее. Фашисты под конец своих уже не щадили – Геббельс приказал берлинское метро затопить, вместе с укрывшимися там ранеными и гражданскими. Вот оно – звериное лицо фашизма!
После, в Китае, я насмотрелся, что американцы творят. Те, кто нам на Рейне улыбались: «Френдс!» Как товарищ Сталин сказал, сначала на нас Гитлера натравили, а не вышло, так сами прикидывали, как бы напасть. А до того весь мир под себя подгребали – негров, индусов, китайцев, кто пытался освободиться от колониального ярма – ведь не закончилась война со взятием Берлина и капитуляцией Германии, продолжалась по далеким странам еще долго. Продолжение этой войны – или уже первые выстрелы следующей, вроде того как были Испания и Халхин-Гол?
Так не взыщите – после этой войны нас уже ничем не напугаешь. Самая страшная война, какую до того мир знал – и мы в ней победили! Война нас сделала по-настоящему единым, советским народом – не русским, а советским, где нет разницы, кто ты: русский, белорус, украинец, казах, узбек, татарин. А кто скажет, есть избранный народ, а все прочие для него грязь, удобрение – тот фашист! И без разницы, в каком виде он на этот раз вылезет, в американском обличье – или хоть в украинской вышиванке. Фашистов надо уничтожать – больше с ними делать абсолютно нечего!
Снова фашисты где-то вылезли? Бронебойным – заряжай!

Младший сержант Степанюк Алексей Сидорович. Что было в Берлине, 1 мая 1944 года 
Ну вот, войне конец. По радио передали, наши Гитлера в плен взяли, недалеко он из Берлина убежать успел! А мы последнюю фашистскую шваль вычищаем, самых упертых, кто по своей воле в Берлине остался, за свою фашистскую веру насмерть стоять. Были и у них идейные, как нам товарищ политрук говорил – оттого и война такая долгая и страшная получилась. Но наша идея сильней была всегда – а теперь у нас и оружие лучше, и воевать научились. Так что скоро уже и последним фашистам конец!
Первый зубец на петлицы я перед Одером получил. Когда войска пополняли, сержант наш стал замкомвзвода, ну а меня на его место. Воюю со Сталинграда, особых подвигов не совершил пока, но и грехов не имею. Фрицев на моем счету десятка три наберется точно, это про кого с гарантией уверен, что мои и насмерть, ну а сколько всего, бог сочтет – в бою ведь не всегда различишь, я не снайпер, чтобы персональный учет вести. Воевал по чести и совести – с чем домой и приду. И даже ранен всерьез не был, вот везло как-то!
Хотя смерть всегда рядом. Вчера вот мог ее от кирпича принять! Идем, как обычно, цепочкой вдоль стены – за нами пара танков и броневики, для уличного боя незаменимы – крупнокалиберный пулемет на окна смотрит вверх, нас прикрыть, а то у фрицев тут снайперов развелось немерено! Хотя какие это снайперы, так, обычная пехота – высунет ствол из окна, стрельнет и спрячется! Может и пулемет, особенно если дом расположен удачно, на перекрестке или по краю площади – но это уже танкистов забота, вторую очередь обычно дать уже не успевает. Но все равно потери несем, во втором взводе так троих сразу убило и троих ранило – шли как положено, и вдруг граната с верхнего этажа, им под ноги, где тут на тротуаре укроешься? Так что увидев в окне хоть какое шевеление, ДШК бронетранспортера бьет туда не медля. Вот и тогда врезал, кирпичи полетели, обломками, нам на головы! Едва успели к стене прижаться, и то мелкий осколок ощутимо по каске врезал, а целых полкирпича рядом в асфальт, а ведь убило бы, если попало! После пулеметчик оправдывался, что лучше уж кирпичи, чем граната.
Фрицы здесь бьются ну совершенно по-разному: за тот дом на круглой площади – вот язык сломаешь, что за немецкие названия! – такая драка была, прямо как в Сталинграде, даже до рукопашной дошло в один момент. Или снайпер, на этот раз настоящий, нас целых четверть часа один держал, пятеро убитых и раненых у нас от него было – пока отделение из второго взвода дворами обошло, в тот подъезд забежало – и через пару минут вылетел еще живой фриц из окна с четвертого этажа, головой вниз на асфальт. Его винтовку с оптикой наш взводный после нашему «старшему стрелку» Рощину вручил – все лучше, чем мосинка с диоптром. А нередко было, что фрицы откровенно слабоваты оказывались – видим, что мы обходим, сразу удирают. Хотя такого, чтобы чуть что, и хенде хох, это у фрицев я лишь под самый конец видел, в первые дни они нам так не сдавались.
Нам говорили, что в Берлине целых четыре или пять дивизий предателей, власовцев и бандеровцев – продавшихся настолько, что за Гитлера будут драться до конца. Причем много и таких, кто специально подготовлен для шпионажа и диверсий в нашем тылу – потому бдительность постоянно! Те, кто надо, бдят – но и всем прочим тоже не зевать! Ну и как мы должны были узнать, шпион или нет – мы же пехота, а не особисты, хитрым штучкам не обучены!
Вчера и вышло. Иду, ну почти что в расположении части – то есть по какой-то там штрассе, мы, кто не на самой передовой, там и устроились временно. Хоть землянки не надо рыть, и то хорошо! До передовой с полкилометра, но отсюда не видно, дома удачно закрывают, разве что мина может прилететь, так что лучше перемещаться от подворотни к подворотне. Время уже под вечер, тепло. И четверо навстречу, по виду наши. И вот что-то мне глаз кольнуло, какая-то неправильность. Смотрю на них задумчиво – первая мелочь, но цепляющая, что они посреди улицы топают. Немец, как я сказал, огрызается еще иногда, минометный обстрел редко, но случается, да и привычка от боя осталась – ну не ходили мы так вблизи передовой, а через улицу быстрым шагом, высмотрев уже подворотню на той стороне, куда нырнуть, вой мины услышав. И что это они с полной выкладкой идут, с подсумками и вещмешками?
Старший их, кто впереди шел, тоже увидел, как я смотрю, ко мне повернулся, закурить попросил. Я его, а заодно и остальных, успел рассмотреть внимательно.
– Некурящий я, – отвечаю, – а вы, случайно, не в «хозяйство тринадцать-четыре» идете?
– Нет, – отвечает, – полковая разведка мы. Бывай, пехота.
И дальше идут. От меня отошли шагов на десять, у меня уже АК в руках, предохранитель вниз до упора со щелчком – эти дернулись, но поздно, всех их положу, если что!
– Стоять, суки!
И короткую очередь в воздух. Позже уже сообразил – повезло мне, что в своем расположении был, в чужом подразделении еще неизвестно бы как повернулось – а в своей роте, и даже батальоне меня знали очень хорошо, второй год служу – так что когда повыскакивали на шум, то сразу поняли, кто свой, а кто чужой. Те права качать пытались – но и взводный наш, и другие «старички» быстро рассмотрели то же, что и я. Разоружили мы этих субчиков, мордами вниз положили в соседнем дворе, послали за особистами.
Как я понял, что это не наши? Так на фронте уставной внешний вид никогда не соблюдается до мелочей, отклонений куча. Но лишь постороннему кажется, что в этом полный произвол! Считайте.
У двоих из четверых разгрузочных жилетов не было! Хотя это, строго говоря, вещь к ношению не обязательная, при полной выкладке надевают всегда, хотя в уставе про то ничего не сказано. А около передовой тем более – и всякое железо в карманы пихают, авось от осколка убережет.
У тех, кто без разгрузок, гимнастерки были хорошо видны. Форму лишь на моей памяти меняли дважды – я еще застал довоенного образца, отложной воротник под петлицы и два нагрудных кармана. Когда ввели погоны, то воротник стал стоячим – но эта форма оказалась неудачной, поскольку и петлицы для боевых подразделений не отменили – и уже с весны сорок третьего воротник снова стал отложным, но карман на груди лишь один, слева. При том, что не всегда все успевали заменить, да и у фронтовиков была распространена вера в «счастливые гимнастерки, в которой меня не убьют» – даже сейчас увидеть можно все, что угодно: и первую, и вторую, и третью. Так у этих была именно самая первая, с двумя карманами – и новая, почти не изношенная! Чего быть никак не могло!
И уж погоны при ней, это тоже… Считалось, по уставу, что петлицы для ношения по-боевому, когда погоны под разгрузочным жилетом или бронекирасой (у штурмовиков-«бронегрызов») не видны – а погоны по-парадному и повседневному. Но вот откуда-то пошло у фронтовиков – категорически на боевую форму погоны не пришивать! Всем, кто «разгрузку» носит – пехота, а также саперы, связисты (кто тоже на передовой бывает), артиллеристы ПТО. У танкистов, артиллеристов тяжелых, зенитчиков – погоны, но без петлиц. Пришить одновременно и погоны и петлицы с сержантской «пилой» мог лишь какой-нибудь тыловой писарь или хозяйственник – но никак не полковая разведка, они-то всегда себя ставят как «фронтовики среди фронтовиков».
У старшего сапоги были не кирзовые, а яловые, офицерские, и тоже, похоже, довоенного образца. В принципе, заслуженный старшина мог отдельные офицерские вещи носить, на это на фронте сквозь пальцы смотрели – вот только не выдавали таких уже очень давно, и как бы «полковой разведчик» в них по окопам лазал и в немецкий тыл, за три года не сносив?
Оружие. У всех ППШ, причем у двоих с круглым диском! А это на фронте давно уже редкость, больно неудобно набивать. И бывало у них, что конкретный диск лишь к конкретному автомату подходит, а на другом может и заесть. Нет, в пехоте все же могло быть – но у разведчиков? И ни одного АК-42 на группу? И несли оружие по-уставному, «на ремень», причем все! Когда бывалые фронтовики сейчас часто носят «как осназ», или на левом плече, не за спиной, а впереди (а вы попробуйте – так гораздо быстрее изготовиться к бою), или как у меня сейчас было, на шее, но ремень максимально вниз отпустить, так что рука прямо у спуска.
Ну и нет никакого «хозяйства тринадцать-четыре»! И ты не переспросил, а что это за хозяйство такое странное – обычно, говоря «хозяйство», дальше называют фамилию командира, а не номер.
И конечно, разведчиков я видел не раз. И всегда, когда они на передовую приходили, был при них сопровождающий, от нашего подразделения – если только не были те разведчики в том конкретном батальоне или роте уже хорошими знакомыми.
А ведь любой, кто армию видел со стороны, ничего этого бы и не заметил. Даже салабоны из последнего пополнения, в январе-феврале прибывшего, так и не поняли, как я узнал – пока я после им не разъяснил.
Шпионы и оказались. Потому что пока особистов ждали, у одного из этих сдали нервы, и он стал выкрикивать что-то вроде «сталинские холуи», «мы за Россию, но без коммуняк», и даже «не стыдно вам, гады, своих на смерть сдавать!» Взводный приказал «заткнуть этому пасть», я и заткнул – сапогом, с размаха, по роже. Хотя западло это, лежачего бить, даже в кулачных боях «стенка на стенку» – развлекались мы пацанами перед войной – считалось позором. Так ведь людей – а это фашисты! И если русские фашисты – то еще хуже. Значит, вы сознательно наше, самое передовое учение отбросили и Гитлеру служить пошли – и нет по отношению к вам у нас никаких честных правил. Сдохните – и пес с вами!
Звериная у фашизма суть – без крови не может. Когда убивать уже некого – убивают своих. Здесь, в Берлине, насмотрелись мы – на территории, куда только входим, уже расстрелянные под стенами лежат, а нередко и повешенные, на фонарях, на балконах. Эсэсовские трибуналы, за малейшее сомнение, приговор приводили в исполнение немедленно. Немецкий госпиталь помню, где мертвые все – своим же раненым яд вкололи. А затопленное метро в самом конце – сколько народу там погибло? Жалко, что Геббельса живым не удалось взять, чтобы сами немцы ему приговор вынесли! «Если арийская раса не может покорить мир, то она не имеет права жить».
Лежим мы на краю площади. Или это бульвар был, или проспект – в общем, пустое место, по краю деревья торчат, за ними дома. С той стороны стреляют, и сильно – головы не поднять! А чуть поодаль огромное здание, на целый квартал, и все горит! И в доме люди – крики даже сквозь шум боя слышны! И решетки на окнах первого и второго этажей – тюрьма? Там наших сейчас убивают?!
– Там фрицы своих держат, – сказал взводный, – разведка доложила. Тех, кто недостаточно усердно с нами воевал. Сейчас наши танки подойдут, и двинем – не хватало еще лишние похоронки нарабатывать ради немчуры. По мне, чем меньше их останется, тем лучше!
И фрицевские танки по площади ползают – три «горыныча», огнеметных, еще один паленый от нас стоит метрах в ста, удачно его из «рыси» достали. Мы лежим, на пожар смотрим. Дом каменный, а горит внутри, как керосиновый склад – пламя из окон и над крышей! И немецкие танки плюют в окна огнем, еще добавляют! Нам их ничем не взять – для «рыси» и РПГ далеко, артиллерии нет, Т-54 еще вчера три штуки было, вместе с нашей ротой, час назад последний из них «фауст» в борт словил – чем ближе к центру, тем сильнее фрицы сопротивляются, стреляют из каждого окна, из каждой подворотни, из-за каждого угла, и не только ружейно-пулеметным, легких самоходок у немцев много, и зениток тут в каждом сквере натыкано – вон и тут, за деревьями, батарея стояла, ее наши минометами накрыли хорошо. Трупы на площади, особенно у обращенного к нам торца горящего дома. Ворота там, из которых сразу взвод немцев выскочил, как мы подошли – и прямо под наши пулеметы, тут дистанция метров полтораста. Кто назад не заскочил, те так и валяются. Не просто солдаты, эсэс, раз своих не пожалели, поджигатели – ранцевый огнемет вижу у одного из дохлых. На такое взглянуть, и никакой пропаганды не надо – вот они, фашистские зверства, в натуре!
На крыше горящего дома какое-то шевеление – видно плохо из-за пламени и дыма, и дальний от нас конец. И вниз тело летит, затем еще одно, и еще. Сами прыгают, чтобы не сгореть – на асфальт и камни с крыши шестого этажа!
– Лейтенант, точно там наших нет?
– Сказано же, нет – туда Геббельс приказал «недостаточно лояльных» поместить и на работу выгонять.
Ну и хрен с вами, фрицы, – а может, это и не арестанты вовсе, а каратели, кто убежать не успел, мы ведь в ворота кого-то загнали?
И тут на ближней от нас стороне в окне второго этажа кто-то мелкий через решетку протискивается – или его проталкивают? Решетки на окнах – взрослому человеку не пролезть. Там что, дети? Точно, руки наружу, киндера своего пропихнули, если уж самим не спастись. Там высоты метра три – может, и не расшибется? Суки – пулеметная очередь по стене прошлась, один из танков башню развернул, стреляет!
Из того, что в газете после написали, подумать можно, что я сам туда полез, без приказа. А я отвечу – а как же дисциплина? Что за армия, где каждый куда хочу, туда и кручу – нас натаскивали на действия вдвоем, втроем, в составе отделения, взвода. Вбивали, что выйдя из строя, ты ослабляешь общий механизм. И не добежал бы я сто метров по голому простреливаемому месту. И не надо так плохо о людях думать, что из всех у одного меня совесть есть. А другие? Ротный наш, видя такое непотребство, и распорядился – минометчикам дать залп дымовыми и организовать спасение, ну а наш взвод самый правофланговый был, бежать ближе всего. Шестеро нас и рванули – мое отделение, что от него осталось. Где бегом, где пригибаясь – мать честная, тут у стены на воздухе за десять шагов жар невыносимый, как там внутри кто-то еще живой? Киндеров успели выпихнуть троих, еще одного мы на растянутую плащ-палатку принять успели. Кричим снизу – есть там еще, давайте, поймаем!
А наверху лишь огонь из того окна. А дым рассеивается понемногу, хотя минометчики еще постарались. И тут из дыма прямо на нас танк лезет – рыло огнемета вперед торчит, два по бокам. Мы назад, немчиков этих похватали – из четверых мелких один и не шевелится совсем, двое плачут и пищат, только один вроде не пострадал, да разве ребенок быстро бегать может? Дали бы эсэс по нам из пулемета, лежали бы мы там все – но они, по сволочной своей натуре, покуражиться решили, чтобы поближе и сжечь всех! «Горыныч» хоть и медлительный, но все же быстрее ползает, чем человек бежит, а оказаться от него ближе сотни шагов – верная смерть: пыхнет огнем по широкому сектору, и в окопе, и в воронке не укроешься! Бежим, как никогда до того не бегали, я киндера тащу, пуд лишнего веса на плече – и бросить бы, тогда спастись шансов больше, да западло это, чему быть, того не миновать. И не оглянешься, где танк, далеко ли.
И тут рвануло-полыхнуло позади, аж страшно. Это самоходки наши наконец подошли и врезали по фрицам тяжелым калибром, что и «тигра» расшибет. А «горыныч» лишь пехоте опасен, против танков он овца: броня тонкая, пушка слабая, медлительный, зато цистерна с огнесмесью внутри – от прямого попадания вспыхивает, как банка бензина в костре. И пошли наши вперед, еще двух «горынычей» походя расстреляли. И вроде даже еще кого-то из горящего дома спасти сумели – решетку на окне буксирным тросом зацепили и дернули.
Киндер, кого я вынес, девочка оказалась, лет четырех, беленькая, глаза синие. Как зовут, бог весть, я ее санинструктору на руки сдал, и назад. А оказалось, что с самоходчиками, которые «святой полк», знаменитый на весь Первый Белорусский, в этот день корреспондент из Москвы был, он меня вечером уже разыскал, поспрашивал. И вот, статья в «Правде»! И фотография моя на первой полосе. С которой после, как говорят, памятник лепили, что и сейчас в Трептов-парке на горе стоит – бронзовый русский солдат с немецкой девочкой на плече, в другой руке автомат АК. Так я в историю и попал, сам не ожидая.
А тогда после подвели мы к стенке пойманных фрицев, кто убежать не успел. Оказались они и не фрицами вовсе – один на коленях ползал и кричал:
– Я в советском Львове родился, меня заставили!
Другой лишь зыркал зло, как волк, и только один раз проорал:
– Ще не вмерла Украина!
Правильно, что приказ был таких в плен не брать. Выстроили этих бандер, или Бендер (тьфу, их и так, и сяк обзывали) у стенки соседнего дома, и напоследок ротный наш спросил:
– Пошто людей сожгли, ироды?
А самый борзый возьми и ляпни:
– А они сами сгорели! Смерть немецким оккупантам!
Тут ротного прямо перекосило. Единственное цензурное, что он сказал:
– Повесить! Вот на этих деревьях и фонаре. Расстрел для них – много чести!
Так веревок не нашлось, а самоходчики на просьбу одолжить канат – узнав, зачем, послали по очень дальнему адресу. И тут кто-то про огнемет вспомнил, у одного из дохлых фрицев у ворот. А вот интересно, в нем еще заряд остался? Оказалось, есть – опытным путем и установили, на этих бандерах. Подробности – не для печати.
После нас дивизионный прокурор допрашивал – и ротного, за то, что допустил.
– Что за средневековье устроили – вспомнили про аутодафе?
Кончилось все бумагой, что эти недобитки пытались захватить трофейное оружие, а мы отбивались, и под руку огнемет попал. Показания оформили и посоветовали молчать. А может, и сверху команда пришла дела не заводить – не дураки же начальство, чтобы поверить, будто бандеры на нас врукопашную решились, а мы защищались? И рассказы по всему фронту ходили, как наши брали Освенцим – фильм про «обыкновенный фашизм» все смотрели, но своими глазами все это увидеть – совсем другое дело. Так коменданта, которому не повезло сбежать, на кол посадили, грамотно – и эта сволочь сутки подыхала, там в Тувинской добровольческой были те, кто умел. И тоже никого не наказали! После чего возле концлагерей фрицы, даже обычный вермахт, оборону занимать боялись – вдруг наши примут за лагерную охрану? И эти щеневмерлики не люди вовсе, а зверье, которое жить не должно, раз даже детей не жалеет и за собой вины не видит!
А так, к немцам, которые не эсэс и сами сдавались, злобы не было. И не только к немцам – колонну пленных помню, все маленькие, узкоглазые, черноволосые – что, самураи Гитлеру в помощь прислали? Товарищ политрук сказал, что это вьетнамцы, Третий Аннамский полк бывшего Французского Иностранного легиона, который немцы включили в дивизию «Шарлемань» – те, кто уцелел. Говорили нам, что и среди пленных берлинского гарнизона были кроме немцев и голландцы, бельгийцы, французы, датчане – вся Европа объединилась против нас в Еврорейх, и победили мы!
В тот день, 1 мая, в Берлине все как-то сразу и закончилось. Когда Геббельс принял яд, до того приказав всем немцам умереть, фрицы вместо самоубийства стали массово бросать оружие и разбегаться или сдаваться в плен. Кроме эсэсовцев и предателей – с этими у нас разговор был короткий. И никаких «дойче партизан» не было, хотя нас предупреждали насчет «вервольфа», и мы даже после капитуляции долго еще были начеку – слышал, что на западе Германии и было что-то: диверсии, выстрелы из-за угла – но не в Берлине! Может быть, оттого, что здесь немцы успели на своей шкуре узнать, что такое фашизм, в самые последние дни?
Радость была – что скоро домой, наконец. Верили, что мир – надолго.

Генерал Джордж Паттон, командующий Третьей американской армией. В 60 км к западу от Рейна, 3 мая 1944 года 
Я хорошо знаю историю, джентльмены. Война – это продолжение политики, как и политика – это продолжение войны, иными средствами. Когда противник ослабнет настолько, что может стать добычей, напасть – когда же продолжение войны становится слишком дорогостоящим, предлагать мир «лучше довоенного». Естественно, для нас. И продолжать ослаблять врага – торговлей, дипломатией, да хоть «огненной водой» или зараженным тряпьем в подарок. А после снова напасть.
В своей лиге мы уже чемпионы – надо выйти в высшую, всемирную. Пока с этим плохо – у нас в активе разве что выигранный матч с Испанией, далеко не фаворитом, полвека назад. Но мы быстро учимся – когда корсиканский предтеча фюрера первый «Еврорейх» хотел основать, нас было всего тринадцать штатов на Восточном побережье, и меньше чем через столетие мы уже объявили «доктрину Монро» на половину земного шара! А после этой войны останутся лишь три силы: мы, кузены и русские – япошек мы все вместе непременно дожмем. Ну а потом, простите, ничего личного – хозяин в мире должен быть один! Совсем не обязательно всех завоевывать в новый Амерорейх – и наши либертианцы не поймут, и неэффективно. Достаточно, если все прочие игроки будут нам свою прибыль отдавать, как всемирному казино – ну а свои проблемы суверенно решают сами.
Вот только где выгода Америке от этой войны – если все плоды в Европе соберут русские и британцы? Потому – вперед, американская кавалерия! Все кавалерийские дивизии давно уже на танках, но названия остались, не одним же британцам традиции хранить! Ну и гонор перед «молодыми» танковыми дивизиями, славного боевого прошлого не имевшими. Как «дивизия Кастера», семьдесят лет назад рубившего в капусту бунтующих краснокожих, сейчас браво давит гусеницами «шерманов» этот говенный Еврорейх.
Наше наступление началось 30 апреля. Мец, Нанси – исторические места, здесь пруссаки разбили армию Мак-Магона, в те же годы, когда у нас Кастер усмирял восставших шайенов и сиу. Теперь здесь проходила американская армия на восток – посмотрим, как у немцев, чемпионов мировой лиги в военном искусстве, выйдет сейчас сыграть против крутых американских парней! Двенадцатый и Шестнадцатый армейские корпуса, легко сбив слабые немецкие заслоны, ворвались на территорию Германии, где никогда еще не ступал сапог американского (и британского!) солдата. В небе было тесно от наших самолетов – а люфтваффе не появлялись вообще. Местность была похожа на наш Средний Запад – леса и поля среди холмов и невысоких гор, подходящая для обороны – но никаких военных приготовлений мы не заметили, не было ни позиций, занятых войсками, ни минных полей, ни подготовленных к взрыву мостов. Тем более 82-я десантная, сброшенная одновременно с началом нашего наступления, успешно захватила железнодорожный и шоссейные мосты через Саар, у города Диллинген – что открывало перед нами путь на Нойль-Кирхинген и дальше на Кайзерслаутен. Это было индустриальное сердце Германии – заводы, угольные шахты, и мы занимали это практически без боя! Севернее нас, в Трире, отделенном от нас горами Шварцвальдер, занимал позиции 58-й немецкий корпус, но мы не опасались его контрудара – зная, что после отступления из Франции у немцев выбита почти вся техника и большие проблемы с горючим. К югу от нас держали оборону спешенные парашютисты – храбрые солдаты, но без бронетехники и тяжелой артиллерии и маломобильные.
Мы очень опасались нападений «вервольфа», предполагая это чем-то похожим на русских партизан, о которых недавно смотрели русский же фильм той же студии, что подарила миру «Индиану Джонса». Потому гражданским немцам было небезопасно смотреть на прохождение наших колонн, как и находиться в высоких зданиях, пригодных для снайперов и корректировщиков – еще французы жаловались, что по пути движения американских войск не остается ни одной нерасстрелянной церкви с колокольней, но жизнь наших солдат дороже! Однако никаких инцидентов не случилось, и наибольшие трудности были организовать движение колонн, чтобы не возникало беспорядка. Немцы умеют строить отличные автострады, ничем не хуже, чем у нас в Штатах, – но даже они не могли вместить огромного количества боевых и транспортных машин двух наших корпусов. Этот вид вызывал у меня не только восхищение, но и страх – если у немцев за холмами стоит артиллерия, будет бойня. Успокаивало лишь, что весь маршрут нашего движения плотно прикрывался авиацией, отслеживающей заранее любую вражескую активность впереди. Несколько раз «тандерболты» наносили удар по местам, показавшимся подозрительными. Если при этом был нанесен ущерб немецкой гражданской собственности – что делать, война!
В Кайзерслаутерн нас не впустили. Командир разведывательного отряда доложил, что встретил русских, они перекрыли дорогу и утверждают, что дальше уже начинается их территория. Сначала русских был десяток солдат во главе с лейтенантом, но когда я подъехал, в сопровождении штаба и охраны, то увидел не меньше батальона русской мотопехоты, выдвинувшейся со стороны города. Последовал мой напряженный разговор с русским офицером в чине майора или капитана, – по его словам, эти русские были передовым отрядом танкового корпуса, только что занявшего Кайзерслаутерн и в настоящий момент принимающего капитуляцию гарнизона. На мои возражения, что Сталин назвал зоной русских интересов лишь правый берег Рейна, русский ответил, что нас лишь предупреждали о невхождении туда, но ничего не говорилось о будущей границе зон оккупации.
– Военная необходимость, господин генерал. Когда мы вошли в Мангейм, то не увидели на другом берегу союзных войск – зато там были немцы, которых никак нельзя было оставить неразоруженными. Если бы вы были чуть быстрее, то избавили бы нас от этого труда.
А в это время мои солдаты с радостью общались с русскими, чему мало мешал даже языковый барьер – фотографировались, обменивались сувенирами. Меня удивило, что если наши американские парни были все молодые, сытые и здоровые, «железные парни Метца», как звали солдат нашей 95-й пехотной дивизии, то у русских довольно много было людей старшего возраста, имевших совсем не воинственный вид – однако же именно они прошли две трети Европы, от Волги до Рейна. Это было несправедливо по отношению к Америке! Я связался с высшим командованием и с разочарованием получил категорический приказ с русскими в конфликт не вступать!
Свидетельствую, что случившееся было следствием предательства Роммеля, сумевшего привлечь на свою сторону и генерала Штудента, отдавшего соответствующий приказ 1-й и 4-й парашютным дивизиям (последняя из которых как раз и была ответственна за Кайзерслаутерн, Людвигсхавен и Мангейм). В итоге, в полосе Третьей американской армии линия между зонами оккупации прошла от Рейна по рекам Наэ, Глан, Лаутер, дальше по горам Пфарцервальд до французской границы; севернее же русские, еще 1 мая взяв Висбаден и Бонн, также продвинулись от Рейна на запад – в итоге, результатом нашего отчаянного наступления стало лишь занятие крохотного участка Германии от Саарбрюкена до Трира (еще севернее, от Аахена до Кобленца, удалось продвинуться Первой армии). И это была вся американская оккупационная зона в собственно Германии, не считая Эльзас-Лотарингии – после оставленная нами в обмен на уход русских с юга Франции и из восточных провинций Нидерландов!
Но я никогда не забуду позорную картину, как поток американской военной мощи останавливается на дороге перед русским шлагбаумом, за которым горстка советских солдат, совершенно не грозного вида.
Может быть, мы, американцы, и не имели европейского военного опыта – но мы очень быстро учились. И я никогда не отрекусь от своих слов, позже сказанных мной в Париже генералу Эйзенхауэру в присутствии многих достойных свидетелей.
Если бы мне был отдан приказ, я бы, с моей великолепной армией, взялся пройти за полгода от Рейна до Москвы – сделав то, что не удалось проклятому неудачнику Гитлеру!
Если бы мне тогда был отдан приказ.

Юрий Смоленцев, Брюс. Дважды Герой Советского Союза и командор ордена Св. Сильвестра 
Как я День Победы встретил? В Берлине, конечно!
Фюрера пойманного кому надо сдали – думаете, отпустили нас отсыпаться? Каждому надлежит самый подробный отчет написать – с последующими уточнениями и выявлением расхождений! Документы, что мы захватили (а выгребали из вагона все бумаги и в дикой спешке) – где, и в каком порядке лежали. К итальянским товарищам особых переводчиков приставили, не нас. Успокаивало лишь, что Гитлера с Герингом трясти будут куда круче – мы сейчас отпишемся, и свободны, а из них еще душу вынут, как они готовили страшное преступление против всего человечества.
Главным был тот, на молодого Брежнева похожий – вспомнил я, наконец, его портрет, – еще одна легенда советской разведки, Наум Исаакович Эйтингтон. Он командовал, когда в сороковом Троцкого убили. Нет, к нам у него никаких подозрений не было – но как я понял, главный вопрос был, а тот ли фюрер, не двойник? Решили все же, в первом приближении, что тот самый.
Лючия и через это испытание прошла успешно. И даже с радостью – ее первый вопрос ко мне был после:
– Мой кабальеро, это значит, все окончательно признали меня в твоем отряде?
Галчонок, ну вот скажи, какого черта ты на немку врукопашную бросалась – а если бы она и в тебя шмальнула? Повезло лишь тебе, что ты сбоку стояла, ей повернуться было неудобно, да еще и вправо. А зачем ты ей на полу мордобой устроила – нет, мне не ее жалко, а тебя, если бы она сообразила твой же пистолет у тебя из-за пояса схватить, у нее же руки были свободны, пока ты ее физиономию полировала – опять повезло тебе, что эта Гертруда, или как ее там, падая, долбанулась головой. Я чему тебя учил – ну да, знаю, в первом настоящем бою многое из головы вылетает (так что и то хорошо, что в драку бросилась, а не стояла столбом и не побежала с визгом, и такое случается) – но ты понимаешь, что только чудом там лежать не осталась?
– А каким же был твой первый бой, мой кабальеро?
Галчонок, мне просто повезло, что был очень хороший наставник (наш Андрей Витальевич, что сейчас в Москве заправляет) и гораздо более долгий срок тренировок, когда нужные действия уже в рефлексы вбиваются. Ну и начинал я еще до этой войны, на войне иной, меньшей – но о том рассказать не могу. И то, ты пойми, при всей моей выучке все равно убить могут, нет гарантии стопроцентной. А так как суют нас в самое пекло, даже когда войны нет – то шанс до старости дожить у меня куда меньше, чем у какого-нибудь крестьянина из твоей деревни.
– Так и должно быть – ты ведь рыцарь!
Куда деться, раз сам папа так назвал. Но женщин-рыцарей не бывает! У нас принято, что женщины в строй, это когда война насмерть – иначе же выходит, что мы, мужики, плохо свой воинский долг исполнили. Убьют тебя в следующем бою, не всегда же везет! А я, уж прости, только тебя прикрывать не могу – в бою у каждого своя задача есть! Одно хорошо, войне уже совсем конец – так что поедешь ты, птичка-Лючия, домой, в свою солнечную Италию. Ну а я – на свой Северный флот.
И тут она заплакала. А после сказала твердо:
– Мой кабальеро, но пока мы вместе, ты мой!
Еще целые двое суток нас не трогали! Решали, наверное, куда нас дальше – обратно на юг, где наши Рим должны брать, или… Решили все же на север! В распоряжение штаба Первого Белорусского – в Берлин! Всей группой – мы ладно, а что там минерам-подрывникам делать? Но начальству виднее – будем, значит, «спецгруппой Ставки», как в давно прочитанном романе Конюшевского. У него, кажется, Берлин в сентябре сорок четвертого же брали – ну а мы к маю управимся. Неужели и тут будет – девятого числа?
Прибыли мы двадцать пятого. И весь штурм прокантовались в тылу! Нас по замыслу на Имперскую канцелярию нацеливали – Геббельса живым брать. Нет, постреливали и возле нашего расположения – но даже переодетых шпионов поймать не свезло. Как нам рассказывали, один сержант сразу четверых опознал и задержал! Вообще, гарнизон в Берлине был ну очень пестрый – как и в нашей истории, основную массу полевых войск немцев удалось отрезать и окружить в лесах под Котбусом, к юго-востоку, в городе были ошметки фронтовых частей, пэвэошники, фольксштурм и, главное, предатели, власовцы и бандеровцы! Именно эта сволочь и составляла здесь «последних защитников Рейхстага»! Под самый конец остатки дивизии Буняченко, и Власов с ними, пытались прорваться на запад, далеко не ушли, генерал-предатель точно так же попал в плен, и после был повешен. А бандеровцы, засевшие в здании рейхстага, сдались, после того как наше командование пообещало, что вешать и расстреливать на месте без суда, как обычно поступают с изменниками, их не будут. В плен на общих основаниях – вот только по этому порядку предусмотрено было, что выявленным при фильтрации эсэсовцам, нацистам, предателям и виновным в зверствах положен не лагерь, а расстрел, так что ничего щирые казаки не выиграли, кроме немногих лишних дней жизни.
А Геббельс самоубился. Вместе с семьей, как и в нашей истории. И приказал поступить так же всем берлинцам: «лучше быть мертвым, чем под Советами». Только это был уже перебор – услышав такое, из немцев будто стержень выпал, сдача в плен солдат вермахта приняла массовый характер. Лишь эсэсовцы и предатели, из наиболее фанатичных, пытались бежать из Берлина на запад – даже спрятаться здесь им не светило, поскольку бандеровцы и власовцы умудрились даже здесь в последние дни устроить немецкий погром с грабежом – так что население Берлина с большой охотой сдавало не успевших удрать в нашу комендатуру. В целом же город был не столько разрушен, как буквально пропах смертью – трупов было очень много, как болтающихся на фонарях, балконах, деревьях, так и валяющихся под стенами, рабочие команды из пленных фрицев не успевали убирать. Это были все немцы – наших похоронили с почестями под курганом в Трептов-парке, где после встанет статуя советскому Солдату-освободителю. Собирать же дохлых фрицев руки не доходили, тем более что много было казненных еще в начале осады, по приговору эсэсовских трибуналов. Но жизнь налаживалась – помню, что уже четвертого мая в городе начали работать коммунальные службы, немцы вместе с нашими саперами восстанавливали коммуникации, электричество и водопровод, в некоторых кварталах даже появилось освещение. А кормились берлинцы в основном из наших полевых кухонь, выстаивая долгие очереди с мисками и котелками.
Тридцатого апреля погиб Скунс, Серега Куницын, ленинградец, из «пираний» самого первого набора. Он был с нами с ноября сорок второго, когда мы плыли через Неву брать Восьмую ГРЭС. Днепр прошел, Петсамо, Вислу, освобождение папы и захват фюрера – и чуть не дожил до Победы. И погиб глупо…
Помню, как я еще зимой, до Италии, был на «семинаре по обмену опытом» будущих «штурмовиков». Не тех тварей и мразей, что присвоили себе в нацистской партии это имя – а настоящих, кому положено малыми группами, на острие атаки, прогрызать эшелонированную оборону. «Спецы» почти со всех родов войск – здесь, почти инстинктивно, своим подобием спецназа обзаводились многие виды войск и мало-мальски значимые учреждения. Даже железнодорожникам приходилось решать вопросы борьбы с минами на рельсах и около – и думать, как бороться с небольшими отрядами снайперов и пулеметчиков. Так что были там ребята и из НКПС – причем не самые худшие. Ну и конечно, морская пехота, батальонная разведка, бывшие партизаны (переформированные в войска НКВД, очищающие нашу землю от всякой «лесной» мрази), даже связисты и снабженцы. Как вам: особый противодиверсионный взвод в корпусном батальоне связи! Даже с «испанцами» довелось встретиться, язык наконец вспомнить. Пока на фронте было затишье – мы учились друг у друга и учили друг друга. Точнее, брат – брата…
Господи… «Плохая им досталась доля, немногие вернулись с поля». Я не большой любитель поэзии, но еще застал то время, когда уж пару вещей Лермонтова средний школьник вроде меня учил. На импровизированных лекциях и семинарах, на стрельбище, в импровизированном спортзале и на полигоне типа «дома убийц», подобие которого уже вводит в оборот САС – думалось мне только об одном. Только бы побольше этих ребят, да и девчат тоже (снайперш, медсестер, радисток) дожило до мирных времен, завело детей, которые в свою очередь когда-нибудь тоже… Только бы побольше осталось в живых тех, кто станет в будущем гениальным ученым, толковым инженером, талантливым писателем. Да хоть спортсменом! Поди теперь угадай, родятся ли вообще Лев Яшин, Эдуард Стрельцов, Олег Блохин, Арвидас Сабонис, Владимир Ткаченко? А если родятся – станут ли теми, кем стали в нашем будущем-прошлом?
И что мы могли подсказать эти крепким, битым жизнью мужикам, попавшим в «особые подразделения» с фронта такой войны? Все наше превосходство двадцать первого века – это тот опыт, который они же получили, осмыслили и передали тем, кто в забытых уже годах учил и натаскивал нас. Можно и нужно выделываться перед зелеными салагами, которые должны быть уверены, что их командир и наставник – царь и бог, и если сделаешь, как он, тебя не убьют. Но с этими ребятами мы были на равных – даже в спарринге мне пару раз влепляли качественно, в реале был бы я как минимум «трехсотый». Так что из «моих» лекций на тему «Оптимальные действия штурмовых групп в городских условиях» – впереди была Германия, и мы ждали, что бои будут яростные, как Будапешт, Бреслау, Берлин нашей истории – на собственно тактику уходило где-то две трети отведенных мне часов. Зато мы превосходили местных товарищей в сволочизме и безжалостности, которой нас научило наше подлое время. Видите дырку – бросьте гранату. Не посылайте человека туда, куда можно послать пулю. Вы уже победили в этой войне – вам теперь осталось только выжить. Видите немца, поднявшего руки, идущего сдаваться – немедленно стреляйте, если хоть что-то показалось подозрительным. Стреляйте на подозрительный звук, не заходите в закрытую комнату, не высадив в нее рожок из ППС, и святой ленин вас, придурков, упаси верить в дружбу народов. Она будет когда-нибудь потом – а пока знайте: тут все мечтают вас убить. От мала до велика. Дайте им шанс – они убьют. Потому – никаких шансов врагу. Стреляйте первыми. Потом, после войны, будет другое время – но не сейчас.
Даже эти, прошедшие самый ад войны, казалось бы озлобившиеся, рано повзрослевшие парни и девчата – они очень плохо понимали такое. Уже после, в Италии, лично наш «жандарм», наблюдая, как и чему я обучаю гарибальдийцев, резко сказал мне наедине:
– Ты, придурок, хотя бы иногда думай, кому, когда и как что-то говоришь.
Тогда я этого не понимал. Но сейчас, в самом конце жизни – наверное, стоит признаться, что и я был среди тех, кто сеял зло. С самыми лучшими намерениями, желая спасти своих братьев по оружию – но тем не менее. Уверен, кто-то из моих «студентов» именно так и действовал – сперва в Берлине, потом в той же Италии, в необъявленной и вечной войне с бандитами и фашистскими недобитками, потом – в Китае, Африке, на Ближнем Востоке и черт знает где еще. Сначала стреляй – после будем разбираться.
В тот день нам нужно было всего лишь проверить пару домов. Нас не ставили на линию атаки – но в квартале, где мы расположились, иногда постреливали. Даже не снайперы, потому что обычно не попадали. Подозрительная дырка, ход в подвал – как уже много раз бывало, действия отработаны, «сейчас разберемся и пойдем обедать». Первым делом туда гранату, кто не спрятался, мы не виноваты. Даже шик был, рычаг отпустить, произнести «двадцать один» – это минус одна секунда, и тогда лишь кидать – мы все равно за стеной, а у немцев меньше времени, чтобы лечь. Валька шел первым, он кидает, за ним Скунс, прикрывает. Запал шипит уже – и тут в дырке показывается киндер лет восьми.
А «фенька» уже целую секунду в руке, еще через три рванет. Валька и сообразил, крикнул Сереге:
– Ложись! – гранату в угол двора, со всей силы, успел еще киндера пихнуть в подвал и сам рыбкой за кучу кирпича. Все сделал грамотно, я от соседнего дома видел. И Скунс тоже ворон не ловил, залег. Валька цел, немцы тоже (там в подвале целое семейство гражданских сидело, наружу нос боялись высунуть – «русские варвары» убьют). А Сереге Куницыну всего один осколок – в голову.
Разбирательства не было – всем все было ясно. И лежит сейчас наш Серега в Трептов-парке навеки под монументом. Цветы каждый год, девятого мая. День Победы здесь тоже девятое – и, наверное, не случайность, знал ведь товарищ Сталин, на какую дату подписание капитуляции немцам назначать! Ну а для меня лично, для всех нас, кто «из будущего», этот день был не конечной станцией, а промежуточной остановкой – знали мы, что не будет нам вечного мира! Снятся ли мне сейчас, уже на старости, кошмарные сны? Редко. Все мы – и те, кто пришел из будущего, и те, кто шел в новое будущее вместе с нами (как тот же «пиранья» Костя Мазур, до сих пор вроде бы не осчастлививший царство Нептуна своим визитом), повидали предостаточно дерьма и крови, чтобы не страдать выдумками подсознания. Нам и наяву хватало приключений. Знаете, как говаривал один джедай в некой выдуманной, но очень реалистичной книге: «Там, во сне, в сражении я все делаю правильно. В свой кошмар я попадаю, когда просыпаюсь».
Да, в этой реальности мы прошли не пол-Европы, а две трети ее. И обрели совершенно неожиданных союзников. Тогда из Берлина нас вдруг вызвали обратно в Италию: «дело политическое, товарищ Смоленцев», поскольку отношения с Католической церковью для СССР сейчас очень важны – оказалось, не забыл папа свое обещание, когда назвал меня «рыцарем» и сказал про награду. Орден Святого Сильвестра – всем, кто фюрера брал, четвертая, рыцарская степень, а кто из нашей команды еще и папу с острова вытаскивал, тем третья, командорская. Лазарев тоже «рыцаря» получил. И Лючия тоже стала «рыцарем», вернее «дамой». Ну, а что после было…
– Ради укрепления дружбы между СССР и Италией, Советское правительство положительно отнесется к браку между вами, товарищ Смоленцев, и Лючией Винченцо, при условии принятия ею советского гражданства.
Сам товарищ Сталин узнав, посмеялся и дал «добро». Сказал мне Мехлис, в присутствии папы и всех наших. Что, без меня меня женили уже? А Лючия, это услышав, сияет, как орденский крест на ее груди! Ну и что мне оставалось делать?
Так и получил я тогда – официальное звание «рыцаря», еще жену, с которой мы уже сколько лет (трое сыновей, две дочери, скоро и внуки будут), и еще от наших майорские погоны и второго Героя. Но недолгим был праздник – уже через неделю вылетели мы к новому месту службы. И завертелось…
Что было страшней, Отечественная война или то, во что мы вляпались после? Даже не со всеми этими конфликтами на половине шарика – это дело знакомое и где-то даже житейское. Наша земля, с которой мы так удачно (для всех нас… а вот для этого мира – вопрос, знаете ли) провалились в 1942-й – тоже та еще райская куща.
Перестройка СССР после войны – вот что стало настоящим кошмаром. Перестройка реальная, не тот фарс из наших времен. Очень многое, что потом, в годы горбачевской перестройки, все сильнее и сильнее портило жизнь Советскому Союзу – оно уже либо сложилось, либо начинало складываться в те самые годы, куда угораздило попасть нам. Начинало… но к счастью, не сложилось окончательно. И к счастью – как раз сейчас было с этим кому побороться. Я не одного товарища Сталина имею в виду. В том мире один автор-детективщик, бывший военный, прошедший первую Чечню – хорошо написал, что планы составляют мудрые генералы… но как все на самом деле будет реализовано, зависит только от солдат и офицеров помладше.
Но главным я считаю даже не то, что мы чуточку помогли переиграть Великую Отечественную. Без нас бы выиграли, как в той истории – и на победителей я насмотрелся! Делать из этих людей гвозди – сущее расточительство, из них и космические корабли делать не стоит. Самое главное – что в этой войне сложилось настоящее боевое братство самых разных национальностей. Сложилась, если хотите, мафия – в том смысле, что семья. Появилась весьма многочисленная прослойка тех, кто ставил своих боевых братьев выше клановых и родовых понятий.
И вот то, что таких людей выжило чуточку больше, чем в нашей Отечественной – наверное, самая главная заслуга нашего экипажа. И конечно, всех тех, кто нашу информацию принял и реализовал – мы-то сами по себе ни черта не сделали бы, так, утопили бы несколько водоплавающих железяк. После ведь было по-настоящему страшно – и плюньте в лицо тому, кто пишет книги про «попаданцев», одним махом крутящим колесо истории! Столкнувшись с тем, что началось в СССР после, мы впервые поняли, что не такие уж мы в этом мире крутые и всезнающие.
Средняя Азия. Прекрасная, благословенная Средняя Азия, где при толковой мелиорации можно снимать пару урожаев невероятно вкусных фруктов в год, где растет «белое золото» – хлопок, так нужный и в мирной, и в военной промышленности, где в земле лежит так много нужных элементов таблицы Менделеева. Проклятая и ненавистная Средняя Азия, где эта самая земля потребует от тебя полностью выложиться, прежде чем поделится своими сокровищами. Где революция, а потом и Гражданская война – изменили так мало… В той же соседней (всего-то через Каспий) Грузии еще в 30-х коммунисты считали нормальным наниматься прислугой к якобы бывшим князьям. Там все четко знали, что жить в нищете и прислуживании своим баям – это нормально. И не было никакой законности, кроме слов местных «аристократов». Помесь омерты, итальянского заговора молчания, и самой дикой средневековщины вроде работорговли и многоженства.
Формально война с этим началась еще до окончания Великой Отечественной – когда Сталин решил радикально перекроить республиканское устройство СССР. А фактически – изменения начались только после того, как в Ташкент, Бухару, Самарканд, Термез, Грозный, Тбилиси, Баку вернулись опаленные войной люди. Которые сказали «хватит!» – и лоб в лоб, кость в кость схлестнулись с прежним миропорядком.
Они стали самыми верными союзниками «инквизиции» Пономаренко – и сколько же их полегло в этой войне с дикостью Средневековья. Некоторые из наших тоже не вернулись с этого «третьего фронта». Мы были очень хорошими боевиками, очень, но конспирации нас почти не учили – это нам просто никогда не было нужно. Кое-что мы усвоили на фронтах Отечественной – но выдать себя за своего на улицах даже многонационального и многоликого Ташкента никто бы из нас не смог. Сейчас, после стольких лет, я понимаю, что по большому счету это их заслуга, что на территории СССР, уж извините за тавтологию, сейчас существует только СССР. Их, а не наша. Если бы в Грозном в сорок седьмом с нами не было Ильяса, «противотанкиста» с Южного фронта – черта с два мы вообще живыми бы остались, молчу уж про задание. Как и в Самарканде в сорок девятом – без улыбчивых близнецов, называвших себя Али и Олли (надо думать, кто-то из этих узбеков, земля им пухом, пересекался с союзниками, оттуда имечко и подхватил), лежать бы мне, и еще кое-кому, в безвестной могиле. А Львов в пятьдесят пятом (напомню, что нет в этом Союзе Украинской ССР), такой нарыв там вскрыли, благодаря старшине Степанюку (тот самый, с которого монумент в Берлине лепили, на дембеле после войны не усидел) и главстаршине Сергею Тюленеву (тоже тот самый, из «молодогвардейцев», которые в этой истории все живые, наши в Краснодон на три месяца раньше вошли), его наш контр-адмирал Большаков (в советской морской пехоте здесь столь же почитаем, как был дядя Вася в ВДВ там) лично в «инквизицию» рекомендовал. И даже в Белоруссии были этакие тихие омуты с прилагающимися чертями. Низкий поклон Косте Мазуру, которого таки прозвали «пираньей» (в кругу посвященных, в который его все-таки допустили со временем, ходило также прозвище «Костик из будущего») – мы-то просто выполняли очередное задание, а вот он бился вдобавок еще и за свою малую родину. И славно бился.
Слышал, даже нашей «адмиральше» очень прилично прилетело в Ташкенте, дошло до реанимации. А ведь по идее, она к тому времени давно уже должна была из штабов командовать, с высокого холма руководящие указания раздавать. Черт, ведь на волоске же иногда все висело…
Получилось у нас не всё. Более того, психолог (точнее уж – психиатр) нашей команды, все свои силы и свою печень положивший на поддержание нас в нормальном тонусе, добрую четверть всех «лечащих» диалогов сводил к одному, очень простому пункту. Речь у старины Лыкова (любителями Бушкова быстро покрещенного Лымарем – а что, похож очень) выглядела примерно так (обычные среди армеутов матюги опустим, а саму речь чуточку облагородим):
– Ребята. Вы не спринтеры, вы – стайеры. И те, кто придет за вами – тоже. Вы что, хотите победить все зло подряд за следующую пятилетку? А пятилетку желательно в три года? Хрен вам всем. Работы хватит и вашим детям, и внукам, и даже правнукам кое-что перепадет. И кстати, орлы вы мои водоплавающие и акулы летающие, – обязательно озаботьтесь этим вопросом. Семья, товарищи – это святое. Что значит, «поповские байки»? Товарищ Сергеев, вы, конечно, коммунист, но вы Бога-то побойтесь!

И снова 1944 год, 9 мая, Копенгаген 
Скромно одетый господин в очках, протянувший таможеннику билет на паром до Мальме, не привлек ничьего внимания. Хотя война завершалась (по слухам, немцы в Ганновере уже подписали капитуляцию, или вот-вот подпишут), нейтральная Швеция казалась куда более безопасным местом для всех. И конечно, более сытым.
– Цель вашей поездки, герр Фихте? – спросил шведский таможенник (поскольку паром уже считался территорией Шведского королевства). – Кстати, вы немец?
– Подданный Дании, – ответил пассажир, – родители были уроженцами Шлезвига. Еду в Стокгольм по служебным делам.
Где достойный герр служит, было ясно из его бумаг. Какой-то клерк среднего звена валенберговской конторы. В его саквояже, кроме туалетных принадлежностей и смены белья, не было ни ценностей, ни валюты, что обычно стремились взять с собой беглецы – лишь какие-то документы с цифрами, украшенные валенберговской печатью. Что ж, всем, и таможне, было известно, что фирма Валенберга, помимо благой цели спасения евреев от нацистского истребления, занималась еще и поставкой в Еврорейх потребительских товаров из нейтральных стран, и даже из Англии и США – конечно, выручка шла исключительно на помощь бедным и беглым евреям, но умные люди ведь все понимают! А война вовсе не отменяет долгов за товар или обязательств его поставить – так что отправка наиболее ценных бумаг в центральный офис не по почте, а с доверенным курьером выглядела вполне оправданной, и шведских законов никак не нарушала! Браунинг в кармане пассажира формально был под запретом – но ведь время сейчас очень неспокойное! Что стоит поступок русских – «в знак доброй воли» депортировать в Швецию взятых в плен «добровольцев», служивших в армии Еврорейха! Когда очень уважаемые газеты пишут, что эти люди на самом деле были преступниками – ворами, бандитами, убийцами, грабителями! И прежде не отличаясь законопослушностью, после службы в ваффен СС, они стали настолько оголтелыми головорезами, что не могут жить, никого не убивая – и целых три тысячи этих чудовищ уже находятся в Швеции. Боже, куда катится мир! Так что позволим этому господину, вполне мирного вида, иметь при себе оружие для самозащиты.
Человек занял место в каюте. Идея взять документы служащего конторы, а не обычный валенберговский паспорт, оказалась удачной. Проклятый швед роздал в Европе столько своих «Sweden-Pass», что наличие их у каждого сколько-нибудь значимого чина в рейхе стало секретом Полишинеля даже для обывателей, не говоря уже о разведках и полициях! И теперь шведы требуют от всех въезжающих по этим паспортам, страшно сказать, продемонстрировать факт обрезания! И заносят имена в особый реестр, на полицейском контроле. А служащий компании, судя по отметкам в бумагах, уже не раз совершающий подобные вояжи, это совсем другое дело!
И слава богу, таможенник не обратился ко мне на датском! Язык не то чтобы труден, но произношение очень оригинальное – как сказал один человек, если бы жо… умела разговаривать, она говорила бы по-датски. Впрочем, роль датского подданного – это лишь до Стокгольма, а может, и меньше. За подкладкой саквояжа есть документы совсем на другое имя и национальность. И лишь шелупонь возит деньги и ценности, когда есть банковские счета. На текущие расходы, например, открыт в стокгольмском банке «на предъявителя», и список в бумагах, которые этот осел принял за мирную бухгалтерию. Стоящую миллиарды – здесь хорошая доля от того, что награбил весь Еврорейх, и не только золото и валюта, но и произведения искусства, и компрометирующие бумаги, за которые иные из богатых и влиятельных личностей хорошо заплатят, и техдокументация на всякие интересные вещи, за которые тоже могут много дать. Все это лежало в сейфах швейцарских, шведских (и даже французских, голландских, бельгийских – вряд ли победители не станут уважать частную собственность, никак не связанную с рейхом) банков. А счета, пароли, вся информация – здесь!
Генрих Гиммлер впервые позволил себе улыбнуться. Будущее уже не казалось столь мрачным – когда у тебя в кармане состояние больше, чем у Морганов и Дюпонов. Ну а Германия – что ж, жизнь не кончается с гибелью рейха!

Вместо эпилога 

Москва, Кремль. Вечер 9 мая 1944 года 

Уходят тяжелые годы,
Трудное время войны.
За ними другие приходят.
Они будут тоже трудны.

Иосиф Виссарионович Сталин захлопнул крышку ноутбука. Идиотская песенка из фильма, просмотренного вчера, крутилась в голове. Час назад отгремел праздничный салют – ликующий народ с улиц не разошелся, наверное, и сейчас.
«А нам надо готовиться уже к будущим войнам. Не обязательно „горячим“, или как там на Западе говорят, warwar. Но и к ним тоже – если почуют слабину, нападут!
Надо признать, США очень опасный противник. Не тупой буржуй, стоящий с дубинкой над несчастным пролетарием – нельзя недооценивать врага! Американский проект есть – динамичный, гибкий, умеющий мобилизовать свои ресурсы и умы. Общество с мощным зарядом энергии, нацеленное на идеал и через протестантскую этику непротиворечиво связавшее это движение с капиталом. Умеющее отвечать на любой вызов и воздействовать не одной грубой силой, как рейх, а при необходимости притворяться другом, действовать исподволь. «Мы – френдз», но всегда иметь главной целью твое ослабление, ну а потом… Поинтересуйтесь историей их индейцев, теперь они хотят распространить это на весь мир!
Но мы можем победить! Основа мощи США – их промышленность, экономика. Так по данным потомков, если брать отношение нашего валового продукта к их, то мы догоняли, и быстро, с десяти процентов в 1945-м до почти половины в 1970-м! Если бы не наши собственные внутренние проблемы, завершившиеся перестройкой, черт возьми!
Два года назад, ознакомившись с информацией из будущего, Сталин решил, что гниение бурно разовьется уже после его, Сталина, смерти. Как же он ошибался! Более внимательно прочтя все документы, и читая доклады с мест, полученные уже здесь, распорядился «разобраться и проверить»! Пока лишь взглянуть, не бить сплеча.
Многотысячная сеть потребительских кооперативов и артелей на Украине, созданная еще под немцами – и под контролем бандеровцев сейчас! Не только на Западной, но и на Восточной: в одном лишь Киеве насчитали 643 потребительских и 28 производственных кооперативов, 48 районных потребительских обществ, в Харькове таковых 150 – и агентура, и экономический фундамент! Один из создателей этой сети, некто Перевергун, кадр еще с петлюровских времен, замеченный как активный член УПА, сейчас занимает высокий пост в Киеве и числится «жертвой фашизма»! А Кавалеридзе, при немцах отвечавший за культуру в киевской управе (ясно, что он нашим советским людям внушал, что «честность, прилежание и покорность немцам являются Божьей заповедью»), не только не был репрессирован, но и там, в иной истории, умер народным артистом УССР… ну это мы исправим, а сколько еще таких?! Что начнется в 1946 году, когда подобная мразь централизованно, по директиве (сейчас это лишь самодеятельность!) активно полезет в местные органы власти, партийные комитеты, милицию и прокуратуру! Возникнет то, что на Западе назвали бы «мафией» – классический симбиоз теневой экономики, власти и бандитов – и это отнюдь не будет изжито с разгромом схроновых боевиков! Больше того, читая про разгром бандеровщины, Сталин несколько раз натыкался на упоминания, что от лесных банд нити шли наверх, но расследовать это госбезопасности было запрещено приказом свыше! Павшую схроновую пехоту быстро заменили местным криминалом, денежные потоки переключили на себя, но и об идее самостийности не забыли – как вышло, что в Львовском и Черновицком университетах (разрешено преподавание на украинском) открыто говорили об «украинской государственности», сохранив тем самым традицию, идею, тотчас же расцветшую пышным цветом сразу после 1991 года?
Даже прибалтийские «лесные» не были настолько опасны – во-первых, там было все более открыто, никто не надевал маску «борцов с немцами», а потому гораздо больший процент врагов угодил под раздачу при освобождении, с явными предателями не церемонились. Во-вторых, там не было столь мощной экономической основы. Конечно, «лесные» облагали данью владельцев хуторов, но системы не возникло. В-третьих, там все локализовалось Прибалтикой, а бандеровский спрут тянул щупальца даже в русские земли – повсюду, где украинцев воспринимали как своих. И прибалтийская мразь, в отличие от западноукраинской, реально была раздавлена – но ожила, когда домой стали возвращаться отсидевшие и амнистированные, а особенно в перестройку, привлекшую из-за рубежа откровенных врагов.
А национализм в Казахстане и Средней Азии, в те же годы оставшийся незамеченным – списанный на уголовщину, хотя русских там били и грабили под политическими лозунгами? «Первые межэтнические конфликты, произошедшие в послевоенные годы, были связаны с программой освоения целины, когда в Казахскую ССР было переселено около шести миллионов русских и украинцев из РСФСР и УССР. Что создало значительный демографический перекос населения, усилил конкуренцию на рынке труда и жилья. Изъятие земель для целины лишило казахское население возможности заниматься традиционно пастбищным скотоводством, что привело к значительному ухудшению их материального положения. Однако межэтнические конфликты правоохранительными органами на местах были квалифицированы как совершение уголовных преступлений большой группой лиц или массовое хулиганство и широко в средствах массовой информации не освещалась. Власти старались скрыть от общественности подобные факты». Целиноградские беспорядки 1979 года, прямо организованные республиканскими властями. И еще, и еще… а корень у всего один!
Это не пережитки прошлого! А «советский» национализм, возникший уже в наше время… формирующийся сейчас! Когда нацэлита на местах, вообразив себя удельными князьками, подгребает под себя товарно-денежную массу и реальную власть. Да ведь и бандеровщина – это не «обломки старого», а побочный плод нашего революционного движения, лишь с националистическим уклоном – того же сорта, что и Бунд, армянские дашнаки, азербайджанские мусаватисты или иные басмаческие «ханы» и «эмиры» – переродившееся уже в 1920-е из социализма в национал-социализм. И он, Сталин, этому способствовал, что территория Донбасса была ошибочно включена в состав УССР. Это еще ничего, как включили так, и вернули – но ведь и проводили принудительную украинизацию, запрещали в Мариуполе, Донецке, Ворошиловграде русский язык и заставляли госслужащих ходить в вышиванках Из-за веры, что любое национальное развитие во благо!
Да, следует признать – раннебольшевистская «ленинская» национальная политика была ошибкой. И, наверное, главной бедой было, что во власть полезли левацкие авантюристы, карьеристы, а то и откровенная сволочь – причем нередко из прежних элит, которым ставили гораздо меньше преград в 20-е, по сравнению со старой русской элитой, угнетенные же народы! Люди молодые, энергичные (того же типа, как Чингисхан, по Льву Гумилеву), легко делали успешную советскую карьеру, внутри оставаясь «восточными большими людьми». Как, например, Нуритдин Мухитдинов – в 50-е Первый в Узбекистане, которого даже Хрущев на XXII съезде с трибуны обвинил в «байских привычках, насаждении узбекской групповщины, никчемном руководстве и плохом воспитании как члена партии». Согнали его с поста… и в Центральный аппарат, в Москву! «Возьмите у граждан брак и выдайте им другой». Стоит ли после удивляться «рашидовскому» делу?
А ведь «к шестнадцати гербам гербы добавятся другие». Семнадцати – Карелию в АССР уже разжаловали, зато Монголия и Тыва вошли. А еще Синьцзян на очереди, наш «сухэ-батор» там копытом бьет, товарища Мао слушать не желает, хочет прямо в СССР, а себя лично – в ВКП(б). И ведь придется взять – зная, что там в недрах, и что такое маоизм – вот только там до черта горючего материала, масса бежавших и в 1916-м, когда царские каратели бунт Амангельды Иманова давили, и в 1934-м, уже от нас. И пускать туда «нацинтеллегенцию» левацкого образца – все равно что щуку в пруд, учить ведь будут: «Русских бей»! Да еще там британские консульства, в Кашгаре, Кульдже, Урумчи. «Афганистан» не получим за тридцать лет до того?
Что ж, большевики умеют признавать свои ошибки. Вернее, уточнять, с учетом текущего момента. Если не может быть абсолютной свободы для личности, которая тогда станет свободой убивать и грабить – то отчего это должно допускаться для наций? Если вы хотите вступить в общность СССР, то развивать и поддерживать надлежит лишь то, что не вредит СССР. Не нравится – скатертью дорога, мы никого к себе не тянем. Это – лишь для нововступающих. А с теми, кто уже – будем разбираться.
В конце концов, любых бандитов можно раздавить. Создать, как в той истории, «специальные моторизованные части милиции» на бронетехнике, местной власти не подчиненные, жестко нацеленные на противодействие любым бандформированиям; спецотряд «Кобальт» в Средней Азии, поисково-ликвидационные моторизованные группы в Сибири («обнаружить, уничтожить» – на месте, без всякого суда, беглых зеков и мелкие бандгруппы). Сформировать такое можно и сейчас, зачем ждать десять лет – взяв личный состав из СМЕРШа, чтобы не раздевать территориалов. Но что делать с верхушкой, которая уже недовольна нацреформами, из ССР в АССР – не на местах, а здесь, в Москве? Пока лишь глухой ропот, никакой «Болотной», боже упаси – но было даже при моей жизни как минимум два случая (нашел с информации потомков), когда я должен был уступить. Солидарное лишение поддержки военными в одном случае и партийными группами во втором. Вызвать аналогичную реакцию внутрипатрийная группа попробовать может, вполне! Не говоря уже о том, что убить еще проще – если правду написали в том документе (кому еще доведется читать отчет о вскрытии собственного тела!), что отравили меня тогда? И ведь наверняка заклятые союзники к этому руку приложат, и недовольных будет много! Даже Бушков пишет, что моя смерть была прямо вызвана тем, что вся партийная верхушка почуяла угрозу. Он, конечно, писатель – но ведь и в других документах подтверждение есть!»
Сталин хищно ухмыльнулся. Покрутил в руке пустую трубку – к своему здоровью, в свете будущих событий, следовало относиться предельно бережно! Все же тогда он расслабился, отпустил поводья, поверил, старый дурак, что дальше по накатанной пойдет. Не дождетесь теперь! Ну а враги, что здесь, за рубежом, что в будущем, может быть и нашем, будут кричать про «кровавых опричников, уничтожавших светочи культуры», там журналы «Звезда» и «Ленинград», здесь, например, западноукраинские университеты – так пускай клевещут, на то они и враги!
«Пожалуй, на Лаврентия положиться можно. Не дурак – знает и понимает, что без меня долго не проживет. И в своих нацзаблуждениях искренне раскаивается. Но вот про кое-кого из его ставленников на местах этого сказать нельзя – будем разбираться!
А у Бронзового Солдата, что встанет в Берлине, будет все же не меч, а АК. Поскольку теперь мы смотрим не назад, а вперед. Было там у товарища Сталина такое заблуждение, что история подходит к своему завершению, совершенству – коммунизму. Зря.
Лишние десять лет. Прожить бы еще, не до пятьдесят, а до шестьдесят третьего. Чтобы выиграть последний бой – самый важный в своей жизни. А после пусть кладут в Мавзолей, или предают забвению – это пустяки. Если успею исправить ошибки, допущенные в Советском проекте и видимые мне сейчас.
США пока еще друг, по крайней мере при живом Рузвельте. А максимум – пока Япония не будет разбита. А вот от британцев уже следует ждать активной игры против – УСО ведь так и не расформировано, интересно, против кого? Ответ очевиден.
Война завершилась? Война лишь начинается! И если враг этого еще не понял, считает, что может плести козни в тишине – ему же хуже!»